Марина и Сергей Дяченко Генри Лайон Олди Андрей Валентинов 
Пентакль

Текст предоставлен издательством «Эксмо»
«Пентакль»: Эксмо; Москва; 2007
ISBN 5-699-20344-3
Аннотация

Ведьма работает в парикмахерской. Черт сидит за компьютером, упырь – председатель колхоза. По ночам на старом кладбище некий Велиар устраивает для местных обитателей бои без правил. На таинственном базаре вещи продают и покупают людей. Заново расцветает панская орхидея, окутывая душным ароматом молоденькую учительницу биологии. Палит из «маузера» в бесов товарищ Химерный, мраморная Венера в парке навешает искателей древнего клада. Единство места (Украина с ее городами, хуторами и местечками), единство времени (XX век-«волкодав») и, наконец, единство действия – взаимодействия пяти авторов. Спустя пять лет после выхода знаменитого «Рубежа» они снова сошлись вместе – Генри Лайон Олди, Андрей Валентинов, а также Марина и Сергей Дяченко, – чтобы создать «Пентакль», цикл из тридцати рассказов.
В дорогу, читатель! Встречаемся в полночь – возле разрушенной церкви. Или утром под часами на главной площади. Или в полдень у старой мельницы.

Андрей Валентинов, Генри Лайон Олди, Марина и Сергей Дяченко
Пентакль

Доброжелательные люди – не предметы для искусства.
С. Т. Аксаков

Зачем выпрыгивать в окно, когда проще перевернуть мебель?

Окна здесь не мыли с прошлого века. Мебель тоже не меняли – столы из белого пластика, высокие седалища типа «сядь-и-дрожи», древний кофейный автомат, встретивший нас недовольным гудением. Портрет Николая Васильевича Гоголя на пузырчатой от краски стене был явно вырезан из юбилейного «Огонька» тридцатилетней давности. Рядом кнопками – две сверху, одна внизу – прикрепили фотографию: в лучах рассвета сияла рубиновая звезда, водруженная на шпиль. Звезду чья-то веселая рука, вооружившись углем или черным фломастером, заключила в извилистый круг. Пожалуй, геометр-любитель перед работой изрядно хлебнул горькой.
Звезда в круге.
Пентакль.
Ушедший Век-Волкодав все еще держался в этом странном кафе, куда мы, пятеро, завернули, спасаясь от внезапного дождя. Цеплялся за жизнь всеми годами – когтями, зубами, щербатыми и сточенными от старости, в особенности последними двумя-тремя десятками. Бармен, обеспечив каждого чашкой напитка, пахнущего горелой резиной, удалился. Спина бармена излучала гордость, достойную венецианского мавра: сделал дело – гуляй смело!..
Тихо. Пусто. Двадцатый век.
Прошлое.

– Луиджи Пиранделло, нобелевский лауреат. «Шесть персонажей ищут автора».
– С точностью до наоборот. Авторы ищут персонажей.
– Шестеро? Ты себя за двоих посчитал?
– Смею напомнить, ничем хорошим у Пиранделло эти поиски не кончились. «Видимость! Реальность! Игра! Смерть! Идите вы все к черту! Свет! Дайте свет!..»
– А портрет Гоголя – знак, между прочим! Даже перст – указующий.
– Ага… и нос тоже. Указующий.
– На что? На малороссийскую экзотику? На гоголь-моголь с горилкой-морилкой?
– Новый Миргород?
– А что?
– А ничего…

На улице лил дождь. Прохожие спасались под зонтами, под козырьками подъездов, в арках дворов. Портрет классика смотрел мимо нас в залитое водой окно. Классик упрямо воротил длинный нос от рубинового пентакля. Горчил кофе. Ненаписанная книга Вием стояла на пороге. Поднимите мне веки…
Поднимите мне век.
Двадцатый.

– Ловим героев, а в полночь встречаемся у разрушенной церкви и докладываем об успехах?
– Ведьма работает в парикмахерской? Черт сидит за компьютером? Упырь – председатель колхоза? Гоголевской Малороссии давно нет.
– Если ищешь чего-то необычного, можно выпрыгнуть в окошко. А можно просто перевернуть мебель. Так сказал Лир.
– Король?
– Король. Эдвард Лир, король нонсенса.

Тишина пустого кафе, тишина ушедшего века, века железа и пластика, ничем не похожего на времена патриархальной Диканьки. Все по-другому, все иначе.
Дождь. Кофе оставалось на самом донышке.
Портрет скептически молчал.

– Между прочим, для Гоголя Миргород – не символ глухой провинции, как в учебнике написано. Для него он – Мир-город, средоточие всего, что есть на свете.
– «Мир-город» – так раньше переводили название «Иерусалим». Все вспоминают Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича с их лужей, но в «Миргород» входит и эпический «Тарас Бульба».
– Ну, лужа – это центр стабильности! Эстафета веков!
– Сейчас на месте той лужи – пруд с лебедями. Источник миргородской целебной воды! Иван Иванович с Иваном Никифоровичем по золоту ходили. Вот вам и разница.
– А дождь, между прочим, кончился. Пошли?

Чашки с легким стуком опустились на пластик.
Пошли? Пошли!
Встречаемся в полночь – возле разрушенной церкви. Или утром под часами на главной площади. Или в полдень у старой мельницы.
Легко стукнула дверь.

– Сочинители! – вздохнул бармен, соткавшись прямо из воздуха, пропахшего горелым кофе. – Наворотят мудростей! Разве что пан ректор Киевского университета ихние выкрутасы разберет, и тот небось в затылке лысом не раз, не два почешет!
– Какие ведьмы в наше просвещенное время? – согласился кофейник. – Какие черти? Писали бы лучше про драконов, про баронов… Мебель, понимаешь, им переверни!
Белый стол поднял ножку и почесался. В идее перевернуться было что-то привлекательное. Но спорить с бывалым кофейником он не решился.
– А все-таки что ни говори, как ни верти, – Портрет задумался, степенно кивнул, – а все-таки разное в мире бывает. Редко, но бывает!
И не выдержал: скосил левый глаз на пентакль.
Словно боялся, что две верхние кнопки отвалятся и звезда в круге перевернется вверх тормашками, как мебель у короля нонсенса. Тогда хоть в окошко прыгай…

Зачем выпрыгивать в окно, если любой этаж – первый?!

Пентакль упрямцев
I

Когда пентаграммы, иначе – пентакли,
Закружат дома в безымянном спектакле
И демоны освободятся – не так ли? —
То вздрогнет асфальт под ногой.

И пух тополиный – волокнами пакли,
И с бурсы хохочет угодник Ираклий,
И глотка охрипла, и веки набрякли…
Ты – нынешний?
Прошлый?
Другой?!

Пройдись не спеша от угла до угла,
Дождись, пока в сердце вонзится игла.

Баштан

Хата была очень стара. За десятки лет соломенная кровля поросла мхом, а плетенный из лозы дымарь кое-где разрушился, и потому дым шел не только сверху, но и валил из прорех. Никого это не печалило. Хату белили каждый год перед Пасхой. Рядом помещалась комора – хозяйственная пристройка, сарай. Перед ней имелся широкий порог, на котором можно было играть «в камушки», или выстругивать что-то, или просто сидеть; правда, посиделки случались редко.
Вся семья работала, и даже для младшенькой – Оксанки – всегда находилось дело.
Омелько был предпоследний ребенок в семье. По возрасту ему давно полагалось доверить корову, но доверяли только черную свинью, которую следовало гнать на выгон и не отходить от нее ни на шаг. Свинья так и смотрела в чужой огород – Омелько не мог ни прикорнуть, ни с хлопцами поиграть, ни лодочку смастерить.
Свинья свою власть понимала, смотрела на Омельку нагло и хрюкала издевательски. В наказание Омелько иногда катался на ней верхом.
За коморой тянулся так называемый сад – плодовых деревьев там не было, если не считать две-три дикие груши на самом краю. В глубине росли липы – вековые, в три обхвата, дальше – осины, а еще дальше, возле болота, – вербы. Под деревьями поднималась крапива в человеческий рост; когда старшей сестре Варьке поручали нарвать крапивы для свиньи, Омелько всегда бежал следом. Во-первых, в крапиве сплошь и рядом случались птичьи гнезда, и Омелько становился на четвереньки, чтобы разглядеть рябые яйца или кончиком пальца потрогать птенцов. Во-вторых, Омелько точно знал, что и детей находят в крапиве. Старших братьев Павла и Семена, и Варьку, и его с Оксанкой нашли в старом «саду» и сразу отнесли бабе Рудковской, чтобы «пуп завязала». Пробираясь босиком по скошенной крапиве и почти не чувствуя жжения (подошвы с весны задубели, как подметка на сапоге), Омелько мечтал найти в крапиве ребеночка. Возни, конечно, потом не оберешься – качать колыбельку, совать в рот «куклу» (пережеванный хлеб в тряпочке), таскать с собой на улицу и следить, чтобы мальчишки не обижали… Но зато можно будет всем рассказать: это я его в крапиве нашел! Я!
До сих пор младенцы в крапиве не попадались. Может, и к лучшему: семья и без того большая, а земли мало. По вечерам отец нередко заводил с матерью разговоры: мол, говорят, в Сибири есть свободная земля и ее дают крестьянам. Надо ехать в Сибирь, в Омск, в Томскую губернию – куда угодно, тут с голоду пропадем…
Засыпая, Омелько видел необъятные просторы этой сказочной Сибири. Там рожь поднималась на высоту деревьев, каждый пшеничный ус был с Омельку ростом…
Но дальше разговоров дело не шло.
Свинья опоросилась, и хлопот прибавилось. Все свиное семейство оказалось на Омелькиной ответственности; отец известен был строгостью, ему бесполезно объяснять, что поросенок-де сам отбился от выводка и потерялся. Следы хворостины не сходили с Омелькиного зада – как и с Семенового, Павлового и даже Варькиного. Только Оксанку отец баловал и порол реже прочих.
За утешением и советом Омелько приходил обычно к деду. Тот жил в балке, в стороне от села. Выбираться к нему было не так-то просто еще и потому, что дед и отец не дружили. Омелько не знал почему. И не расспрашивал особенно – стерегся.
Дед, которого звали Мамаем, седой и лысый, никогда не носил шапки; его голова казалась Омельке темным яйцом в гнездышке из белейшего пуха. Широченная дедова рубаха стягивалась на горле вышитым шнурком. Штаны были необъятные и очень просторные, – помнится, когда Омелько числился еще «бесштаньком» и ходил в одной длинной рубашонке, ему мечталось о таких штанах…
Дед выстругивал из дерева всякий хозяйственный инструмент и рассказывал сказки про водяных, про леших, про русалок и мавок. Про колдунов и ведьм. Про козаков, про турок, про ляхов. Про войну. Стоя в церкви и слушая про рай и ад, Омелько воображал себе рай как низкий темный курень, где сидит дед, попыхивает трубкой, вытесывает «зубы» для грабель – и рассказывает, рассказывает, искоса поглядывая светло-голубыми, как небо, выцветшими глазами на млеющего от счастья внука.

* * *

Пришел день – Омельку посадили верхом на рыжую кобылу и приказали вести коней на пастбище. А со свиньей и ее выводком теперь мучился другой хлопец – соседский, помладше.
В первые дни не обошлось без слез – Рыжая оказалась пугливой до невозможности. Малейший звук, стук, крик, появление на дороге чего-то нового приводили ее в ужас, и она кидалась в галоп сломя голову, не разбирая дороги. За подругой послушно бежал Вороной. Омелько, слетев с лошадиной спины на землю, тут же вскакивал, несмотря на ушибы, и гнался – с ревом – за обоими. Догнать, конечно, не мог и долго бродил по лугам, продирался через верболоз, размазывал по лицу слезы, высматривая пропажу.
Потом приноровился – забираться на лошадь и слезать с нее, путать и распутывать, держаться за гриву и ездить верхом. И вот тогда началось самое интересное.
Их было четверо, пастушков. Они смело уезжали далеко от родных Терновцев, спутывали лошадей, валялись на траве, грызли принесенный из дома хлеб, закусывали чесноком. Купались в речке и прудах-»копанках». Беседовали; все товарищи Омельки были старше и опытней – он больше слушал, чем говорил сам.
Конечно, они чаще хвастали, чем рассказывали правду, – это даже Омелько понимал своим маленьким умишком. Например, Андрий божился, что среди бела дня, при собаке на длинной цепи и стороже в сторожке ему удалось обнести панский грушевый сад. Тихон рассказывал, как обдурил панского объездчика и наелся малины в малиннике за рвом и забором (каждая ягодка с кулак! Вот верите, хлопцы!). Но мудреней всех выдумал Лесько – он-де выкатил огроменный арбуз с баштана над Студной!
Про баштан рассказывали такое, что и в страшном сне не приснится. Про Клятую Церковь и то брехали меньше. И взрослые к нему боялись подходить, а уж если малой сунется – пороли так, что неделю сесть не мог. Баштан принадлежал рыжему немцу, панскому управителю; там, говорят, и вправду росли сладчайшие арбузы, которые немец отсылал продавать на базар в самый Киев. Кстати, у здешних панов все было набекрень. Родичи самих Матюшкевичей, в дальних предках они числили лихих казацких сотников. Вокруг усадьбы разбили чудо-парк, где мраморная девка Венера ночами гуляла и морила смертью любопытных дурачков. А в управляющие себе паны выбирали людей, знающихся с пеклом. Один из управителей, говаривали, выращивал страшный цветок – орхидею! – и тем сгубил безвинную панночку. Другой летал в небе на заклятом коромысле. Нынешнего же немца в округе считали не просто нехорошим человеком – злодеем, каких свет не видывал, а баштан его – проклятым местом.
Вроде как и черта там встречали раз или два.
Конечно, над Леськом стали смеяться. Он покраснел, доказывая, что все правда и все так и было, что черти да, гнались, но не догнали, потому как он, Лесько, очень справно полз на пузе и арбуз катил перед собой. А когда черти совсем хватали за пятки, тут он сбросил арбуз в Студну, переплыл с ним на другой берег и там уже разрезал ножичком и съел. «Один съел целый арбуз? – умирал от смеха Андрий. – Или с чертями поделился?» Дошло почти до драки. Спутанные кони неодобрительно косились, дергали ушами, фыркали. К счастью, кто-то вспомнил, что пора собираться домой – солнце вон где, а заехали далеченько… Так все и сошло Леську, разве что Андрий, по натуре злопамятный, иногда припоминал выдуманный подвиг: «А как арбуз, сладкий? А чертям оставил кусочек?»
Омелько пробовал арбуз всего несколько раз в жизни. Своего баштана у семьи не было, в Терновцах из бахчевых выращивали одну тыкву, а покупать сласти на рынке отец считал баловством. Немцевы владения детям велели обходить десятой дорогой. Омелько и обходил; только иногда, проезжая мимо, накидывал повод Рыжей на ветку старого дуба у дороги и быстро, чтобы никто не заметил, забирался почти на самую верхушку.
Оттуда был виден баштан – квадратное поле, где прямо на грядках задумчиво лежали темно-зеленые арбузы, каждый размером с голову взрослого мужчины. Казалось, их никто не охранял; Омелько пытался вообразить чертей, как они ходят с вилами вдоль ограды, но в солнечном свете черти выдумывались какие-то нестрашные. Вот когда на поле показывался рыжий немец в куцем кафтанчике, в панских штанах и начищенных до блеска сапогах – вот тогда в самом деле бывало жутко.
Но немец показывался редко. Чаще выходил сторож – усатый, стриженный «под горшок», вечно хмурый и злой. Оглядывал баштан и возвращался к себе в сторожку. Этого сторожа хорошо знали все хлопцы в округе – он мог вытянуть кнутом ни за что ни про что. Однажды пастушки, заговорившись, присели перекусить под самой границей панского леса, где строжайшим образом запрещалось собирать хворост. Хлопцы и не собирали, они даже за ограду не успели забраться, но усатый сторож рассудил по-своему: налетел верхом, стал бить, до кого мог дотянуться, а Омельку, самого младшего, загнал в угол – спиной к ограде, лицом к верховому.
Куда деваться?
Хорошо, Омелько не растерялся. Нырнул под ноги лошади и выскочил с той стороны. Рисковал, конечно, да как иначе?
Сторож очень не нравился Омельке; и, глядя на него с ветки дуба, парнишка вздыхал и хмурился.
Рыжая ржала внизу и дергала повод, Вороной, стоя рядом, беспокоился, да и по дороге вот-вот мог кто-нибудь пройти или проехать. Омелько слезал, обдирая ладони, снова вскарабкивался на спину Рыжей и продолжал путь, раздумывая об арбузах и еще о том, есть ли у немца собаки. Можно ли в самом деле арбуз выкатить? Днем нельзя – поле как на ладони. А ночью? Если ползти тихонько-тихонько, а перед тем побрызгаться святой водой и взять у деда оберег от чертей?

* * *

– На что тебе оберег? – спросил дед.
Омелько взялся плести: мол, отец скоро начнет отправлять его с Вороным в ночное, а если ехать мимо старой мельницы ночью, то непременно увидишь черта, и для этого дела как раз нужен оберег. Дед сдвинул брови – Омелько осекся на полуслове.
– Ты, хлопец, крестись, когда примерещится, – сурово сказал дед. – Крестись и молитву тверди. И в те места, куда ходить не велено, – Боже упаси тебя сунуться, хлопец.
Омелько испугался и поначалу думать забыл о баштане. Тем временем подошли жнива, и стало не до баловства.
Колеса от воза замочили в пруду возле берега; обязанностью Омелька было бегать туда каждый день, проверять, не поднялись ли колеса над поверхностью, не греются ли на солнце. Здесь же намокал бочонок, в котором повезут на поле питьевую воду; всю зиму он хранился на чердаке, высох и прохудился и теперь размокал, «пил воду». Время от времени отец вытаскивал его на берег, опорожнял и снова наполнял, проверяя, где течет. Накануне отъезда выяснилось, что одна самая упрямая щель не желает затягиваться, и тогда отец велел Омельке бежать и наколупать дегтя с тележных осей. Омелько принес в пригоршне еще не загустевшего дегтя, отец замазал щель, и бочонок сделался готов окончательно.
Выкатили из воды тяжелые колеса, прикатили во двор и надели на оси. Нагрузили возы необходимым в поле инструментом – косы, грабельки, казан для каши, «катряга» – деревянный каркас, покрытый полотном, складной шалашик, в котором будут ночевать на поле жнецы; «таганки» с деревянным крюком, чтобы вешать казан над огнем; единственная на всех свитка, которой работники станут укрываться ночью…
До рассвета тронулись. Солнце встречали уже в поле. Отец и братья косили, мать и Варька собирали снопы, но еще не вязали – колосья мокрые, в росе, пусть подсохнут… Омелько бегал туда-сюда, подносил воду, собирал колоски, подавал «перевесла» – соломенные косички для перевязки снопов. До завтрака все наработались, устали; наскоро позавтракали хлебом и салом – жатва в этом году началась уже после Петра, пост закончился, семья разговелась. Не прерываясь ни на секунду, снова взялись за работу…
Солнце поднималось все выше. Над океаном ржи подрагивал, переливался струйками полуденный зной. Носились голубые бабочки, опускались на голубые цветы – васильки…
Омелько орудовал граблями, губы его слиплись от жажды, и ему мерещились арбузы. Горы арбузов; каждая зеленая голова усмехалась алым ртом, подмигивала, исходила сладким соком.

* * *

Успели сжать чуть больше половины, и тут задождило. Ни косить, ни вязать. Отец стоял посреди поля, глядя в серое, обложными тучами закрытое небо. В его глазах застыло непонятное выражение: если бы Омелько верил, что отец может чего-то бояться, – решил бы, что ужас прячется на дне отцовских глаз. Старшие хмурились. Омелько помнил один по-настоящему голодный год – он тогда был совсем маленьким и вспоминал не столько тупую резь в желудке, сколько панический страх. Всем в те дни было страшно, за окнами бродили волосатые тени, подходили близко, Омелько просыпался среди ночи от негромкого костяного скрипа…
Братья дремали в коморе, зарывшись в сено. В темноте пофыркивали Рыжая и Вороной.
…А если все-таки ночью?
В такую погоду немец не выйдет караулить. В такую погоду даже собаки спят под крыльцом, накрыв морду лапой.
Омелько прекрасно знал, что делать с арбузом. Он не стал бы сразу резать его и есть; он сплавил бы добычу по Студне. Спрятал бы на берегу надежно, в лопухах. И когда хлопцы соберутся печь картошку – вот тогда он выкатил бы арбуз прямо к костру. Что бы сказал Андрий? А Тихон? А задавака Лесько?
Морось тянулась изо дня в день. Колоски на поле поникли; к отцу зашел сосед, они о чем-то говорили вполголоса, но Омелько слышал отдельные слова: за спрос денег не берут… сходил бы… по весне пухнуть… а все-таки сходил бы…
Сосед ушел хмурый, а отец и вовсе почернел, как туча.
Дождь не прекращался, сжатые снопы прилипли к земле. Отец накинул свитку и пошел – Омелько видел – куда-то за село, в балку.
Вернулся бегом. Крикнул Павлу и Семену:
– Запрягай! Поехали!
В суматохе погрузились на возы вместе с инструментом. Пока ехали на поле по раскисшей дороге, дождь прекратился; солнце, правда, не выглянуло, но поднялся ветер. Посветлело небо – и сразу посветлели лица. По дороге один за другим потянулись возы: люди спешили дожинать свой хлеб, пока не поздно.
Ветер сушил мокрые колосья. Мать и Варька кинулись переворачивать снопы, ставить «будкой», чтобы скорее просохли. Оксанка собирала выпавшие колоски. Отец водил ладонью по несжатым стеблям, шевелил губами, пытаясь определить: можно уже косить или погодить немного?
Павел и Семен разбирали косы. Омелько стоял, не в силах оторвать взгляд от одинокой белой фигурки, идущей по полю по направлению к балке.
Дед шел, раскинув руки ладонями кверху, ветер развевал на нем рубаху и широченные штаны. Дед шел, и небо над ним становилось светлее. Казалось, за лысой макушкой расходится светлая полоса – как след от лодки, только не на воде, а на небе.
Отец перекрестился:
– Давайте, хлопцы… Днем не успеем – ночью справимся. Давайте, с Богом…
И взвились, тускло блеснув, зашипели в движении косы.

* * *

Зайти к деду через день-другой, как собирался, у Омельки не получилось. Небо стояло по-прежнему пасмурное, готовое пролиться дождем, солнце выглядывало мельком. Жали ночью и днем, а сжав все до колоска, принялись возить снопы.
Сноповоз Омелько любил. На поле едешь, подскакивая в пустой телеге, как мячик, бьешься тощим задом о «рубли», которыми потом придавят снопы на возу; зато возвращаешься, как король, – высоко, мягко, покачивает, будто на облаке плывешь… Отец вел Вороного, а Павло Рыжую, и оба вели так умело, что ни один воз ни разу не перевернулся. А такое случается – бывало, приходилось останавливаться и помогать какому-нибудь недотепе поднимать на колеса завалившийся воз…
Сверху, со снопов, Омелько увидел немца.
Отец и Павло быстренько отвели возы с дороги. Павло чуть не повис на поводу у Рыжей – она ведь и от куста шарахается, а тут вправду есть чего пугаться. Едет по дороге коляска с откидным верхом, в коляске – немец в клетчатом кашкете, надвинутом низко на лоб. На козлах – усатый сторож, весь в черном. У Омельки сердце ушло в пятки.
Коляска поравнялась с возом. Омелько близко-близко увидел клетчатый кашкет, куцый сюртук, рыжие усы и бачки, льдистые голубые глаза. Немец равнодушно скользнул по хлопчику взглядом.
Павло успокаивал Рыжую и вполголоса бранился. Отец молча выводил Вороного опять на дорогу, а Омелько, приподнявшись на снопах, смотрел коляске вслед. И простая мысль, прежде заслоненная страхом, взошла в нем, как солнышко: а ведь баштан-то без охраны оставили!

* * *

Поздно вечером, когда уставшие за день труженики уснули как убитые, Омелько выбрался из коморы.
Впервые за много дней тучи разошлись, и это показалось ему хорошим знаком. Луны не было; небо усыпали звезды, тянулся Чумацкий шлях, всеми цветами переливался Волосожар. Омелько затрусил по дороге, стараясь, чтобы соседские собаки не услышали. В селе лай перекидывается от хаты к хате, как пожар, а Омельке не хотелось, чтобы кто-нибудь знал про его авантюру.
Он крался, удивляясь собственной смелости. Немец со сторожем поехали в город, а больше на баштане – он знал – никого нет. Может, поехали договариваться насчет базара; может, через день-другой уже не будет никаких арбузов, пустые грядки останутся. И съест какой-нибудь паненок в Киеве сладкий ломоть, истекающий соком, а он, Омелько, будет проклинать себя за трусость и нерешительность…
Над горизонтом, над кромкой леса, показалась большая желтая луна.
Следовало спешить.
Ночь выдалась теплая, но Омелько дрожал, добравшись наконец до баштана. Ветер улегся. Было так тихо, что Омельке мерещилось слабое гудение внутри собственных ушей. Он поглубже натянул картуз с треснувшим козырьком. Постоял еще. Прислушался. Нашел в плетне щель, достаточно широкую, чтобы протиснуться. Был он верток и худ, правда, боялся порвать сорочку. Обошлось; через секунду хлопец уже стоял на баштане, на четвереньках, обомлевший от страха и счастья.
Быстро перекрестился, огляделся, нет ли где чертей. Тихо. Темно. В отдалении едва-едва белеет сторожка. Поплевал на всякий случай через левое плечо, а потом и через правое. Трижды прочитал «Отче наш». Лег на пузо…
И пополз, извиваясь вьюном.
Луна поднялась выше. Скоро она все тут зальет светом. Надо хватать первый попавшийся арбуз и давать деру. Но арбузов поначалу не попадалось – только ботва, пышные заросли. Омелько уж испугался, что предусмотрительный немец, перед тем как ехать в город, велел все собрать и запереть в коморе…
А потом он натолкнулся на арбуз лбом – так, что шишка выскочила.
Не удержавшись, поднялся на четвереньки. Каким-то чудом его занесло на самую середину баштана. Вокруг на грядках лежали, тяжело вдавившись в грунт, круглые, темные…
Омелько часто задышал. Луна светила вполсилы, он не мог как следует рассмотреть поле вокруг; огляделся, нет ли опасности, ничего не заметил – и вытянул шею, поднявшись чуть ли не в полный рост…
Не поверил глазам. Принялся тереть их, растер до слез.
Глянул еще раз – и врос в землю, не в силах ни крикнуть, ни сделать шага.
Головы лежали на грядках, отрезанные человеческие головы. Все глаза были закрыты – кроме выбитых, выколотых, вытекших глаз; желтоватая дряблая кожа и темная, как старое дерево, кожа. Черные чубы и седые чубы. Расшитые золотом шапки. Турецкие малахаи. Головы в бородах, и головы, бритые налысо, и совсем черные, как уголь, головы. Здесь были казаки, турки, ляхи, паны и селяне, старые и молодые; так случилось, что Омелько в одну долгую секунду смертельного испуга успел увидеть их десятки – тех, что росли поближе. А поле тянулось и тянулось во все стороны, и там, в отдалении, тоже маячили головы, головы, головы…
Заверещав, будто его режут, Омелько пустился бежать. Споткнулся о голову и упал. Прямо перед ним оказалось старое, изрезанное морщинами, желтовато-коричневое лицо. Блеснула золотая серьга в огромном ухе. Длинный чуб-оселедец лежал на земле, как стебель растения, прибитый дождем. Мгновение – закрытые веки дрогнули, старый запорожец открыл глаза, поводил зрачками, и взгляд его остановился на Омельке.

* * *

Он не помнил, как выбрался на дорогу. Сорочка изорвана, штаны – грязные и мокрые насквозь. Поскуливая от ужаса, Омелько добрался до Студны и залез в реку с головой – прохладная чистая вода помогла собрать остатки сил и не расстаться с рассудком.
Он бормотал все молитвы, какие знал. Выстирал одежду; луна к тому времени поднялась высоко, и приходилось прятаться в тени кустов – чтобы кто-нибудь, идущий ночью по хозяйственной надобности, не заметил на берегу скрюченного голого мальчишку. Наконец кое-как успокоился и сказал себе, что все позади. Отделался, почитай, легко. Хлопцам, конечно, ни слова не скажет – упаси Боже, рассказывая, заново пережить такой ужас…
Да и не поверят хлопцы. Будут смеяться, как над Леськом.
Ночь стояла глухая, будто тетерев. Становилось прохладно. Омелько выкрутил одежду, натянул на себя и решил добираться до дома бегом – на бегу и согреешься, и рубаха со штанами высохнут…
Только он так подумал, как новая мысль пригвоздила его к месту. Эта мысль была страшнее многого, что он повидал сегодня ночью.
Картуз!
Картуз с треснувшим козырьком остался на баштане!
Когда Омелько, не помня себя, кинулся бежать – картуз слетел от ветра и остался лежать среди отрезанных голов. Значит, завтра утром панский сторож, обходя грядки, непременно его обнаружит…
А может, сам немец наступит надраенным до блеска сапогом. Поморщившись, нагнется, возьмет двумя пальцами, поднесет к глазам…
Омелько от страха даже пальцы закусил. У панских слуг и сторожей имелась одна особенность – они точно знали, кому из деревенских хлопцев принадлежит та или иная вещь. Этот самый картуз когда-то потерял Семен, спасаясь от собак в панском грушевом саду. А на другой день сторож был у отца во дворе, и картуз у него в руках, и отцу пришлось платить штраф, а Семен потом еще долго ходил враскорячку, спал на животе и ел стоя…
А уж немец, если с пеклом связан, сразу догадается, чей это картуз.

* * *

Ранним утром отец с братьями отправились возить снопы. Варька подоила и погнала пастись корову, мать взялась печь хлеб, а Оксанка – помогать в хате. Омелько вроде бы тоже подался на сноповоз, но по пути ухитрился улизнуть – благо отцу было не до него. Дорога после дождей раскисла, и возы то и дело попадали колесом в выбоину.
Глотая слезы, Омелько поспешил в балку к деду. Пес с отрубленным в щенячестве хвостом – Куцый – встретил гостя сливающимся в очередь лаем, но через минуту, узнав, замолчал и вильнул обрубком.
Дед был дома. Сидел, как обычно, на колоде с ножиком в руках, что-то мастерил. Омельку встретил без обычной приветливости – как будто уже знал страшную тайну.
Сев перед дедом на корточки, Омелько, обливаясь слезами, рассказал все до нитки – и про арбузы, и про ночной баштан, и про головы на грядках. Дед слушал, попыхивая трубкой. Из трубки поднимались колечки – Омелько смотрел на них уже безо всякой надежды. Ведь если дед не поможет – не поможет никто, и похоронят незадачливого хлопца за оградой кладбища.
– Знал я, что этим кончится, – сказал дед неожиданно мягко. – Не зря баба Рудковская тебе пуп завязала на четырехлистном клевере, чтобы счастливый был. А о том не подумала глупая баба, что…
И замолчал, встопорщив седые усы.
– Что? – жалобно спросил Омелько.
Дед вздохнул:
– Глупый ты, хлопец… Пустая голова.
– Деда! – взмолился Омелько. – Спаси! Если… если ты… да кто без тебя… Немец утащит меня в пекло, и…
– А таки утащит, – сурово согласился дед.
На это Омелько не нашелся, что сказать, и молча заплакал.
– Дурень ты, дурень, – печально продолжал дед. – Не будь ты мне родной внук…
Он тяжело поднялся и ушел в глубь куреня. Омелько сидел тихо-тихо; дед вернулся, неся в кулаке что-то, от чего свисал из горсти кожаный гайтан.
– Слушай, дурень, – сказал дед, снова усаживаясь напротив Омельки, и тот немного воспрянул, потому что в дедовом ворчании не было гнева. – Наденешь вот это на шею… И когда она приедет за тобой на дохлой кобыле – за ней не ходи, а веди кобылу за собой прямо до обрыва. Только не дай ей до себя дотронуться!
– Кто приедет?!
– Молчи, не перебивай. Три ночи тебе дается. Сможешь продержаться – герой. Не сможешь… тут тебе, Омельку, никто не поможет.
– А ты, деда?!
– Я тебе уже помог, – отозвался дед сурово. – Тебе бы на том баштане навеки остаться, на грядке, сны видеть… А ты ушел. Потому что я подсобил.
Он раскрыл ладонь. На заскорузлой подстилке из вековых мозолей лежал колокольчик – обыкновенный колокольчик, как для скота, надетый на тонкую ленту кожи.
От деда пахло табаком и травами. И еще чем-то, отчего Омельке стало спокойнее.
– Деда… А что они там, спят?
Суровый взгляд, но Омелько уже не боялся.
– Деда…
– Спят. – Старческий рот под седыми усами властно изогнулся уголками книзу. – Спят… и снится им…
– Что?
Дед посмотрел на Омельку искоса.
– Страна им снится. Бои… Победы… И договоры, которые подписывают на свитках и скрепляют гетьманскими печатями. И слава им снится, громкая слава… И потомки снятся, – дед неопределенно махнул рукой за плечо, – которые напишут про их славу в школьных книгах с желтыми страницами. И никому из них никогда… – Дед замолчал, тяжело раздумывая. Сдвинул клочковатые брови, поскреб лысину. – Ступай. «Отче наш» перед сном читаешь?
– Читаю, деда, как не читать!
– Ну так иди. И помогай отцу, не отлынивай!
Омелько вылетел из куреня. Куцый проводил его радостным повизгиванием и звоном цепи.

* * *

Колокольчик Омелько спрятал под рубашку.
Вечером, когда мать позвала на ужин, ему встретился на улице Андрий. Тот рассказал не без восторга, что, оказывается, на баштане у немца нашли хлопчачий картуз с треснувшим козырьком и немец страшно гневался – обещал найти вора и спуску не дать.
– Говорят, так ругался, что в крайних хатах было слышно, – говорил Андрий, поправляя на голове свой собственный пыльный картуз.
Омелько с большим трудом притворился, что новость вызывает у него те же чувства, что и у Андрия: удивление и любопытство.
За ужином отец спросил, чего это Омелько такой тихий; тот сослался на усталость и, едва встав из-за стола, поспешил в комору, в сено. Устал он и в самом деле страшно: бессонная ночь давала о себе знать. Зарывшись с головой, он свернулся калачиком – и через секунду стоял в коричневато-сером мареве у ворот отцовской хаты.
Никого – ни человечка. Ни звука – даже собака не гавкнет. И к нему приближается, боком сидя в седле, старуха в черном платье с рваным подолом, с лицом желтым, как у мертвеца. А под старухой кобыла. Половина головы со шкурой и глазом, половина – череп. На шее шкура висит лохмотьями, грива повылезла, бока вздулись. Дохлая кобыла.
– А ну-ка, дитятко, – говорит старуха, – пошли со мной. Я тебя сладеньким угощу: арбузика хочешь?
Омелько от страха язык проглотил. Стоит, шатается. А старуха все ближе. Тянет руку.
– Пойдем со мной, хлопчик. Тут недалечко.
Омелько дернулся. Звякнул в руке колокольчик. Хлопец поднес руку к лицу…
Колокольчик висел на кожаной ленточке, позванивал тихо и как бы сам по себе. Динь-динь… Динь-динь…
Старуха отшатнулась. Кобыла отступила; старуха повела ладонью, будто приглашая за собой:
– Ай, какая цацка у тебя, малой… А все равно пойдем. Арбуз на столе, нарезан острым ножом, ни семечки не выпало… Идем со мной.
У Омельки помимо воли выступила слюна на губах. Сладкая, как арбузный сок. Нога шагнула без спросу, за ней другая…
Звякнул колокольчик.
Омелько встал и попятился. И, зажмурившись изо всех сил, велел ногам идти в другую сторону – от ворот вправо. Там всегда был дом дядьки Петра, а теперь, в коричнево-сером тумане, там пусто, тропинка – и вдалеке обрыв…
– Постой, дитятко… Постой, погоди…
Омелько шел, будто прорываясь сквозь густую паутину. Сзади слышалась тяжелая конская поступь. Иногда колокольчик замолкал, тогда хлопца разворачивало и тянуло назад, к старухе и ее кобыле. Он тряс колокольчиком, но тот немел от ужаса – лишь в последний момент, когда можно было разглядеть червей, копошащихся в пустой глазнице лошади, колокольчик выдавал «динь-динь», и Омелько получал новую короткую свободу.
Обрыв был далеко, когда прокричал петух и в своем сне Омелько услышал его голос.
Открыл глаза.
Занималось утро. Братья спали. Отец возился во дворе, мать доила корову. Дверь в хату широко распахнута; в двери стояла, сладко потягиваясь, неумытая Оксанка…
Омелько нащупал на груди колокольчик. И страх сделался меньше.

* * *

Днем по селу ходили слухи. Одни говорили, что немец занемог и вызвал из города врача. Другие – что немец здоровехонек, сегодня по баштану гулял, видели его. А Варька принесла от колодца новейшую новость: немец нашел на баштане чей-то картуз и успел обойти с ним несколько дворов – выпытывал, чей.
– А твой-то картуз где? – спросил брат Семен как бы между прочим.
– В коморе, – ответил Омелько, не моргнув и глазом. – Ты чего, думаешь, я к немцу на баштан полезу?! Семен расхохотался:
– Ну да! Там же черти… Хотя полез ведь кто-то, иначе откуда картузу взяться, а?
– Ты его видел, тот картуз? – спросил Омелько со всей возможной презрительностью. – Девки, может, и брешут!
Варька слегка обиделась.
Весь день Омелько искал момент, чтобы улизнуть опять в балку, к деду Мамаю, но, как на грех, его постоянно донимали поручениями. Сделай и то, и это, принеси и отнеси, почини, помой, сложи – Омелько вертелся как веретено, ни минутки не имея свободной. А еще помнил слова деда: помогай, не отлынивай. Может, и зачтется усердие? Звонче станет колокольчик?
За весь день колокольчик ни разу не звякнул. Домашние и не заметили, что такое у Омельки за пазухой.
Вечером он долго старался не заснуть. Пробормотал «Отче наш» раз сто примерно, еще столько же сказал про себя – и провалился в сон, не удержался. И сразу оказался в коричневато-сером тумане, у ворот отцовского дома.
А старуха на кобыле совсем рядом. Протянула руку – но Омелько чудом успел отскочить, вывернулся.
– Что ты бегаешь, дитятко? Не хочешь арбузика? – загнусавила старуха. – Сразу со мной пойдешь – тебе же лучше, дурник. Сладенько будет…
Колокольчик в руке казался тяжелым, втрое, вчетверо тяжелее, чем вчера. Омелько повернулся и побрел, не оглядываясь, к обрыву. Дохлая кобыла не отставала. Ее всадница бормотала неведомую речь, слова догоняли и цепляли кожу на спине, точно тоненькими крючьями, тянули назад. От голоса старухи пропадала воля; колокольчик тянулся к земле, кожаная ленточка трещала, готовая порваться. Но самое страшное – колокольчик немел. От «динь-динь-динь» сперва осталось «динь-динь», потом просто «динь… динь…», а потом колокольчик замолчал совсем, и Омельку потянуло назад на невидимых ниточках.
– Ах ты, мой хлопчик, – бормотала старуха. – Ну иди же. Иди со мной…
Он тряс колокольчиком, рискуя вытряхнуть руку из плеча. Колокольчик молчал; только когда старухина костлявая ладонь почти стиснулась на его плече, колокольчик издал хриплое звяканье, и старуха с проклятьями отшатнулась.
Омелько кинулся к обрыву. Земля на краю пошла трещинами, клочья травы нависали над пропастью, как дедовы брови. Воспоминание о деде придало силы, колокольчик снова зазвонил, и Омелько прибавил шагу. Может, это обрыв над Студной, успел он подумать. А может, над другой какой-то рекой…
Лошадиные копыта били в землю за спиной. Дохлая кобыла пустилась галопом. От ужаса Омелько чуть не выронил колокольчик, оглянулся – и увидел старухино лицо прямо над собой, седые космы почти касались его лба…
Закричал петух.

* * *

Днем разразилась гроза. Дождь лупил и лил, маленькая Оксанка смело бегала по лужам, а мать загоняла ее в дом. Страшные коленца выкидывала на небе молния, гром бил так, что хотелось заткнуть уши. Варька говорила с важным видом: видишь, прогневался Илья…
Омелько знал, на что он прогневался.
С утра немец успел обойти еще с десяток дворов, и в одном – Омелько знал точно – его картуз узнали. Это был дом родителей Леська; Омелько не знал, сумел ли Лесько сдержаться при виде немцевой находки. Лесько – хлопец хитрый и подловатый: с него сталось бы проговориться будто невзначай, ненароком. Отплатить Омельке за насмешку…
Он сам не понимал, как дожил до вечера. Но вечер пришел, а немец так и не появился. Колокольчик за пазухой был горячий, словно уголь.
Не раз и не два он останавливался в воротах. Наяву все выглядело иначе: справа – сад, слева – улица, и в отдалении дом дядьки Петра. Нет никакой тропинки и никакого обрыва, и колокольчик в руке не звонил. Берег, видно, силы для последнего испытания.
…А если вовсе не спать?! Дед сказал – три ночи; а будет Омелько спать или нет – кому какое дело?
Не давала покоя еще одна мысль: а вдруг старуха успеет схватить его раньше, чем он вспомнит про колокольчик? Она ведь каждый раз все ближе подбирается… Едва Омелько заснет, а старуха его – хвать! Как бы не пропустить ту секунду, когда явь переходит в сон? Когда из кучи сена в коморе он выпадает в коричнево-серый туман перед воротами отцовской хаты?
Отче наш, иже еси на небеси…
Сон навалился силком, не позволив закончить молитву.

* * *

– Стой, сладенький, не вертись… Ах, плохой хлопчик. Две ночи не слушался, на третью попался, будет тебе на орехи…
На самом деле Омелько еще не попался. Он стоял, прижимаясь спиной к закрытым воротам, а старуха верхом на кобыле загораживала пути к отступлению. Не пробиться к тропинке, не добраться до обрыва…
Колокольчик звонил хрипло и очень тихо.
Старуха протягивала руки; не могла дотянуться до Омельки – но и не отступала.
– Что же ты, малой, старших не слушаешь? Не помогло тебе твое счастье, видишь, не помогло… Брось свою цацку. Иди со мной, тепленький, иди со мной…
Омелько набрал воздуха – и кинулся вниз. Проскользнул между ногами дохлой кобылы.
– Ай, стой, шустрый какой! Не уйдешь!
Топот копыт за спиной. И колокольчик молчит – выдохся. Омелько чувствовал, что бежит на одном месте. Ноги месят воздух, взлетают комья серо-коричневой земли, а обрыв с клочьями травы над пропастью не становится ближе – наоборот, отдаляется…
Цап! – костлявые пальцы схватили за рубаху на спине.
«Отче наш!» – немо взмолился Омелько. Отвечая ему или сам по себе, колокольчик в руке вдруг ожил: «Динь-динь-динь!» Ветхая домотканая рубаха треснула. Омелько почувствовал, что свободен. Припустил во весь дух; наверное, никогда в жизни так не бегал…
Вот и обрыв. Только внизу не видно никакой реки – чернота. Трещины стали яснее, шире; Омелько упал на четвереньки.
Рядом переступали ноги дохлой кобылы. От них тянуло невыносимым смрадом.
– Ну, хлопчик, что теперь?
Старуха смотрела сверху вниз. В руках у нее откуда-то взялась витая плетка.
Колокольчик упал на траву. Язычок, медная капелька, бессильно вывалился.
– Что теперь, сладенький? Как тебе наши арбузы?
Омелько отползал, лихорадочно нащупывая ногами твердую почву за спиной, ежесекундно рискуя ухнуть вниз.
Старуха захохотала.
Черный платок сполз с ее головы, обнажая голый череп. Она вскинула к небу руки, в ответ налетел ветер, подхватил черное платье с изглоданным червями подолом…
Омелько нащупал в темной траве колокольчик – немой, безъязыкий.
И заверещав, как поросенок под ножом резника, бросил его чудовищу в лицо.
Затрещало, будто выворачивали из земли вековой дуб. Смех старухи перешел в вопль. Трещина над обрывом превратилась в щель, затем разошлась вовсе. Огромный пласт земли откололся и полетел вниз вместе со старухой и ее дохлой кобылой, и вместе с ними летел, светясь, будто в кузнечном горне, колокольчик.
Омелько остался на краю. Висел, вцепившись в траву, похожую на дедовы брови. Подтянулся, лег на обрыв животом…
Прокричал петух.

* * *

Немец стоял в воротах – рыжие усы, куцый сюртук, клетчатый кашкет. Панские штаны заправлены в блестящие сапоги; в руках – картуз с треснувшим козырьком.
Омелько смотрел из-за двери коморы, как отец разговаривает с немцем.
– Нет, – сказал немец неожиданно высоким трескучим голосом. – Штраф на этот раз никакого не требовать. Потрава невелик, и претензия моя невелик – чтобы в будущем, если можно, ваш сын не посягать на чужое добро.
Отец что-то сказал – Омелько не расслышал.
– В этих широтах нелегко выращивать бахчевая культура, – сказал немец. – Я понимай ваше возмущение. Кроме того, вора в жизни ждать плети, тюрьма и Сибирь. Надо уважать чужой труд, да!
И немец ушел, оставив картуз отцу.
Отец стоял посреди двора, вертя картуз в руках. Затем, мрачнее тучи, повернулся к коморе.
Омелько вышел, втянув голову в плечи.
И когда ему велено было идти за хворостиной и он покорно пошел, заранее похныкивая и вытирая кулаком нос, хлопцу виделся большой зеленый арбуз, спрятанный в лопухах на берегу Студны.
Пусть отец выдерет – в первый раз, что ли?
Зато когда соберутся у костра хлопцы, когда он выкатит арбуз к костру и с хрустом всадит ему в бок дедов казацкий нож… Когда потечет по пальцам сок, запрыгают лаковые семечки… Когда сердцевина арбуза, зернистая и розовая, заполнит собой весь рот… И когда хлопцы будут смотреть, выпучив глаза, и недоверчиво расспрашивать про немца, а он в ответ на их вопросы будет только улыбаться… Ай!
И они все вместе сожрут арбуз, и останется только гора зеленых корок и приятная тяжесть в животе… Ай, ай!
И с тех пор он станет у хлопцев ватажком, заводилой… Ай-ай-ай!
И следующим летом, может быть, он еще раз дождется момента и выкатит с баштана не один арбуз… Ай! Два или три арбуза, и тогда…
Так или примерно так думал Омелько, лежа животом на отцовом колене, в то время как хворостина полосовала его зад, и без того, впрочем, давно полосатый.
Над балкой курился дымок. Не дед ли курил свою трубку?

Бои без правил

1

Максу всегда нравилось, как она дерется.
Разумеется, не с ним. Существо безобидное и возвышенное, Максик бледнел при виде оцарапанного пальца и норовил хлопнуться в обморок. К дантисту Анка тащила его за шкирку, иначе Максик жрал тонны анальгина и трясся от дурных предчувствий. Бичом молодого человека было богатое воображение, все: и боль, и опасность – он переживал заранее, в сто крат усиленном виде, с подробностями. И когда наступала реальность во всей своей красе, Макс уже годился разве что на говяжью тушенку.
Анка – другое дело.
«Ввяжемся в драку, а там посмотрим!» – говаривал при случае Наполеон. Если бы Анке кто-то сказал, что она следует принципу великого полководца, девушка сильно удивилась бы. С биографией маленького корсиканца она была знакома исключительно по рецепту вкусного слоеного торта и стихам из школьной программы, которые училка заставляла зубрить наизусть: «В двенадцать часов по ночам из гроба встает император…» и «Напрасно ждал Наполеон…». Авторов этих стихотворений Анка честно путала.
Зато она изумительно дралась.
Анкин сэнсей по карате, человек, безусловно, сумасшедший – ибо только псих способен посвятить жизнь изучению оптимальных методов искалечить ближнего своего и вдобавок называть это варначество искусством, – нашел в ней родственную душу. Утомившись от нагрузок, милая, стройная – ну разве что излишне жилистая! – барышня могла за чаем с сухариками часами рассуждать о высоких материях. Например, сперва короткий кинжальный удар ногой в пах, а потом, когда оглушенный болью враг согнется, левой рукой схватить за волосы и рвануть на себя, встречая чужое лицо правым локтем. Или, скажем, перевести встречный удар нехорошего человека мимо и вскользь, как стрелочник переводит поезд на другие рельсы, и, не разрывая контакта, пройти ладонями к голове – одна ложится на подбородок, вторая берет затылок, и одновременно с проворотом, с хрустом…
Анкина мама так и не привыкла к подобным чаепитиям, сбегая на кухню.
В соревнованиях Анка не участвовала. Честолюбие или, хуже того, тщеславие не свило гнездо в ее душе. К медалям и титулам она тяги не имела, а к правилам, ограничивающим бойцов на татами, испытывала легкое пренебрежение. К себе Анка относилась равнодушно. Не самая приятная подробность, но в должной мере пикантная: часть зубов у юной леди уже была вставная. Насчет белесых тонких шрамиков в области голеней и предплечий Максик шутил, что они украшают настоящего мужчину, и целовал каждый шрамик в отдельности. Ну, синяки не в счет. С кем не бывает?
А так, в целом – скромная, милая, во всех отношениях приятная девица. Даже, можно сказать, робкая: Максу пришлось изрядно постараться, прежде чем Анка уступила ему цветок девичьей скромности.
По большой и чистой любви.
Жил Максик на окраине, в спальном районе, где кто только не спал. Анка часто провожала его домой, если приходилось возвращаться поздно. Очкастый, рыхловатый Макс с безобидным выражением лица просто притягивал к себе интересы скучающей шпаны. Спросить у такого сигаретку, чтобы сразу перейти к выяснению взглядов на жизнь, – дело святое. А уж если рядом с таким замечательным рохлей стучит каблучками клевая телка, так и вовсе кровь кипит в жилах.
Останавливали, значит.
И знакомились с Анкиными каблучками-кулачками.
Прихватить хама, лезущего со слюнявым поцелуем, за уши. Ладони сложены «обезьяньей горстью», это очень полезно для барабанных перепонок, если прихватывать с хлопком. Лбом, смешно набычившись, – в переносицу. И сразу не смешно. Совсем. Оттолкнуть так, чтобы снес с копыт пьяненького дружка. «Журавль топчет змею» – дружок катается по земле, держась за ушибленную гордость, куда угодил острый каблук со стальной набойкой. Подхватить с асфальта увесистую штакетину. И того гада, что еще держит Макса за грудки, не успев оценить изменение диспозиции, – сперва по коленям, наотмашь, крест-накрест, а потом поставить жирную точку на происшествии.
В данном случае точка ставилась по уху.
В остальных случаях – по-разному.
Удовольствия от драк она не получала. Скучная, рутинная обязанность – в следующий раз, когда уроды захотят прикопаться к парню с девушкой, они сто раз подумают. Иногда Анка полагала, что таким образом делает мир лучше. И даже хотела сказать об этом своему сэнсею, но стеснялась. Правильно делала в общем. Сэнсей мог и не согласиться.
Он был псих, но с принципами.
Постепенно в спальном районе их стали узнавать, и драки сошли на нет. Более полугода никто не трогал Макса, с Анкой же начали здороваться издалека. Жизнь вошла в мирную колею. Пока однажды Максик, слегка заведенный с самого утра проблемами в университете, не сказал громко и отчетливо:
– Ань, смотри! Копия Бумбараш!
Еще и пальцем ткнул для верности.
«Копия Бумбараш» меньше всего походил на актера Золотухина. Ну разве что цвет волос – солома соломой. В тельняшке и камуфляжных штанах, Бумбараш курил у подъезда, глядя перед собой стеклянными глазами. Реплика Максика, похоже, прошла мимо его сознания. Белобрысый отреагировал лишь тогда, когда Макс поравнялся с ним и дурашливо запел прямо в лицо:
– Ходят кони, да над реко-о-ою!..
Зря он недооценил стекло в глазницах Бумбараша. Стекло это, словно песня влетела в него камнем, вдруг пошло кровавыми трещинами. Без предупреждений, без признаков агрессии и ритуала разборки белобрысый отвесил Максику затрещину. Короткую и до ужаса деловитую. Анка не успела сообразить, складывал Бумбараш ладонь «обезьяньей горстью» или, допустим, просто напряг «ивовым листом», но эффект случился поразительным. У ее ног корчился любимый парень, держась за голову и визжа на высокой, пронзительной ноте.
Казалось, визг длился целую вечность.

…короткий кинжальный удар ногой в пах, а потом, когда оглушенный болью враг согнется, левой рукой схватить за волосы и рвануть на себя… 

Враг не согнулся.
Носок Анкиной кроссовки – сегодня она была в кроссовках – пришелся в подставленное бедро и соскользнул. Бумбараш шагнул вплотную, просто и страшно, стекло его глаз рассыпалось острыми осколками безумия, и один из осколков вонзился Анке под сердце. Визг Максика оборвался, словно рассеченный бритвой. Она еще не знала – почему.
Она уже больше ничего не знала.

2

Ночь. Снег.
Зима.
Очнулась Анка сразу, рывком. Словно бронзовокожий атлет-спасатель, с каким она познакомилась два года назад в Судаке, профессионально ухватил ее за волосы и выдернул из безвидного омута небытия. В ушах скулила память, оборванная вместе с визгом Макса.
Дальше – провал.
Она огляделась. Поземка с легким шелестом бродила меж оград, ласково облизывая могильные холмики. Пыталась взвиться до крестов над плитами, до вершин памятных стел и без сил опадала, выдохшись. В голых ветвях монотонно, на одной ноте – знакомая нота рождала панику, – выл ветер. Кажется, вдалеке по дорожкам между секторами ходили какие-то люди, но сейчас они Анку не интересовали.
Ночь. Снег. Зима.
Кладбище.
Почему – зима? Ведь на дворе май, зеленый и душистый… На Анке оказались светлые джинсы, туфли-лодочки, белая блузка с кружевами и поверх нее – легкая кофточка. Однако холодно не было. Жарко или прохладно тоже не было.
Было – никак.
Только теперь она обратила внимание, что сидит на мраморном надгробии внутри ограды в две трети человеческого роста. Прутья ограды украшали злобного вида наконечники на манер копий. Чтоб не лазили? Куда? Откуда?! Нельзя сидеть зимой на голом камне, можно простудиться и подхватить воспаление почек…
Дурацкие мысли отвлекали от главного. От того, что следовало сделать вопреки желанию превратиться в сугроб, в бессмысленного снеговика.
Собравшись с духом, она встала. Заранее понимая, что увидит, вгляделась в буквы, выбитые на мраморе: «Стратичук Анна Анатольевна, 20.09.1976 – 17.05.1998». И отретушированная фотография, на которой Анка с трудом узнала себя.
Надгробная плита до середины вросла в обледенелую землю. Могила выглядела целехонькой. Ее однозначно никто не раскапывал. Плиту тоже не сдвигали и не выкорчевывали.
«Уже легче. По крайней мере, я не выбиралась оттуда, срывая ногти…»
– Вынужден вас разочаровать, барышня. Выбирались. И именно оттуда.
Дорогое кашемировое пальто. Клетчатое кашне выбивается наружу. Черные брюки, стрелки заглажены до бритвенной остроты. Зеркальный блеск ботинок на толстой подошве. Мягкая шляпа отбрасывает тень на лицо, так что черт не разобрать. Высокий, статный; чувствуется порода. Руки – в карманах пальто. Как незнакомец ухитрился незаметно подкрасться к ней, Анка не знала. Снегу кругом намело, должна была услышать скрип.
А вот – не услышала.
– И не спрашивайте, каким образом. Это вас волновать не должно. А волновать вас, милая барышня, должно совсем другое.
Незнакомец выдержал паузу, ожидая встречного вопроса. Легко догадаться, какого именно. Анка выкаблучиваться не стала, пойдя щеголю навстречу:
– И что же именно меня должно волновать?
– Вечные проблемы, милочка. Вечные, как мир. Факт вашей смерти. И возможность вернуться к жизни. Уникальная, заметьте, возможность. За такую многие душу рады бы продать.
– А сейчас я, по-вашему, что, не живая?
Незнакомец весело расхохотался.
– Нет, барышня. Не живая. Никак не живая. Уж поверьте, я в этом толк знаю.
Анка прислушалась к себе, но никакого волнения не ощутила. Так же, впрочем, как и биения собственного сердца. На всякий случай приложила руку к груди. Ожидание тянулось целую вечность. Нет. Сердце не билось. Дышать, кстати, тоже не хотелось.
Она и не дышала.
– Убедились? Я всегда говорю правду. Чистую, как слеза младенца.
«Будь я жива, наверное, рассмеялась бы ему в лицо. А так…»
Жажда вновь оказаться живой вскипела беснующимся гейзером. На миг даже почудилось: вот-вот вновь забьется сердце.
– Что я должна сделать?
– Пустяк, в сущности. То, что вы делать умеете и, можно сказать, любите. Любили, – со значением поправился незнакомец. – Вам предлагается принять участие в боях без правил. Победа – жизнь. Согласитесь, приз заманчивый…
– Сколько участников?
Вопрос прозвучал сухо и деловито. Слишком сухо и деловито для восставшей из могилы покойницы. Анка отметила, что в посмертии у нее образовалось специфическое чувство юмора. Черное, как брюки доброжелателя в шляпе. Ледяное, как ветер над кладбищем. Оборжаться, как сказал бы Максик.
– Вместе с вами – двадцать шесть. В основном любители. Четверо профессионалов. – Он подумал и поправился: – Трое. Один так, не разбери что.
– У меня есть выбор?
Вместо ответа незнакомец указал на плиту. Дескать, есть.
– Хорошо, я согласна. Но хоть какие-то правила в этих боях все же имеются?
– Идемте. Я расскажу по дороге.

3

«Ринг» напоминал разверстую могилу для великана. Прямоугольная яма шесть на десять метров глубиной в полтора человеческих роста. Отвалы рыхлой, но уже смерзающейся земли по краям. Темный провал отчетливо выделялся на свежем искрящемся снегу. Геометрически правильная, чудовищная прореха во вселенском саване. И там, внизу, дрались двое.
Первый, отборочный тур.
«На время боя жизнь вернется. Дыхание. Сердце. Боль. Это тебе не фильмы про зомби…»
Двое дрались остервенело, но бестолково. Им очень хотелось жить. Не только сейчас, в огромной могиле, молотя друг друга из последних сил. Просто – жить. Дальше, больше, снова; сегодня, завтра, через месяц… И шансов не было ни у одного. Даже у того, который сейчас победит.
Над рингом, собравшись на земляных отвалах, получали удовольствие господа – устроители турнира. Все, как присоединившийся к компании Анкин провожатый, – кашемир длинных пальто, фетр мягких шляп, затеняющих лица, стрелки на черных брюках. Хозяева жизни отличались разве что ростом.
Здесь это не было фигурой речи.
Действительно хозяева жизни. И смерти.
Господа-устроители делали ставки. С ленцой, вальяжно. Вполголоса переговаривались – слов не разобрать. Наверняка улыбались, саркастически или с приязнью, хоть улыбок и не разглядишь. Главным среди них, похоже, числился тот, что курил толстую сигарку. Пепел он время от времени стряхивал вниз, на «ринг», – хорошо хоть, не на головы дерущимся.
Один из бойцов ухитрился все-таки свалить противника. Но и сам при этом не удержался на ногах: упал сверху, принялся месить кулаками – наугад, куда попало. Нижний сперва закрывался, потом вдруг, словно опомнившись, перестал сопротивляться. Прижал руки к разбитому лицу и заплакал.
В воздухе повис удар колокола.
Отзвук долго гулял по кладбищу, будто заблудшая душа в надежде на успокоение.
В яму спустили лестницу. Победитель выбрался сам. На лице человека замерзла радость – нелепая, испуганная, заискивающая. Он до сих пор не верил, что победил. Миг, другой, и боец скис, сгорбился; радость осыпалась с его лица чешуйками старой краски.
«У телевизора выдернули шнур из розетки, – от такого сравнения стало тоскливо, хотя и раньше Анка не испытывала особого воодушевления. – Еще заметно остаточное свечение экрана, но это ненадолго…»
Побежденного выволокли под руки. Он рыдал и не хотел покидать могилу.
– Следующие!
Из рядов зрителей, молча толпившихся вокруг ямы, вышла новая пара. Анка сразу увидела: победит крепыш в белой рубашке. Видно по тому, как идет к «рингу», как спрыгивает в курящуюся паром могилу. Его противник, долговязый мужчина в костюме-тройке, двигался скованно, все время оглядываясь на кресты за спиной. Даже пиджак снять не догадался, тюфяк.
Не жить тебе, длинный.
Еще десятка два мертвецов, равнодушных к боям, бродили в отдалении, среди надгробий. «Страшный суд? – вдруг сообразила Анка. – Покойники восстали? А эти, в шляпах, развлекаются…»
Из-под шляпы незнакомца-провожатого раздался короткий смешок.
– Сказки, Аня. Наивные сказки, придуманные людьми с богатой фантазией. Не верьте подобным глупостям. Мы здесь локально, так сказать. Не афишируя, сугубо для своих. Раз в четыре года, в Касьянову ночь. С двадцать девятого февраля на первое марта…
«Високосный год. Значит, сейчас… двухтысячный?! Почти два года минуло…»
Крепыш свалил долговязого даже быстрее, чем рассчитывала Анка. Шагнул вплотную – быстрая серия в корпус, и когда противник скорчился, хватаясь за живот, жахнул наотмашь в висок. Анка сперва решила, что крепыш – боксер, но, увидя последний удар, передумала. Если и боксер, то с приличным опытом дисквалификаций за нарушение правил.
Серьезный товарищ. Реальный кандидат на вторую жизнь.
Колокол.
– Твоя очередь, моя дорогая валькирия. Давай!
«Он на меня поставил!» – догадалась Анка. Волнения не было. Страха не было. Ничего не было. Она должна победить. Столько раз, сколько потребуется.
Все. Точка.
Рядом с ней на отвал вскарабкался бритоголовый качок, голый по пояс. Бычью шею украшала толстенная цепь из золота. Глумливо скалясь, качок показал Анке «фак». Мол, сейчас поимею! По-всякому. Валяй, телка, перепихнемся…
И первым спрыгнул в яму, кичась мускулатурой.
Аплодисментов он не дождался. Без раздумий, не тратя времени на дурацкие ритуалы, Анка кинулась с насыпи прямо на качка. Колено угодило в лицо, раздался хруст. Бритый дурак опрокинулся на спину, пытаясь сжать подлую девку в мощных объятиях. Не сопротивляясь захвату, сидя на поверженном бойце верхом, Анка наклонилась вперед и трижды ударила основанием ладони в уже сломанную переносицу.
Слезла с качка и махнула рукой устроителям.
Давайте, мол, лестницу.
Громыхнул запоздалый колокол. К спущенной лестнице Анка шла долго, растягивая каждый шаг. Так умирающий от жажды смакует каждую каплю воды из фляги. Она была живая! Сердце отчаянно колотилось в груди. Кровь прилила к разгоряченным щекам, из ноздрей вырывались облачка пара. Мороз колол тело тысячами хрустальных иголок. Анка была рада февральской стуже. Она знала: стоит ей выкарабкаться из ямы…
Шершавое старое дерево под пальцами.
Перекладина лестницы.
Кто-то протянул руку, помогая выбраться. Жизнь стремительно гасла, кровь отхлынула от щек. Растаяло ощущение холода. Остановилось сердце…
– Спасибо.
Она подняла взгляд. Последние остатки жизни взметнулись отчаянным, оглушительным ударом сердца. Перед ней стоял Бумбараш.
В знакомом камуфляже и тельняшке.

4

– Ты?!
Белобрысый молча пожал плечами. Развернулся и, сутулясь, побрел прочь.
Смятение гасло в душе, затихая. Анка зачем-то оглянулась на устроителей. Хозяева жизни делали очередные ставки. Только деньги здесь были не в ходу. На миг ей удалось увидеть то, что раньше ускользало от взгляда. Зыбкие тени переходили из рук в руки, с еле слышным стоном уменьшаясь, съеживаясь, исчезая в карманах господ-устроителей.
– Молодчина. Поздравляю. Но не советую радоваться прежде времени.
Анка опять не заметила, как ее покровитель оказался рядом.
– Этот… – Она указала в спину уходящего Бумбараша. – Откуда он здесь?
– Оттуда. Самоубийца. Надоело, значит, небо коптить.
– Он тоже участвует?
– Вряд ли. С тех, кто на себя руки наложил, спрос особый. Впрочем, если очень захочет… Только сперва ему надо будет пройти Вышибалу. Ну, сами увидите.
Незнакомец-провожатый поспешно кивнул и отошел в сторону, где его ждал такой же, как он, кашемировый. Анкин покровитель нетерпеливо протянул руку, его почти близнец поморщился, провел ладонью по воздуху. Две тени, околачивавшиеся поблизости, дернулись, теряя размер и превращаясь в серые клочья тумана…
Провожатый с удовлетворением огладил карман пальто.
Следующий бой Анка решила не смотреть. И тот, что за ним, тоже. Понадобится – позовут, а ей следовало прийти в себя. Затертые слова внезапно приобрели совершенно реальный смысл. «Прийти в себя» – безвидная, бесформенная тень скользит мимо черных оград, торопясь к вросшему в ледяную землю надгробию с отретушированной фотографией… От таких мыслей стало совсем худо, но это было легче, чем думать о ледяном огне в глазах Бумбараша. «Ходят кони, да над реко-о-ою!..» Нет, нет, нельзя, не сейчас!
Она сама не заметила, как оказалась на соседней аллее. Не в одиночестве – компания неприкаянных душ безмолвно топталась по свежему снегу. Анка подумала, что завтра поутру сторож кладбища весьма удивится, увидев следы ее «лодочек»…
Рядом кто-то завыл.
Она поспешила отойти к ближайшей оградке и лишь после этого оглянулась. Ну конечно! Тюфяк! Долговязый неумеха в костюме-тройке!
«Тюфяк» выл истово, хотя и вполголоса. Анка невольно поморщилась. Да, не жить тебе, длинный! И драться не обучен, и умирать не умеешь. Таким, как ты, только и осталось – выть. Вой усилился, делаясь громче. Анка решила, что пора уходить – наслушалась! – но внезапно замерла. Что-то в этом вое было не так. Издалека – вроде и впрямь голодный пес голосит. А если вслушаться…

Двадцать девять дней бывает в феврале,
В день последний спят Касьяны на земле,
В этот день для них зеленое вино
Уж особенно пьяно, пьяно, пьяно…

Анка не выдержала – моргнула. Оказывается, и так петь можно. Впрочем, у бедняги Макса вокальные данные тоже не очень. «Ходят кони, да над реко-о-ою!..» Нет, нет, не вспоминать!

Гости старые приказные,
Отставные, безобразные,
Забубенные алтынники,
Все Касьяны-именинники!

Слова оказались под стать вою. Сама не зная зачем, Анка невольно шагнула вперед. Может, узнать, кто такие загадочные «алтынники»?
Долговязый заметил. Подмигнул.

И тут дернул черт Касьяна-мужика:
«Эх, послушай, ты, приказная строка,
У меня звенят за пазухой гроши,
Награжу тебя – пляши, пляши, пляши!»

«Спятил!» – резонно рассудила она. «Тюфяк», словно торопясь подтвердить это, усмехнулся самым довольным образом. Впрочем, улыбка сразу погасла – вместе с воем.
– Еще первый тур? А ты, значит, своего завалила?
– Первый, – не думая, кивнула Анка. – Завалила.
Взгляд долговязого внезапно стал иным: холодным и острым, как осколок льда. Не к месту вновь вспомнился проклятый Бумбараш.
– А что? – дернулись бесцветные тонкие губы. – Пожалуй, подойдешь.
– Куда? – совсем растерялась она.
«Тюфяк» вновь ухмыльнулся:
– А сюда! Когда во втором туре победишь.
Он поправил сбившийся на сторону черный галстук, опять подмигнул.

Звал «строкой» противно званию,
Подлежит сие к поданию!

Психов Анка опасалась и поспешила ретироваться.
Из-за спины донеслось:
– Это бои без правил, Анна Анатольевна. Вас обманывают – из смерти не возвращаются. У здешних боссов просто нет такой власти. Не надейтесь! Между прочим, с тем, кого вы называете Бумбарашем, сведут именно вас. Так и задумано. Ставки пока три к одному в его пользу.
На ногах она все же устояла. А вот обернуться не решилась.

5

На сей раз руку ей подал сам благодетель. Не побрезговал; напротив, расплылся в улыбке, даже ногой шаркнул.
– Не ошибся я в вас, барышня! Лихо вы его, лихо!..
Анка дернула плечами, с тоской ощущая, как гаснет последний удар ненадолго ожившего сердца. Бой как бой, ничего особенного.
– Еще две схватки – и финал. Продержитесь, надеюсь?
Отвечать она не стала.
Вторым ее противником был верзила сам себя шире, но справиться с ним оказалось много легче, чем с хамоватым качком, обладателем золотой цепи. Качок, по крайней мере, что-то умел, верзила же был просто силен до невероятности, потому и во второй тур прошел. Но против Анкиной одержимости сила – вульгарная сила, подкрепленная лишь горой плоти, – помочь не могла. Тем более что верзила до ужаса, до полного ступора воли боялся вида крови – не чужой, своей. Едва Анка это поняла, все прочее осталось делом техники…
Колокол!
Она поглядела на ринг-могилу, куда спускалась очередная пара. Подумала, обернулась к благодетелю-покровителю.
– Самоубийца… Вы сказали…
– Сказал, сказал! – охотно подтвердил тот. – Самоубийство, Анна Анатольевна, – смертный грех, посему данный господин… Вы его, кажется, Бумбарашем именуете? Так вот, ему придется драться с Вышибалой. Как правило, это победитель нашего междусобойчика. Если господину Бумбарашу повезет, через четыре года пригласим его на общих основаниях. А что? Мечтаете о должности Вышибалы? Я не против.
Анка кивнула. Ставки три к одному. Ясно!

Ах ты, милый друг, голубчик мой Касьян!
Ты сегодня именинник, значит – пьян…

Знакомый вой она услыхала сразу. Дурацкая песня про Касьяна-именинника никак не хотела заканчиваться.
– Кто вы?
Похоже, «тюфяк» решил в очередной раз подмигнуть, но раздумал. Знакомый взгляд – ледяной, острый.
– В таких случаях обычно говорят: вопросы здесь задаю я. Впрочем, вам отвечу: контролер – как в автобусе. Интересная должность! Смешиваешься с толпой, вежливо уступаешь место бабушке, вместе со всеми ругаешь водителя, вовремя не увидевшего выбоину в асфальте. А потом – хлоп! Предъявите, граждане!..
Анке стало противно.
– Не брали билет? – саркастически изломил бровь любитель песни про Касьяна. – Нехорошо нарушать, Анна Анатольевна! Бои, конечно, без правил, но Закон еще никто не отменял.
Хотелось развернуться и уйти. Только куда – к черной яме, к серым теням?
– Значит, меня обманывают? Всех обманывают?
– Заинтересовались? – Бесцветные губы вновь дернулись в усмешке. – Конечно, обманывают. Касьянова ночь! Не знаете это предание? Бедняга Святой, как известно, оказался слаб – вот и образовалось окошко для Велиара и его беспредельщиков…
«Главный. Тот, что с сигаркой, – поняла Анка. – Какое странное имя – Велиар!»
– Вам что обещали? «Победа – жизнь»?
Анка принялась лихорадочно вспоминать. Странно, со времени первого разговора у могилы прошло не больше часа, а кажется – целый год. Или вечность.
– Еще вам сказали: «Я всегда говорю правду. Чистую, как слеза младенца…»
Последнюю фразу «тюфяк»-контролер произнес не своим – чужим голосом. Точь-в-точь как Анкин благодетель.
– Я мог бы вам рассказать… Нет, лучше покажу.
Рука долговязого внезапно оказалась у самых ее глаз. Отшатнуться Анка не успела.

…Как не успела сообразить, складывал Бумбараш ладонь «обезьяньей горстью» или, допустим, просто напряг «ивовым листом», но эффект случился поразительным. У ее ног корчился любимый парень, держась за голову и визжа на высокой, пронзительной ноте. 
Носок Анкиной кроссовки – сегодня она была в кроссовках – пришелся в подставленное бедро и соскользнул. Бумбараш шагнул вплотную, просто и страшно, стекло его глаз рассыпалось острыми осколками безумия… 
Очнулась она на асфальте. Поблизости заливался взбесившимся соловьем милицейский свисток. Анка застонала, приподняла голову. 
Жива? 
– Жива девка! – подтвердил чей-то решительный голос. – А вот парень… Сержант, «Скорую», быстро! 
Макс!!! 
Анка выплюнула соленый сгусток, мешавший дышать, попыталась опереться на локоть, привстать. 
– Лежите, девушка! – вмешался голос. – И так нагеройствовались! Нашли с кем связываться! Мы этого маньяка две недели ловим. Звать на помощь надо было, патруль за углом стоял… 
Она не слушала. Не понимала. Макс! Что с Максом?! 
Секунды потерянной мелочью катились по мостовой. 

– …Так все и будет. – Ладонь контролера отдернулась и слегка дрогнула, словно стряхивая видение. – «Победа – жизнь». На целых десять минут. Лгать здесь не принято, поэтому строго формально вас не обманут. Анна Анатольевна, ведь срок дареной жизни, если помните, не оговаривался? Вот и получите… мзду. А через четыре года вновь поманят. Пообещают, скажем, час. Или целых два.
– Что с Максом? – повторила она вслух, даже не пытаясь сообразить, о чем речь. – Что с Максом, ты!..
– Вопросы здесь задаю я. – Долговязый поморщился, как от зубной боли. – А вы цените, Анна Анатольевна! Я бы и без вас обошелся, но после некоторых событий здешние устроители стали излишне внимательными. Пришлось тихонько отойти в сторону… Обещать ничего не буду, но встречу с начальством гарантирую. Вот там вам и ответят. Может быть. Держите!
На его ладони оказался милицейский свисток.
– Патруль за углом, Анна Анатольевна. И учтите, Бумбараша вам не сделать. Бывший наемник, наркоман, после очередной дозы полоснул себя бритвой по горлу… Сами понимаете: подготовка, боевой опыт. Не вам чета! К тому же вас ему показали и все как следует объяснили. Он ведь, собственно, из-за вас за бритву взялся, когда милиция в дверь ломилась…
Она хотела переспросить, узнать у наглого притворялы, что с ее Максиком, но контролер отвернулся. Щелчок зажигалки ударил, будто выстрел.
«Значит, и мертвые курят? Нет, он не мертвый, он такой же, как те, в кашемире!..»

Двадцать девять дней бывает в феврале.
В день последний спят Касьяны на земле…

«Тюфяк» был доволен. Собой, кладбищем, ею, Анкой. Доволен – и воет, сволочь! Но если здесь не лгут и она поговорит с таинственным «начальством»…
Свисток Анка сунула в карман джинсов.

6

– А если я его убью?
– В смысле – победите? – не понял благодетель. – Кого? Вашего Бумбараша? В таком случае, милочка, на подобные соревнования его больше никогда…
– Не победю, – стиснув зубы, перебила Анка, плохо соображая, что говорит. – Убью.
«Ее Бумбараш» стоял метрах в восьми, у края ямы-ринга. Судя по крикам, там, внизу, заканчивался очередной поединок.
Белобрысый наблюдал – очень внимательно.
– Плохо, барышня, плохо! – вполне по-человечески вздохнул благодетель-провожатый. – Эмоции, эмоции… Бумбараш (ну и кличку вы придумали!) этим в отличие от вас не страдает. Для него противник – мясо. Которое надо разделать.
Она кивнула – верно. Теперь ее убийца выглядел совсем иначе, чем тогда, у лестницы. Расправились плечи, выпрямилась спина. Упругой и резкой стала походка. Почему – ясно. Мерзавец уверен в победе. Он узнал ее, вспомнил. И теперь не боится. Ни ее, ни остальных.
– Если на таких соревнованиях кого-то убивают, ему больше не выбраться из-под земли. Во всех смыслах. Но это – если. Между прочим, ставки на Вышибалу по-прежнему три к одному. Но я надеюсь на вас. Не подведите!
Отвечать Анка раздумала.
Третий и четвертый туры прошли очень быстро, без осложнений. «В основном любители», как выразился кашемировый, дрались не лучше обычной уличной шпаны. А вот обещанные профессионалы, даже если считать таковым бритоголового качка из первого тура, сошли с дистанции один за другим. Разве что в третьем туре вышла заминка, когда памятный крепыш в белой рубашке долго не мог завалить угрюмого небритого детину в рваном ватнике. Оба явно видали виды, и зрители – хозяева жизни-смерти – поспешили взвинтить ставки. Крепыш победил, но и сам не устоял на ногах. Точнее, на ноге – правую детина ему сломал. Анка успела выяснить: травмы, полученные на ринге, исчезали – вместе с жизнью, – едва боец выбирался из ямы. Но драться калекам было уже нельзя.
Финал намечался скучный.
В противниках Анки оказался лысый толстяк лет сорока с безумными бычьими глазами. Все его бои она пропустила и теперь могла лишь догадываться, как тот сумел победить. Наверное, удача – попались еще большие неумехи. Перед схваткой тип с сигаркой – Велиар, если верить всезнающему «тюфяку» – подошел к обоим бойцам. Ничего не сказал, но посмотрел очень внимательно.
И вновь шершавое, старое дерево под пальцами.
Перекладина лестницы.
Анка не волновалась. Противник представлялся ей пустым местом, сквозь которое надо бить, целясь в настоящего врага. Так прошибают кулаком дюймовые доски.
Не волновалась – и чуть не погибла. Во второй, стало быть, раз.
Толстяк решил не ждать. Скатившись с насыпи, он бросился прямо на Анку, и слишком поздно она заметила в его руке длинную острую спицу.
Бои без правил.
Чудом успела уклониться – спасли многолетние тренировки, когда на опасность начинаешь реагировать, не думая. Сэнсей называл это «хара-гэй» – «глаз в животе». Спица скользнула по рукаву кружевной блузки, оставив на предплечье длинную царапину. Толстяк не удержался на ногах, упал, ткнувшись ладонями в черную мерзлую землю…
Остальное было легче легкого. Убивать его Анка раздумала, просто сломала все пальцы – на обеих руках.
Чтобы помнил. Вечно.
На сей раз ей даже аплодировали. Не очень громко, правда.

7

Зрителей стало больше. К кашемировым, дружно обступившим яму, присоединился какой-то непонятный люд – не иначе с соседних аллей, из-под крестов и надгробий. Похоже, святой Касьян и вправду слегка подзабыл службу.
Долговязого контролера нигде не было, но Анке все время чудилось: он близко. В ушах ржавым гвоздем застряла нелепая песня про Касьяновы именины.

Гости старые приказные,
Отставные, безобразные…

А еще она слышала крик Макса. Словно ее парень был по-прежнему рядом.
– Поздравлять с победой обожду. Не подведите, Анна Анатольевна! Иначе вам придется очень пожалеть. Ясно?
Проводник-благодетель назвал ее по отчеству – не «барышней» и тем более не «милочкой», что само по себе что-то значило. Не стала спорить, кивнула.
– Вашему Бумбарашу терять нечего, учтите. Он – вне Закона. Кстати, если вы проиграете, то скорее всего умрете. Вторично – и окончательно.
И вновь Анка дернула подбородком. Ясно объяснил, куда уж ясней.
У ямы-ринга ее встретили аплодисменты, много гуще, чем предыдущие. Не одну Анку привечали – Бумбараш стоял на противоположном краю. Отвернуться Анка не успела – стеклянные глаза безошибочно нащупали цель. Внезапно проснулось сердце, ударило височной болью.
Не победить. Не выжить.
Боя не будет. Ни «журавля» со «змеей», ни кинжального в пах, ни «ивовых листьев», ни яростной уличной драки без красивых названий. Белобрысый шагнет вперед – просто и страшно, – чтобы убить одним ударом несостоявшегося Вышибалу, худую девку со вставными зубами. Он уже убивал ее.
Ничего сложного!
Она умрет. Сейчас – и навсегда. Не узнает, что случилось с Максом, не увидит цветущих майских каштанов. Собственного надгробия и то больше не увидит. А ведь патруль стоял за углом!.. «Двадцать девять дней бывает в феврале, в день последний спят Касьяны на земле…» Реквием по Анне Стратичук.
Колокол!
Только бы успеть спрыгнуть первой!..

8

– Нарушение! Нарушение Закона!
Трель свистка до сих пор висела в ледяном недвижном воздухе. Сам свисток был намертво зажат в ладони.
– Нарушение! Самоубийце обещали жизнь! Сюда, скорее! Нарушение!..
Так Анка никогда еще не кричала. Да где там кричала – орала, вопила, визжала, словно резаная. Бедняга Максик, вот бы у кого тебе поучиться!
– Нарушение!!!
Наверху отреагировали мгновенно. Крик, еще крик – и резкая ответная трель. Услыхали! Но не это главное. Бумбараш! Он ведь тоже слышит!
– Всем оставаться на месте! – проревел над оградами мегафон. – Стреляем без предупреждения! Повторяю: всем оставаться…
Слышит!
Стекло треснуло. Не получилось твердого шага – и никакого не получилось. Белобрысый замер, согнулся, как от удара. Знакомо поникли плечи под полосатым тельником.
– Незаконный поединок прекратить! – подтвердил неумолимый мегафон. – Выходить с поднятыми руками!
Бумбараш покорно шагнул к лестнице, поднимая вверх руки, не думая, насколько нелеп этот приказ. На миг Анка представила, как белокурый гад пытается карабкаться по ступенькам с вытянутыми руками. Улыбнулась по-волчьи…
Бои без правил!
Прыгнула.

…Первый удар – ребром ладони в основание черепа.
И рывок на себя, прогибая обмякшее тело так, чтобы хребтом – об колено.
Контрольного добивания не понадобилось.

– Я победила! – Анка смотрела наверх, надеясь, что там ее слышат. – Я победила, победила, победила!..

9

– Начальство ждет! – «Тюфяк» кивнул в сторону огромной черной машины, нелепо смотревшейся между могильных оградок. – Мой вам совет: соглашайтесь сразу. На все, что бы ни предложили.
Анка кивнула, сдерживая вспотевшей ладошкой отчаянно бившееся сердце. Живое сердце. Холодно не было – на ее плечах каким-то образом оказалось широкое кашемировое пальто.
– Сейчас, минутку…
Дверца открылась. Тот, кого называли Велиаром, неторопливо выбрался на снег. Раскрыл портсигар, долго щелкал зажигалкой.
– Кажется, договорились, – констатировал контролер не без интереса. – Тем лучше для вас, Анна Анатольевна.
Анка не стала спрашивать почему. Неважно. Потом, все потом!
Ладонь стиснула ледяную ручку дверцы…

– …Нельзя туда! Нельзя! – Решительный голос прозвучал над самым ухом. – Сейчас вы ему ничем не поможете. 
Пальцы, сжимавшие ручку дверцы, разжались. «Скорая» рыкнула, тронулась с места. 
– Инфаркт, – горестно вздохнули рядом. – А ведь такой молодой! 
«Макс!» – беззвучно прошептала она, не в силах двинуться с места. 

– Через час вы позвоните в больницу, в реанимационное отделение. – Решительный голос стал тише, в нем мелькнуло что-то отдаленно напоминающее сочувствие. – Вам скажут перезвонить позже, но вы не успеете. Его мать сама свяжется с вами…
Анка глубоко вдохнула теплый майский воздух.
Майский воздух февральского кладбища.
– На тренерскую работу пойдете?
Она пыталась представить лицо Макса. Но перед глазами плавало пятно – черное, как Касьянова ночь.
– Даровать вам вторую жизнь мы не имеем права. – Голос теперь звенел сталью. – Закон есть Закон, Анна Анатольевна! Но отпуск – почему бы и нет? На целых четыре года – до 29 февраля 2004-го. С последующим продлением, если договоримся… Между прочим, вашего друга мы охотно включим в команду. Каждый день сможете видеться на тренировках. Э-э-э… Точнее, каждую ночь.
– Макс, – повторила она вслух. – Максик…

10

– Ставки два к одному. – Велиар усмехнулся, протянул портсигар. – В нашу пользу, в нашу пользу, Анна Анатольевна! Прошу!
– Курить вредно! Даже для нас с вами, – отрезала Анка и поспешила уточнить: – Для нежити.
Стоявший рядом «тюфяк»-контролер хмыкнул. Она поняла: два к одному было час назад, но теперь, когда обе команды выстроились возле знакомой ямы… Четыре года работы – не шутка. Сразу ясно, достаточно лишь поглядеть на ее бойцов. Конечно, Велиар тоже не терял время попусту, но…
Увидим! И скоро.
На этот раз бои без правил проводились строго по правилам. Две команды, судья, даже медбригада. Анка до сих пор недоумевала, какими пряниками Велиар сумел заманить сюда знаменитого хирурга Величко по прозвищу Добрый Доктор, специалиста по реанимации оборотней. Помощником Величко, кстати, назначили бритого качка с цепью. Три курса медицинского, кто бы мог подумать!
– Первая пара!
Макс неуверенно оглянулся, и Анка постаралась вложить в улыбку все, что нельзя высказать словами. Она гордилась своим Максиком – таким, каким он стал за эти четыре года. Победить будет трудно, очень трудно, но если удастся… Отпуск – ей очередной, ему – первый. До следующего Касьяна…
Колокол! Макс ловко спустился в яму. Сейчас забьется его сердце… Он должен победить! Они победят! Обязательно!..

Анке нравилось, как он дерется.

Чертова экзистенция

Жизнь чертячья – она известно какая. Отовсюду беды жди: то крестом припечатают, то молодица справная ухватом достанет. Но такая напасть – не напасть вовсе. Это в старину хуже справной молодицы для племени чертячьего беды не было. А как перемены пошли, все стало с ног на голову… И не думайте, что если у людей карусель с рулеткой началась, так у чертей все по-старому, как при царе Паньке или при самой царице Катерине. Где там! Издавна заведено: когда у нас, потомков Адамовых, жизнь иной становится, то у чертей, считай, вдвое. Правда, что чему причиной – не скажу. По-всякому, видать, бывает: когда черти набедокурят, когда и люди свое учудят. А потом, кому жаловаться? Вот и вертятся и те и другие, словно грешники на сковороде.
Как-то перед самым Рождеством выгнали Черта из пекла. Не впервой выгнали, случалась и прежде подобная беда, да уж больно времена стояли суровые. И Черт оплошал – так провинился, что у самого Люцифера в его пекельной конторе зубы заныли. Грянул он, всем чертям начальник, кулачищем волосатым по столу, взревел медной трубой, грешников распугивая: «Ах, Черт, такой-разэтакий! А гнать его взашей! И не просто гнать!..»
Вот и выгнали. И не просто выгнали.
Сошел Черт с автобуса на районной автостанции, воротник пальтишка поправил, от ветра ледяного спасаясь, оглянулся, да и понял: плохо!

А надо сказать, что пострадал Черт аккурат из-за Жан – Поля Сартра, философа французского – того, что экзистенцию выдумал. Выпала Черту служба в самом городе Париже. Не из самых худших служба. Это лишь показаться может, что нашему православному черту в заморской земле делать нечего. Совсем не так, напротив! Тогда в Париже православных собралось, что душ грешных в Пекле. Известное дело: паны да подпанки от беды подальше из России подались, а с ними просто случайный люд толпой немалой. И все злые, все голодные, все друг к другу хуже, чем черт к черту. Собирай души грешные, не наклоняйся даже! Черт наш сыром полтавским в масле катался, на серебре ел да премии каждый квартал из Пекла получал.
А вот взяли – и выгнали!
Сартра этого Черт на Монпарнасе встретил, в шинке тамошнем, что у них, французов, «кафе» именуется. Сели за стол, абсента зеленого выпили, словцом перекинулись, снова выпили – уже до изумления. Вот и понравились один другому, общаться принялись. В том тоже беды не было бы, потому как по Сартру давно свои, французские бесы плакали; но только охмурил иноземный философ нашего Черта.
– Растолкуй мне, пане Сартр, что есть твоя экзистенция? – спросит, бывало, у него Черт. А тот и рад, ему бы только про экзистенцию толковать. Объясняет Жан-Поль Сартр приятелю новому, чего он там выдумал, а Черт кивает, слушает внимательно. Но вот лихо! О делах подобных они под абсент зеленый говорили, потому что без абсента философские мысли никак не рождаются. А где абсент, там граппа итальянская, где граппа, там и родимая горилка. Так что не понял Черт из всех пояснений почти ничего. Почти – потому как одну мысль Сартрову все же ухватил.
– Что ни твори, добро ли, зло, – разницы никакой нет, – повторял утром Черт, кофе черный с граппой смешивая (и этому Сартр его обучил!). – А разницы нет, потому как добро абсолютным не бывает, значит, для кого оно добро, а для кого – совсем наоборот. И со злом такая же история.
Допивал Черт кофе с граппой, заваривал по новой.
– А если так, что толку в моей чертячьей службе? Вот, к примеру, приказано мне зло творить, православный люд смущать да искушать. А как понять, что оно есть? Искушу, скажем, а душа православная оттого, напротив, спасется – и прочих спасет? Нет, непонятно выходит! С другой же стороны, даже если не делать вообще ничего, все равно что-нибудь да случится. Может, доброе, может, и нет. Но ведь случится, причем без всяких наших стараний! Тогда зачем мы, черти, вообще нужны?
И такая забрала нашего Черта экзистенция, что забросил он службу. Все равно, мол, и без меня зла вокруг полно – и добра тоже полно. Сами люди себе все и устроят, причем в лучшем виде. Так к чему подметки стирать?
Ясно, что премии в следующем квартале Черт не получил. Может, выкрутился бы, за ум свой чертячий взяться успел, но только граппа подвела. Принялся Черт по кафе парижским про экзистенцию толковать. И со знакомыми, и с теми, что не очень. А дальше – ясность полная. У чертей с этим делом хуже, чем у нас. Легла бумага, бесовскими каракулями исписанная, прямо на стол Люциперов, грянул он кулачищем…
В одном повезло Черту, хоть и не слишком. Был он Черт уважаемый, не из новых, которые от грязных брызг народились или из яйца пасхального неосвященного вылупились. Настоящий Черт, коренной! Вот и позволили бедняге самому ту дыру выбрать, в которой ему теперь жить-бедовать предписано будет. Сунули Черту под самый пятачок карту французского Генерального штаба: показывай! И вспомнил он, как в давние годы заглядывал на хутор Ольшаны, что в славной Малороссии. Хмыкнул, ткнул когтем. И не подумал, что был прежде хутор – стал райцентр, была Малороссия – и ее переменило.

Понял лишь, когда с автобуса сошел. Оглянулся, поморщился. Тут его под локоток и поддержали. Аккуратненько так.
– А документик ваш, гражданин?
В прежние годы черти – те, что издалека к нам жаловали, – под шляхтичей польских да под купцов немецких рядились. Поглядишь на такого: фу-ты ну-ты, пан пышный! Но и здесь перемена вышла. Оказалось на Черте нашем пальтишко драповое с вытертой подкладкой, шапка-бирка, что теперь «пирожком» именуется, и ботинки киевской фабрики со шнурками рваными. А ко всему – фибровый чемоданчик, в котором и коту тесно. Привыкай, мол, ссыльнопоселенец пекельный, кончилось твое панство!
Понял Черт: и вправду плохо. Полез за паспортом во внутренний карман, а пока доставал, пока ощупывал и мысленно перелистывал, сообразил: еще хуже! Но только делать нечего. Достал, предъявил.
– Ай да паспорт! – захохотали те, что под локти Черта взяли. – Всем паспортам паспорт! Да с таким тебя, гражданин, и в тюрьму Лукьяновскую не пустят!
Что правда, то правда. Сплошные «минусы» в паспорте: в Москву нельзя, в столицы республик нельзя, и даже в центры областные. Некролог, не паспорт! Видно, здорово досадил Черт начальству пекельному.
– Ну, ладно, – отсмеялись. – Держи, лишенец. Живи пока!
А как вернули документ, как вышел Черт на площадь у вокзала… Куда теперь? Прежде все помнил: там шинок огнями светил, там голова, грешник забубенный, проживал, там ведьма знакомая из-за плетня выглядывала. А теперь… Дома кирпича красного в два этажа, грузовики по дороге пыль снежную поднимают. Холодно, сыро… Куда Черту податься?
– А здоров будь, значит!
Поглядел Черт – подумал, что прежние весельчаки вернулись. Ан нет, не они – знакомец давний из родного Пекла.
– Никак Фионин? – всмотрелся. – Ишь, каким важным стал, и не узнать-то!
Сам же смекнул: хоть и в шапке-бирке, хоть с паспортом негодным, а все одно – встретили.
– Да и тебя не узнать! – отвечает ему черт Фионин. – Словно после лагеря исправительно-трудового. А меня по фамилии звать не моги, с «гражданином» именуй. Ну, пошли, что ли?
Не стал Черт спорить. Это прежде Фионин самым никудышным чертом считался – из тех, что веревки висельникам подают. Теперь и морду отъел, и в пальто ратиновое вырядился. А на левом боку, под пальто – револьвер в кобуре желтой. Вроде и не видно, но только от взгляда чертячьего не скроешь.
Зашли они в ресторанчик вокзальный, взял черт Фионин «мерзавчик» да пару котлет, стаканы выставил.
– Не потому угощаю, что персона ты значительная, – пояснил. – Был ты важным – никаким стал. А потому угощаю, что у нас у всех теперь чертячье равенство. Прежде небось и горилки со мной бы не выпил, побрезговал, а теперь – не откажешься, поди!
И вновь не стал Черт спорить и отказываться не стал. Про себя же решил, что прав приятель его Жан-Поль Сартр. Захотел черт Фионин гонор свой показать, с гостя спесь сбить, а ведь доброе дело сделал. И водки поднес, и поведать о здешнем житье-бытье захочет. Иначе зачем приглашал?
И в самом деле. Как выпили, котлетами холодными зажевали, приосанился черт Фионин, платком батистовым губы вытер.
– Ну, слушай! Чего прежде было – забудь. Раньше ты волю свою показывал да Месяц с небес перед Рождеством воровал, теперь же – зась! Наша теперь власть!..
Не выдержал Черт – улыбнулся. Славная была история с Месяцем, ох славная, даже теперь вспомнить приятно! Ведь это только кажется, что Месяц с небес легко добыть, если ты черт, конечно. Хитрое оно дело, не всем чертям доступное.
– И про Рождество забудь. Нет теперь Рождества – и Великдня нет, и Петрова поста разом с Великим. Порядки теперь здесь правильные, пекельные. Никаких тебе ведьмовских шабашей, никаких опыров с одминами. Были – и нету! А какие остались, строго живут, по патенту работают, не самовольничают. Потому что души теперь тоже целиком – наши. У кого хотим, у того отнимаем, и не иначе. Понял ли?
– Понял! – кивнул Черт, немало удивляясь. – Что ведьм с прочими скрутили, ясно. И что души ваши целиком – тоже. Но с Рождеством-то как вышло?
Сам же думает: болтай, Фионин, болтай! Никогда ты умом своим чертячьим не славился. Чеши языком длинным!
– А календарь о восемнадцатом годе зачем меняли? – заухмылялся черт Фионин. – Календарь поменяли, а праздники все в прежние дни оставили, по старому стилю. Вот и нет теперь в них силы!.. Ну, не это главное. А главное, что первым сегодня у нас в районе гражданин Сатанюк. Скажет – орденом тебя наградят, скажет – шкуру на школьные ранцы сдерут. Он и среди нас, чертей, первый – и среди людей тоже. Потому как прятаться нам, чертям, сейчас не резон, напротив. Так что слушайся во всем – да приказы выполняй. Вот Рождество отмененное отгуляем и поставим тебя, лишенца, веревки висельникам подавать. Забудешь о своем Париже, ох забудешь!
Совсем скверно Черту стало. Понял: и такое сделают. А главное, знал он черта Сатанюка, что ныне «гражданином» обернулся. Довелось встречаться! Да так, что и без новой встречи вполне обойтись можно.
Поглядел на него черт Фионин, лапой пухлой по плечу похлопал.
– Понял? Вижу, понял! Ну ладно, живи – пока! А мне на бюро райкома пора, списки утверждать станем. На таких, как ты, вражина!..
С тем и откланялся. То есть кланяться, конечно, не стал, даже кивнул еле-еле.

Вышел Черт на улицу, чемоданчик фибровый в руке пристроил – да и побрел куда глаза глядят. Идет, а сам вновь о приятеле Сартре размышляет. Вот ведь как выходит! Вроде доброе для них, чертей, дело случилось: и Рождества нет, и черт знакомый на хуторе, что теперь райцентром стал, верховодит. В прежние дни, когда любой казак мог молитвой припечатать, о таком и не мечталось. Казалось бы, хорошее дело? Вот только почему-то все больше о веревке намыленной думается – и не чтобы висельнику ее подать, а чтобы себе оставить.
Идет Черт, о Сартре размышляет – и по сторонам поглядывает. Не позднее еще время, ходит народ туда-сюда по улице. Принюхался Черт по привычке – не пахнет ли где грехом? Дрогнул ноздрями – да чуть и не задохнулся. Всюду, всюду дух грешный! И такой густой, что с непривычки обмереть можно. Не поверил Черт, в душу первого встречного заглянул. Эхма, что в душе-то! Мечтает она, как рассмотрят в «инстанции» письмо анонимное, которое три дня назад в ту «инстанцию» отправлено. Рассмотрят, меры примут. Черт – в другую душу, а там и вовсе мрак. Вспоминает душа, как врагов лютых к кирпичной стенке ставила, как сапоги да галифе, еще теплые, с дружками своими делила. Помотал Черт башкой ушастой, высмотрел на улице дивчину пригожую. Уж у такой в душе иное совсем будет!
И вправду – иное. Умел бы Черт краснеть, залился бы краской до кончиков ушей своих собачьих. А тут и не покраснеешь даже. Одно осталось – лапой когтистой махнуть. Махнуть – и ночлег искать приниматься. Потому как в дни прежние можно было к знакомой ведьме заглянуть или в шинке пристроиться, а теперь, да еще когда в паспорте – сплошные «минусы»…
Повезло Черту – порой и такое случается. Дошел он до места, где раньше постоялый двор был, где чумаки, что из Крыма ехали, шеляги чумацкие пропивали. А там он и есть, двор постоялый. Почти такой же, только стены кирпичные да на вывеске «Дом колхозника» значится. Обрадовался Черт, заулыбался. Там, где торгуют, там ему, Черту, и место, как бы времена ни менялись. Достал он бумажник, подсчитал наличность (три червонца всего оказалось). «Хватит ли?» – подумал. Решил: «Хватит!» Зашел в ларек ближайший, взял две скляницы зеленого стекла с белыми «бескозырками» – и на порог. А как чемодан фибровый под койку бросил, так и пошел со сторожем местным знакомство сводить.
На постоялом дворе черт всегда своего сыщет.

Между тем и ночь настала – та самая, Рождественская. Ясная ночь, тихая. Вот и Месяц остророгий над Ольшанами показался. Показался, блеснул боком серебряным.
И пропал, словно не было.

Гражданин Сатанюк в ту ночь на службе пребывать изволил. Не один – с чертом Фиониным и всем прочим кагалом чертячьим. Обнаглело бесово семя, адово племя! Вместо того чтобы в Пекло спешить, пока петухи голос не подали, решили они честь по чести Рождество запрещенное справить. Мол, прежде ваш верх был, теперь наш настал. Навсегда!
В кабинете и гуляли. В наши дни начальство больше бани предпочитает, а в те годы какие бани? Одна на весь город – и та на ремонте второй уже год. Но и в кабинете устроиться можно, особенно если кабинет непростой. Тут тебе стол – всем столам стол, быка колхозного уложить можно, а тут и дверца в горницу укромную. Называется горница «комнатой личного отдыха», а какого именно, начальству виднее. Гуляй – не хочу!
Вот и гуляли. Стол бутылками заставили, закуски, с базы привезенные, по тарелкам разложили. К закускам – патефон с пластинками польскими и румынскими, а к патефону – молодицы одна другой краше. Хоть и не чертовки, а хороши! Звенят рюмки, поет-гремит патефон, заморский танец танго танцевать манит. Хохочут молодицы, улыбаются зазывно, на двери горницы скрытой кивают. Вот она, жизнь чертячья, иной нам и не надо!
Почти до самой полуночи гуляли-безобразничали. А потом велел гражданин Сатанюк черту Фионину в окошко выглянуть. Жарко ему, начальнику бесовскому, стало, вот и решил узнать: хороша ли погода. Если хороша, если тихо, так отчего бы кости не размять, не прогуляться всем кагалом по улице? Мол, прежде мы, черти, прятались, а теперь – наше время!
– Ну, чего, Фионин? – вопросил гражданин Сатанюк. – Снега нет ли?
– Никак нет, – вздохнул тот. – Ни снега нет, ни Месяца нет. Украли, видать!
– То есть как укра?.. – взревел гражданин Сатанюк сиреной пароходной.
Не доревел. Обрезало.

А наш Черт меж тем давно по улицам гуляет. Сторож со двора постоялого не бойцом оказался – с полутора скляниц храпака задал, с иными же прочими знакомство свести пока не вышло. Так почему бы и не выйти на улицу в такую ночь, особенно если в Пекло не гонят?
Вот и ходит себе Черт вдоль улиц. Не просто так – вспоминает. Ведь есть чего, есть! Вот тут, где теперь памятник, серебрянкой смазанный, шинок стоял. Всем шинкам шинок, до самой Полтавы – да что Полтавы! – до Киева слава о нем летела. Приезжали в тот шинок паны важные, дивились. Что за притча? И горилка вроде бы такая, как и всюду, и сало, и пампушки с чесноком. Такая – а все ж иная, куда как иная! Хлебнешь, зажуешь, занюхаешь – и в свой Киев возвращаться расхочется. А уж когда скрыпицы играть начинали!.. Все дивились, Черт не дивился. Содержал тот шинок его давний приятель, ведьмак, который всей местной нечистью верховодил. Ох и славный шинок был! Там Черт и познакомился с панычом из Больших Сорочинцев, что страсть как байки про нежить всякую слушать любил. Слушать, записывать – и сам сочинять. Добрый был паныч, только худо кончил. Плохо от черта к попу кидаться!
Вздохнул Черт: был шинок – нет его. И ведьмака нет, давно в котле пекельном бока греет, и паныча любопытного. Нет их! Если б только их! Помнил Черт: когда Рождество близко, спешат хлопцы и девчата колядовать, рядятся волхвами да медведями…
Безлюдно на улицах, скучно! Видать, крепко запретили Рождество. Нет, ничего нет. А это что? На дом панский похоже, колонны у входа, крыльцо высокое, на вывеске «Ольшанский Дворец культуры» написано. Шагнул Черт ближе, принюхался, да и похолодел. Чего там, за стенами и за колоннами, не понял, но на всякий случай на другую сторону улицы перешел. Экий страх, даже Черта напугали!
С «Дворцом культуры» ясность полная. А что еще тут в наличии?
Оглянулся Черт, от лишних глаз опаску имея. Но только пусто, ночь зимняя вокруг, ни души на улице. И в небе пусто: был Месяц – нет Месяца. Хмыкнул Черт, затылок, прической «бокс» стриженный, почесал…
Там, где прежде роща стояла, парк оказался. Не роща, конечно, но деревья в наличии. Поискал Черт, какое из них вербой будет. Хоть и без листьев, а узнать можно.
– А ну, вылазь! Вылазь, говорю!
Только кто ответит? Ночь, тьма зимняя, Месяца и того нет.
Хмыкнул Черт, губы дудочкой сложил.

Них, них, запалам, бада,
Эшехомо, лаваса, шиббода,
Яндра, кулейнеми, яндра…

Не взяли бы Черта в «Гран-Опера» петь, и даже в сельский клуб не пустили бы. Не дал Люципер талану! Только порой важно не как поешь, а что. Зашевелился снег под вербой, листья прошлогодние встопорщились. Показалось из-под них круглое да серое. Выглянуло, вновь спряталось.
– Кумара? – пискнуло еле слышно.
– Кумара-кумага! – засмеялся Черт в ответ. – Жунжан!.. Вылезай, Клубок! Не признал, что ли?
– Признал…
Встал перед ним черт Клубок – такой, каким был в годы давние: сутулый и седой, глаза – плошки желтые, борода козлиная, рога козлиные. А в рогах – вроде клубка шерстяного. Ох, не завидовали тем, кому такой клубок ночью под ноги попадался!
– Признал, – повторил, бороду козлиную почесав. – А как не признать-то? Кто из нынешних «Кумару» помнит? И песни наши забыли, и Рождество справляют, нас, стариков, срамят… Давно приехал?
Так и разговорились.

Из парка Черт к Студне-речке собрался. Не пропала речка, только обмелела и грязней стала, даже сквозь лед заметно. Пошел он туда, хоть и надежд особых не имел. За Клубка, приятеля стародавнего, Черт спокоен был. Куда тому пропадать? Или в округе все вербы перевелись? А вот Мостовой, что мосту старому хозяином считался, мог и не уцелеть. Давно мост сломали, еще полвека тому. Разобрали – и новый, железный построили. Прижился ли Мостовой? При железе служить опасно, это Черт еще по Парижу запомнил. Эх, веселым чертом был Мостовой! Клубок – тот без выдумки обретался, по земле катился да с пути сбивал. Или огнем пыхал. Мостовой же без шуток и ночи не проводил. Позднего прохожего на мосту встретит – меняться предлагает. У кого кожух добрый, тому новый, еще лучший сулит, у кого кобза – заморскую гитару обещает. А уж когда дело до уговоров дойдет, никому не устоять! Однажды и вовсе смех был: попа повстречал, что от гулящей молодицы под утро пробирался. А у попа блудливого – бородища до пояса. Заступил ему Мостовой дорогу, не побоялся, потому как нагрешил в ту ночь поп выше креста церковного. К перилам деревянным прижал его Мостовой и бородами меняться велел. Понимал: не станет гулена долго спорить. Ох и срам случился, когда матушка-попадья поутру увидела, что именно у благоверного на подбородке выросло! Ох и гремело смехом все Пекло! Жаль, историю эту Черт своему приятелю Сартру не поведал. Хотел, да все некогда было.
Шагнул Черт на мост, «Кумару», тайную чертячью песню, насвистывая. Только ступил – так сразу и замер, потому что иной звук услыхал. Урчал где-то поблизости мотор автомобильный.
– «Эмка», – определил Черт. – Карбюратор чуток барахлит, чистить пора… А не по мою ли шкуру?
Вот тут-то его и взяли.

– Сгною, удушу! – орал черт Фионин, лампу трехсотсвечовую ближе пододвигая. – В Кармурлаге заморю, в святой воде топить стану!..
Морщился Черт от огня пекельного, зрачки ему рвущего, кривился – и прикидывал, что в прежние времена одной такой лампой весь хутор, который на месте райцентра стоял, осветить можно было.
– Шкуру сдеру, падла! Где Месяц, спрашиваю? Куда девал?
Не выдержал Черт, отвернулся. Уж больно огонь ярок был.
– Ищите!
Взмахнул Фионин лапой когтистой, в кулачище сжатой, но так и не ударил. Хоть и власть у него, хоть и в кабинете они запертом, да только закон у чертей строгий, не в пример людскому. Не пойман – не вор, значит, и бить нельзя. Хуже того! Испокон веков в Пекле подлость ценилась. Подлость – и ловкость. А что может быть подлее и ловчее, когда своих же чертей в обман ввел? За такое немалую награду давали. Если же в совсем важном деле пакость учудил, иных чертей в беду сумел втравить, так не просто награду. Назначали того черта на освободившееся место – за то, что подлей оказался. В общем, все у них, у чертей, как у нас. Чуток честнее только.
Не ударил Фионин, поостерегся. И револьвером грозить не стал, хоть и красовался он рядом – на столешнице, зеленым сукном обитой.
– Пошутил – и хватит! – сбавил тон черт Фионин, даже лампу чуть отодвинул. – Ну зачем тебе Месяц? Не продашь ведь! А как у нас неприятности начнутся, так ведь и тебе…
Умолк – плохо вышло. Проговорился! Схватился было от злости за револьвер, да передумал.
– На постоялом дворе искали? – сочувственно вздохнул Черт. – Мой чемодан под кроватью.
Скривил морду черт Фионин, словно ему и вправду воды святой поднесли. Искали, как не искать! Всюду искали, даже в ресторане, где они с гостем водку котлетами заедали. Не шутка ведь – Месяц! Это прежде такие дела сами собой утрясались, а теперь, при новых-то порядках! Того и гляди из Миргорода позвонят или из самой Полтавы. Где Месяц, мол? Кто дал приказ на изъятие, кто в народе ненужные суеверия распускает? А не вредительство ли у вас в наличии?
– Отдай Месяц, а? – уже не приказал, попросил черт Фионин. – Христом-Бо… Тьфу ты, с тобою и язык отсохнет!
– Не брал я Месяца! – не выдержал Черт, улыбаясь во всю свою зубастую пасть. – На месте он, смотреть лучше надо. А то говоришь, порядок, порядок…
Зарычал черт Фионин, сжал револьвер в когтях. Но тут в замке ключ повернулся. Открылась дверь, шагнул на порог сам гражданин Сатанюк в красе и силе своей. Реглан кожаный расстегнут, на сапогах яловых то ли грязь, то ли снег с грязью, портфель немецкой кожи под мышкой. Вскочил черт Фионин, руки по швам опустил, замер царским гренадером. Не посмотрел на него гражданин Сатанюк, к столу шагнул, плеснул в стакан воды из графина. Хлебнул, поморщился. Мутна вода, давно не меняли.
– Отпусти его!
– Как отп-пустить? – обомлел Фионин, от изумления языком о клыки цепляясь. – Он это, он! Он Месяц украл, я докажу, я его в подвале…
Зарычал гражданин Сатанюк, морду псиную сморщил:
– На месте Месяц, чтоб его! Я в Полтаву звонил. И в Миргород, и в Киев. Всюду на месте, только у нас одних пусто.
– Ну, так… – Черт Фионин аж подпрыгнул. – Туча это! Я же говорил: туча! Вот…
Подбежал к окну, отдернул тяжелую штору. Застонал.
– Хоть бы не заметил кто! – вздохнул Сатанюк, без всякой, впрочем, надежды. – Где там! Сами же к бдительности приучали.
– Явление это астрономическое! – не сдавался черт Фионин. – Скажем, что необъяснимое наукой…
– Вот и будешь объяснять, за кругом Полярным, – перебил Сатанюк и к Черту повернулся. – Слушай, может, договоримся, а?
Не стал Черт отвечать. Встал – да и вышел, о приятеле своем Сартре подумать не забыв. Прав философ, во всем прав! Какой мудрец скажет, доброе ли дело сотворилось – или совсем напротив? С одной стороны, не дали людям Месяцем полюбоваться в Святую ночь, с другой же… Сильна она, экзистенция!

Как в воду глядел гражданин Сатанюк. Заметили в райцентре непотребство, с Месяцем приключившееся. В ту же ночь на карандаш взяли, а на следующее утро куда следует сообщили. И вправду не дело: календарь, властью изданный и властью одобренный, Месяцу на небо подняться велит, наука наша, самая передовая в мире, с этим вполне согласна. А Месяц, простите, где? Как народу трудящемуся пояснить? Что в ночь Рождественскую, из праздничной в обычную разжалованную, кто-то провокацию устроил, дабы внимание ненужное привлечь? И если бы хоть повсюду, так ведь нет, только в одних наших Ольшанах!
Написали, а для верности еще и позвонили – прямо в Киев. В пекельное же ведомство звонить нужды нет, там сразу узнали, не замешкались. В общем, началось.
Одно спасение имелось – в следующую ночь Месяц народу явить. Иное бы тоже годилось: тучами небо затянуть да на тучи все задним числом и списать, но только не властен черт над Небом! Это ему не на Земле пакости да мерзости творить. Так что не вышло с тучами – и с Месяцем не получилось. Следующая ночь звездная выдалась, ясная. Над Миргородом Месяц взошел, пополневший слегка, и над Полтавой взошел, и над Харьковом. Только над Ольшанами темно.
Чего уж там гражданин Сатанюк с чертом Фиониным делали, к кому обращались, про то никто в точности не ведает. Говорят, падали нашему Черту в ноги, обещали на любую должность назначить, какой угодно оклад выписать, а вместо железного моста вновь деревянный построить. Что и как отвечал им Черт, неизвестно, но только ясно – не помогло.

На третье утро, под самую зорю, загудели моторы. Три черные машины – из города Полтавы. Выглянули те, что посмелее, в окошки, головой покачали: ну, будет! А когда из первой машины вышел сам товарищ Химерный с «маузером» в деревянной кобуре на ремне, все понятно и стало. Ведь от Харькова до галицийской границы каждому было ведомо: не страшны товарищу Химерному ни черти, ни бесы, ни прочая нежить, потому как страшнее его самого в те дни никого и не найти.
А еще через неделю в пустой кабинет гражданина Сатанюка нашего Черта и вселили. Незаметно так, без шума. Вселили да попросили шепотом: Месяц на небо верни и больше такого без спросу не твори. А за это живи как знаешь. Хочешь – Сартра из Парижа приглашай, хочешь самого Эйнштейна из Америки. Только чтобы тихо, тихо…
Согласился Черт – отчего бы на такое не согласиться? Подписал приказ о вступлении в должность и второй подписал – о товарище Клубке, своем новом заместителе. А на следующую ночь Месяц на небе появился. Совсем круглый, с червоточиной малой на левом боку. Кто вздохнул облегченно, кто даже перекрестился от несознательности…

И настала в наших Ольшанах жизнь – лучше не придумать. Товаров в магазинах, понятно, не прибавилось, и люди умнее не сделались, зато тишина вокруг такая была, что иззавидоваться можно. И людям воля – и нечисти, какая уцелела и схоронилась, тоже воля. Ведь Черт после всей кутерьмы окончательно в экзистенцию Сартрову уверовал. И в самом деле! Поди пойми, где добро, где зло. А раз так, то и делать ничего не надо. Все равно что-то да случится. Как есть случится!
Заместитель его, товарищ Клубок, в данном вопросе с ним всегда соглашался, вот только порой на посетителей огнем пыхал – по привычке. Но ничего, не обижались, а если случалось такое, то не слишком сильно.
Бывало, соберутся Черт с приятелем своим, чертом Клубком, в тайной горнице за кабинетом, разольют граппы, поднимут стаканы.
– Ну так чего, брат? – спрашивает Черт. – За них! За времена наши былые, правильные! И за нее, за экзистенцию!
– За них! – отвечает Клубок, стеклом о стекло ударяя. – И за нее! Только объясни наконец, брат, с чем ее, экзистенцию, едят-то?
И немедленно выпьют. Потом закусят от души, затянут свою «Кумару», да так, что на соседней улице слышно. «Них, них, запалам, бада, эшехомо, лаваса, шиббода…»
А вот где и как Черт граппу доставал, сказать не берусь. Черт все-таки! С их племени пекельного и не такое станется.
Черт уже подумывал Сартра из Парижа пригласить, чтоб веселее было. А заодно и в самом деле железный мост деревянным заменить, сменщика приятелю своему Мостовому (так и не объявился, бедняга!) сыскать. Не успел. Через год и за ним черные машины приехали, тут уж никакая экзистенция не помогла. Что ни говори, а плоха она, жизнь чертячья, отовсюду беды жди.

Где Месяц был, спрашиваете? Где же ему быть-то, на небе находился, как от веку и положено. Просто взял наш Черт у сторожа в Доме колхозника ведро с краской черной и малярную кисть, стремянку прихватил – и бок, каким Месяц к нашим Ольшанам повернут, аккуратненько так закрасил. В три слоя – для верности. А после выписал из области бочку с немецким растворителем и все поправил. Это ведь для нас Месяц чуть ли не с четверть Земли размером. Для черта же, особенно если из коренных он, настоящих, тот Месяц в карман уложить вполне даже возможно. В карман, впрочем, что! Такое и прежде умели. А вот когда американцы, не подумав, решили на Месяц «Аполлона» своего послать…
Но об этом – лучше не к ночи.

Картошка

В ту весну Богдан и Люська собрали все свои сбережения и купили домик в селе Градовом – за двести долларов. Зарплату задерживали, нули на «купонах» множились, как кольца в руках жонглера, и знакомые говорили: надо иметь место для выживания и обязательно огород, чтобы кормиться. «Малого будете вывозить на лето, – убеждала Люськина мама. – Экологически чистое место, природа, продукты с грядки. А если печка есть, то и зимой жить можно».
Богдан и Люська приобрели развалюху под соломенной крышей, как при Тарасе Шевченко. Огород при «хате» лежал огромный, и оба радостно предвидели грандиозный урожай картошки. Три старых сливы и пять кустов смородины образовывали «сад», в конце огорода имелся сортир о трех стенах и без крыши. «Зато свежий воздух!» – веселился Богдан. Люська раздувала ноздри, принюхиваясь к незнакомому запаху весенней земли, розовела щеками и строила многоэтажные планы на будущее: «Тут прополоть… Тут вскопать… Тут фиалки, тут матиола… Тут будет мангал, тут летняя кухня, тут чеснок, там абрикосы…»
Приходили местные, все больше старушки, знакомились: «Говорят, Игнатьича хату купили… Вы купили? А-а-а… Игнатьич-то? Уже три года как помер, и хата стоит пустая… Икона-то в хате есть? Это хорошо… Три года стоит хата, никак нельзя без иконы…» Иногда вдоль забора прохаживался дядька Бык, местный сумасшедший, – смотрел, жевал губы, молчал. Люське дядька Бык не нравился.
Единственная соседка принесла желто-коричневые яйца, попросила добыть в городе курева для мужа, который парализован, не встает. Расспрашивала, кто из родственников покойного Игнатьича продал дом и за сколько.
– Задешево небось досталось? Знаю, дешево… Думали, даром никто не возьмет. А вам-то зачем оно сдалось?
– Так ведь инфляция, теть Лен, надо недвижимость приобретать…
Соседка ухмылялась с большим подтекстом и в конце концов надоела супругам хуже комаров.
– У меня от нее голова болит, – жаловалась Люська. – Выпытывает, как следователь, и тянет, и тянет… И намекает на что-то, а на что – не говорит…
– Им тут скучно, – предположил Богдан. – Мы приехали – событие…
Перед следующей поездкой Люська взяла в гастрономе пять пачек папирос.
Весна прошла под знаком энтузиазма. Каждую субботу супруги поднимались в пять утра, брали на плечи рюкзаки и спящего сына в охапку, ехали на вокзал. Выстаивали в очереди за билетами и грузились в электричку. В поездке завтракали припасенными с вечера бутербродами; двухлетний Денис просыпался, оглядывался по сторонам и отказывался есть манную кашу из бутылочки. Иногда скандалил, тогда Богдану приходилось брать сына на руки и прогуливаться по вагонам, подолгу стоять в тамбуре, тыкать пальцем за окно, где проплывали деревья и дороги, и рассказывать сказки без начала и конца, но со множеством событий: «И вдруг… он его… как схватит! А тот ка-ак… закричит!»
Через полтора часа, миновав санаторий «Ладушки» и переехав мост через Студну, электричка прибывала на полустанок. Супругам отводилось целых две минуты, чтобы вытащить на платформу сумки на тележках, саженцы в перепачканных землей кулечках и недовольного Дениса. Час они сидели на привокзальной скамейке в ожидании автобуса, который шел сюда полупустым от Ольшанского автовокзала. Вокруг собирались в изобилии старушки с багажом, их было куда больше, чем свободных мест в старом «пазике», и, когда дело доходило до посадки, малого нередко приходилось забрасывать через окно.
Проведя в автобусе кучу времени и миновав шумные Терновцы, семейство высаживалось посреди дороги, переобувалось в резиновые сапоги и брело по раскисшей грунтовке. Денис к этому времени наконец-то просыпался, радовался жизни, гонялся за воронами и хватал руками лягушек в канавках. Богдан и Люська мечтали об одном: добраться до места. Из всех достопримечательностей по пути встречалась заброшенная церковь и старое кладбище при ней.
Здоровались со старушками за плетнями – одно «здрасьте» на семь минут пути. Часам к двенадцати дня впереди показывался сперва колодец, а потом и остатки родного забора. Богдан торжественно снимал со старых скоб новенький замок, и семейство вваливалось во двор – покосившийся сарай, груды неразобранного мусора в дальнем углу, зелененькая травка всюду, куда ни посмотри.
Ночь с субботы на воскресенье проводили в «хате». Два дня с превеликими трудами очищали от сорняков заброшенный огород; одуванчики, такие милые в городе, здесь превращались в настоящих монстров, оплетали землю корнями, глушили укроп и редиску. Крапива, зверея, забивала смородиновые кусты так, что к ним нельзя было подступиться. На прогулки и рыбалку почти не оставалось времени. А предстояла еще дорога обратно – тем же порядком; в воскресенье, в половине двенадцатого ночи, едва живые супруги со спящим Денисом на руках прибывали в городскую квартиру, и обоим предстояла длинная рабочая неделя…
– Какой заряд свежего воздуха! – отважно говорила Люська. – Это замечательно – физический труд! Погляди на Деню, какой румяный…
И Богдан смотрел на вещи со здоровым оптимизмом. Во всяком случае, старался смотреть.
Он впервые в жизни косил траву косой. Собирал смородину и заваривал чай с мятой. Обнаружил, что под соломенной крышей свила гнездо незнакомая птица, похожая на ласточку, только много больше и молчаливая. Люська пыталась подкармливать птицу крошками, но та никогда не брала предложенного угощения – летала взад-вперед, бесшумная, как облако, и только ночью шелестела иногда под крышей, возилась, поудобнее устраиваясь в гнезде…
Но время шло, и затея «вывезти малого на лето» казалась все менее удачной. Денис категорически отказывался от парного молока, предпочитая сухое, разведенное из пакетика, и панически боялся коров, утром и вечером проходивших мимо домика по узкой улочке. Он вечно тянул в рот какую-то гадость, претерпевал атаки ос и напарывался на сучки, а однажды наступил на змею – змея оказалась ужиком, но прежде чем была установлена ее видовая принадлежность, Люську чуть не хватил удар. Телефона нет ни у кого в округе – случись беда, пришлось бы бежать на почту, за три километра, и вызывать «Скорую» из райцентра.
Ни одно из средств по борьбе с колорадским жуком не принесло должного результата. Богдана, опрыскивавшего ботву, мутило потом два дня, зато жуки размножались без тени смущения. Разочаровавшись в химии, Люська ходила по огороду и терпеливо собирала оранжевые личинки в баночки из-под майонеза. «Отряд не заметил потери бойца» – оценить ее страдания могли только данаиды, наполнявшие водой треснувшую бочку в древнегреческом царстве мертвых.
Капуста, едва оформившись в кочаны, подверглась атаке паразитов. Огурцы погибли как один после неудачного мелкого дождичка. Помидоры, не успев покраснеть, темнели и валились на землю. Супруги попытались было устроить пляж на берегу местного озерца, но не выдержали конкуренции с коровами. Наконец однажды в июле Богдан и Люська переглянулись, перемигнулись, за полчаса собрали вещи и, взяв под мышку Дениса, ретировались домой.
Остаток лета прошел великолепно. Дождливые дни чередовались с солнечными, Денис пускал кораблики в лужицах возле подъезда, Богдан и Люська по очереди ходили в театр на гастролеров и в видеосалоны, где крутили, помимо третьеразрядных американских боевиков, многочисленные серии «Анжелики». Богдан снова занялся диссером, а Люська слушала английские кассеты.
Так закончился август, и настало время собирать картошку.
Люська ехать в село отказалась наотрез – она устраивала Дениса в садик, и за беготней по чиновникам и врачам не видела белого света. Бросать урожай на поле было жалко – одних жучьих личинок собрали не меньше трех тысяч; в субботу второго сентября Богдан поднялся затемно, взял рюкзак и поехал на вокзал – один.
Путешествовать в одиночестве оказалось неожиданно приятно. Богдан подремал в электричке и чуть не проспал свою станцию, потом, не дожидаясь автобуса, удачно тормознул попутный грузовик и уже к одиннадцати утра входил в одичавший за полтора месяца двор.
Трава стояла чуть ли не по пояс. Клумбы и грядки оккупировали торжествующие сорняки, два абрикосовых саженца засохли. Зато картофельное поле выглядело на диво пристойно – ссохшиеся хвостики ботвы дисциплинированными рядами тянулись до самого сортира, и сорняков среди них почти не наблюдалось.
Передохнув и перекусив, Богдан взялся за лопату. Первый же пробный «тык» вывернул на поверхность три большие золотисто-коричневые картофелины.
Богдан приободрился. Поле, брошенное на произвол судьбы, оказалось честным и незлопамятным: картошки было много, и почти вся – крупная, крепкая, белая на срезе. Богдан стер руки до крови, но не сразу это заметил; на обед сварил в кастрюльке картошку в мундирах и долго смаковал, вдыхая пар, водя по горячим картофельным срезам ломтиком сливочного масла. Ему казалось, что ничего более вкусного он в жизни своей не пробовал.
Все представилось в новом свете. Утомительные поездки, проклятые жуки, автобусы и электрички – все наполнилось смыслом. Богдан смотрел на огород, покрытый горками подсыхающих картофелин, и улыбался рассеянно и счастливо, как посетитель Лувра.
Наступил вечер. Морщась от боли в спине, Богдан собирал картошку в ведра, а потом в мешки. Всю собрать не успел – стемнело; мышцы болели, ладони саднили. Он вскипятил себе чаю и открыл банку кильки в томате. Посреди двора догорал костерок из картофельной ботвы. Богдан сидел, глядя в огонь, ни о чем не думая. Ощущал, как медленно успокаивается ноющее тело. Вокруг стояла темнота, какой никогда не бывает в городе, – кромешная тьма, окна далеких соседских домиков не светились, луны нет, только звезды проглядывали в разрывы облаков. Тлели угольки. Шелестел ветер листьями бесплодных сливовых деревьев, далеко-далеко – может быть, в соседском селе – лаяла собака…
А потом замолчала.
В сгустившейся тишине и темноте Богдан поднял голову – и мороз продрал по коже.
Легкие быстрые шаги. Шелест сухой травы. И крик – еле слышный, нечеловеческий крик боли. Как будто издыхает задавленная подушкой птица.
Богдан вскочил. Нащупал на поясе фонарик, кинулся на огород – на звук. Белое пятно света тыкалось вправо-влево, выхватывая ботву, расстеленные на земле мешки, ведро, какую-то тряпку…
По огороду шел кот – очень большой. Богдан любил котов, Люська прикармливала трех соседских кошек, – но этот нес в зубах птицу. Дергалось, роняя перья, крыло. Даже ради любви и уважения к кошкам Богдан не согласился бы терпеть разбой на собственном огороде.
– Ах ты, дрянь! А ну, кинь немедленно! Убью!
Кот медленно обернулся. Луч фонарика уперся ему в морду – в лицо. Богдан отпрянул.
Стоящее перед ним существо не имело к семейству кошачьих никакого отношения. Узкие щелочки-глаза смотрели осмысленно, злобно, насмешливо. Нос отсутствовал. Зато рот, в котором трепыхалось тельце птицы, был вертикальный, правая челюсть и левая челюсть сжимались, смыкая крючкообразные зеленоватые клыки.
Богдан выронил фонарик. Отступил еще на шаг – и споткнулся о горку не убранной с поля картошки. Стояла полная тишина; фонарь лежал на земле, посылая луч в сторону сортира, и поперек световой дорожки неторопливо скользнула тень хищника с птицей в зубах. В одной руке у Богдана оказалась зажата огромная картофелина, подобранная машинально. Зубастое существо снова возникло в пятне света; птица в челюстях висела, безжизненно откинув красивую, черно-белую, как у ласточки, головку.
Богдан завизжал от ужаса и отвращения – и швырнул картофелиной прямо в страшную харю.
Посыпались редкие искры, как если бы на огороде кто-то пытался разжечь отсыревший бенгальский огонь. Темнота взвыла хрипло и яростно. Богдан повернулся и кинулся наутек – дальше сражаться с порождением ночного кошмара не оставалось ни сил, ни отваги.
Ночь прошла плохо. Зато утром на огороде не обнаружилось никаких следов схватки, кроме горстки черных перьев, которые могли быть потеряны раньше – кем угодно и при каких угодно обстоятельствах.

* * *

Поначалу он стеснялся рассказывать Люське про случай на огороде. Потом рассказал вроде как в шутку, под видом анекдота; Люська посмеялась, но неубедительно, и на следующие выходные предложила ехать «на картошку» вместе.
Дениса решили пощадить и оставили бабушкам. Захватили побольше мешков, две тележки на колесиках, встали в пять утра и поехали. Надо сказать, Богдан очень красочно описал Люське, какая замечательная картошка уродилась, как легко и приятно ее копать. Тем большее потрясение ожидало их в конце пути.
Все оставалось на месте – замок на ржавых скобах, туалет со старой клеенчатой скатертью вместо двери, дом, сорняки и три сливы. Вот только картофельное поле было перерыто будто стаей спятивших кротов. Не осталось ни картофелинки; Богдан и Люська стояли, не зная, что делать и что говорить, и смотрели на дело неизвестно чьих рук.
– Это воры, – сказала наконец Люська, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я про такое слышала… Просто пришли и вырыли.
Посреди двора, в кострище, нашлось несколько обгорелых картофельных шкурок, и это подтверждало Люськину версию: воры, собрав чужой урожай, еще и запекли картошечку в костре и сытно поужинали.
Богдан развел огонь в печи. Не разговаривая и не глядя друг на друга, супруги перекусили килькой в томате.
– Уедем сегодня? – предложил Богдан.
Люська кивнула и через минуту добавила:
– Знаешь… А давай вообще тут все продадим. На фига?
Перед тем как уехать, Богдан сделал два дела. Во-первых, невесть для чего подставил лестницу и заглянул в гнездо птицы, похожей на ласточку.
– Да она улетела давно, – сказала снизу Люська. – Слезай, а то навернешься… лестница гнилая…
Гнездо в самом деле было пустое, брошенное, как дом. На дне лежали черные перья.
Богдан слез с лестницы и пошел к соседке. Передал две пачки папирос для мужа и спросил как бы между прочим:
– У нас тут… никого не видели? На огороде кто-то покопался, всю картошку вырыл…
Соседка округлила глаза и побледнела:
– Не видели, Богдасик, и не слышали. Никого не было.
– Там много работы. На пару дней…
– Не видели. Может, ночью? Бывает такое: воры ночью придут, все обтрясут, повыроют…
Богдан вздохнул и попрощался. От калитки обернулся:
– Теть Лен… А вы тут кота здоровенного не видели? Такой… Зенки такие…
И растянул к вискам уголки собственных глаз, будто изображая китайца.
Бабка энергично закрестилась, рука ее замелькала в воздухе, как спицы колеса:
– Нет, что ты! Что ты! Игнатьич, царство ему небесное…
Скрылась в доме и захлопнула дверь. Богдан вспомнил, что Игнатьичем звали прежнего хозяина дома.

* * *

Супруги испытали облегчение, когда сделка купли-продажи наконец совершилась. Они продешевили, конечно, продавая дом осенью, а не весной, да еще в спешном порядке. Новый покупатель заплатил сто восемьдесят долларов – но Богдан и Люська и тому были рады.
На обратной дороге, в электричке, Люська призналась: не хотела ведь покупать хату, не нравилась она Люське ни одной секунды!
– Еще и эта… баба Палажка, придурковатая, на углу живет, помнишь? Подошла ко мне и сказала: мол, Игнатьич был колдун, наплачемся мы с его хатой…
– Да ну ее, эту картошку, – вяло махнул рукой Богдан.
Он страшно устал. Хотелось спать.
Оба ушли с головой в работу и учебу, благо Денис теперь ходил в садик, хорошо прижился в коллективе и почти не болел. Картошку покупали в магазине – меленькую, часто гниловатую. Потом удалось «с машины» купить два мешка по приемлемой цене.
– Теперь на всю зиму, – довольно говорила Люська. – Бр-р… Как вспомню этих жуков…
Богдан не вспоминал о случае на огороде, пока однажды ему не привиделась огромная мохнатая тень, одним прыжком перескочившая через детскую песочницу. Богдан возвращался вечером с работы, фонари не горели, а в тусклом свете редких окон немудрено принять за чудовище обыкновенного кота с помойки.
Люська, открывшая дверь, была бледна и нервно хихикала:
– Орал тут соседский кошак под дверью… Прямо выл, таким голосом жутким… Хотела выйти, шугануть…
– Вышла? – спросил Богдан.
Люська смутилась:
– Знаешь… Поздно все-таки… Решила лишний раз дверь не открывать.
А через несколько дней, вернувшись с работы с Денисом под мышкой, Люська обнаружила входную дверь исполосованной в клочья. Дерматин висел черными ленточками, уродливо торчали куски ваты.
– Участковому скажу, – пообещал, вернувшись, Богдан. Люська держалась молодцом – спокойно объясняла Денису, что плохие мальчишки из соседнего подъезда балуются, режут чужие двери, но дядя милиционер их поймает и накажет…
Участковый долго жаловался на свинцовые мерзости «бытовухи» и маленькую зарплату. Богдан сочувственно кивал. За ремонт двери пришлось выложить деньги, отложенные на электрический чайник.
А еще через пару дней, наскоро завтракая за кухонным столом, Богдан поднял голову – и встретился взглядом с глазами-щелочками на круглой морде без носа, с вертикальными челюстями. Морда приникла к оконному стеклу – снаружи.
Богдан поперхнулся. Прибежала Люська; в окне, разумеется, никого не было, и Богдан постеснялся рассказать жене правду. Он всегда считал себя выдержанным человеком с крепкими нервами. Но вечером по дороге домой зашел в аптеку и купил флакончик валерьянки.
– Для кота? – спросил знакомый провизор Костя, веснушчатый любимец окрестных пенсионеров.
– Ага, – беспечно ответил Богдан. И, выйдя из аптеки, почему-то перекрестился – впервые в жизни, скованно и неуклюже.
Валерьянка не помогла. Ночью Богдану приснился сон, который вполне проходил по ведомству кошмаров. Он сидел на овощной базе, перебирал картошку, но хороших клубней не было – в руках растекалась кашицей гниль. Он знал, что из всего университета прислали по разнарядке его одного и он не уйдет отсюда, пока не выполнит норму. Ящики громоздились вокруг, закрывая небо; за бастионами из гвоздеватых досок прятался кто-то, подглядывал, но Богдан не мог застать чужака врасплох, как резко ни оборачивался, как ни вертел головой. По овощехранилищу гулял ветер, порывы складывались в шепот, похожий на скрип:
– Расплатишься…
Он проснулся в отвратительном настроении и с утра накричал на Дениса. Сердитая Люська увела в садик сердитого сына, а Богдан долго остывал над чашкой холодного чая. Уныло поглядывал в окно на унылый дворик и встрепенулся, лишь когда на подоконник села птица – похожая на ласточку, но слишком большая. Птица смотрела на Богдана единственным глазом – второй был выбит в какой-то, видимо, схватке.
– Кыш, – в ужасе прошипел Богдан. И добавил, забыв, что птица не слышит: – Тебе на юг… Ноябрь на дворе… Убирайся!
Птица ударила крыльями по жести козырька под окном и улетела. Полный дурных предчувствий, Богдан стал собираться в университет; обнаружив на ковре под креслом синие колготки сына, испытал приступ раскаяния. Аккуратно сложил колготки, открыл комодик – и наткнулся на стопку альбомных листов: в последнее время Денис много и охотно рисовал, воспитатели в садике хвалили его за «развитие мелкой моторики правой руки»…
Богдан бездумно проглядывал рисунки, пока не наткнулся на один очень яркий, сделанный гуашью. На нем изображалась женщина в оранжево-синем клетчатом платье. Местами оранжевая и синяя краска слились, но в целом нарисовано аккуратно, как для трехлетки. Рядом на коричневом столике (толстая горизонтальная линия и две вертикальных) стоял зеленый круглый кактус в желтом горшке. Иголки понатыканы карандашом; в сторону от зеленого шара тянулась огромная фиолетовая труба, похожая на граммофонную.
У оранжево-синей женщины было узкое лицо, нос как у Бабы-Яги и длинный злой рот уголками книзу. В руке она держала прямоугольный предмет – сумку, чемодан или коробку.
Богдан подумал, что обязательно надо похвалить сына за этот рисунок. Или за какой-нибудь другой – но обязательно похвалить; он видит Дениса так редко, возвращается поздно, в субботу сидит в библиотеке… В воскресенье валяется в изнеможении на диване. По утрам, невыспавшийся и злой, кричит на ребенка всего-то за то, что малыш задумался над мыльной пеной в пригоршне…
Стало быть, в субботу – в зоопарк. Богдану стало легче. Он запер дверь, все еще пахнущую новым дерматином, с медным значком «8» (Люськина покупка и гордость), и отправился, почти веселый, на встречу с научным руководителем. Встреча намечалась еще две недели назад, но по множественным уважительным причинам откладывалась да откладывалась.
Екатерина Сергеевна восседала за профессорским столом. На краю стола стоял кактус, и фиолетовый цветок изгибался, как труба граммофона. Одного взгляда на лицо кураторши хватило, чтобы понять: похвалы не жди. Ноздри тонкого носа раздувались, тонкий рот изгибался уголками вниз. Екатерина Сергеевна говорила негромко, скупо, и все просчеты, допущенные Богданом, его недоработки и небрежности, подчеркнутые красным карандашом, ложились на стол одна за другой – серыми машинописными листами.
Последней легла пустая папка; Богдан смотрел, как беспомощно болтаются завязочки. Он не ждал разгрома, но беда заключалась в другом. На Екатерине Сергеевне был костюм в оранжево-синюю клеточку, не такой яркий, как на детском рисунке, но вполне узнаваемый.
– …Одна радость – кактус расцвел, – сказала в заключение профессор, и ее тонкие губы наконец-то сложились в улыбку. – Идите, Донцов, и работайте. Я знала, что вы не хватаете звезд с неба… Но чтобы в такой степени! Идите.

* * *

Он вернулся домой, когда сын уже лег в кровать. Люська была не в духе; Богдан посидел над сопящим Денисом, но сын спал крепко и безмятежно – ни кошмарам, ни пророчествам не нашлось места в маленькой комнате с плотно занавешенным окном.
На ночь он выпил чуть не полфлакона валерьянки.
– Чем это воняет? – хмуро поинтересовалась Люська.
Богдан долго не мог уснуть, в полудреме читал какие-то стихи по незнакомой книге, успевал удивляться: что за строки? Неужели сам во сне придумал? А потом, провалившись окончательно, почувствовал запах гнилой картошки, очутился на ящике посреди овощебазы, а напротив, на другом ящике, сидел небритый старик, прикрывал нечистой ладонью выбитый глаз:
– Ходит за тобой… И ходит… Гляди…
– Кто ты? – спросил во сне Богдан.
– Игнатьич… – Старик вздохнул. – Через меня ты в это дело встрял… Гляди…
На другое утро Денис одевался вдвое дольше, чем обычно, но Богдан не проявил недовольства. Наоборот, сообщил, что в субботу они идут в зоопарк; малой развеселился. Завязывая шнурки на высоких ботинках сына, Богдан спросил как бы ненароком:
– А что за тетю ты нарисовал с кактусом?
Денис не сразу понял, о чем речь.
– Просто, – сообщил удивленно, когда Богдан сходил в комнату и принес рисунок. – Просто так. Красивая тетя.
– А где ты видел, что кактус цветет?
Денис засмеялся:
– Это краска размазалась!

* * *

Всю следующую неделю Денис рисовал зверей, а Богдан спал спокойно. Выпал и растаял первый снег. Ни черная птица, ни похожее на кота существо больше не мерещились. Он занимался диссером, и ничем другим.
В пятницу Люська попросила Богдана забрать малого из садика. Дожидаясь, пока неторопливый Денис оденется, Богдан рассматривал пластилиновых мишек с бумажными ярлычками имен и подписанные шариковой ручкой гуашевые рисунки. Тема занятия была «Правила дорожного движения», на всех картинках имелись светофоры с глазками и ручками, дяди Степы в огромных фуражках, кое-где попадалось треугольное солнце в уголке листа и цветочки внизу. На рисунке Дениса, невнятном и довольно грязненьком, красовался самосвал и маленькая фигурка под огромными черными колесами.
– Деня… Что это?
– Это тетя, которая неправильно переходила дорогу, – очень серьезно сообщил художник. – Нам про такое рассказывали!
Молча проклиная дур-воспитательниц, запугивающих детей всякой ерундой, Богдан вывел сына во двор из пропахшего кашей коридора. Снова пошел снег и перестал; Денис медленно и обстоятельно рассказывал, что давали на обед, что на завтрак и что на ужин. Подходя к троллейбусной остановке, Богдан издали увидел толпу возле перехода; над толпой возвышался самосвал. Мигала синим милицейская машина, чуть поодаль стояла «Скорая помощь». Богдан сильнее сжал руку сына и потащил его прочь; во рту стоял отвратительный привкус. Взмокли ладони в перчатках из фальшивой кожи.
– …какое там жива, пополам переехало… – донеслось от остановки, где судачили женщины.
Подошел троллейбус.
– Пропустите с ребенком! – рявкнул Богдан неожиданно грубо и, крепко прижав к себе пискнувшего Дениса, ввинтился в переполненные душные недра.

* * *

– Ты ведь понимаешь, что это совпадение? – спросила Люська. – Ты огорчился из-за этой выдры Екатерины…
– Вот-вот, – подтвердил Богдан.
– А возле того перехода вечно всякая жуть. Дурное место. Месяц назад пацана сбили – перебегал…
Богдан тяжело вздохнул.
– Игнатьич, – Люська поморщилась. – Кстати, я ту птицу видела. Сидела на мусорном баке.
– Да?!
– Явно не ворона… Хотя большая. У нас похожая в селе под крышей жила.
– У нее глаза нет.
– Насчет глаза я не заметила, издали смотрела… Но явно покалеченная, едва летает. Знаешь, часто бывает: подранки не улетают на зиму, а пристраиваются где-нибудь в городе. Надо подкормить.
– Люська, слушай, это та самая, что у нас под крышей…
– Ага. Прилетела за триста километров к тебе в гости. Как же.
Насмешливый Люськин тон привел Богдана в чувство. Но на Денискины рисунки он опасался смотреть еще долго – почти две недели.

* * *

Богдан сидел за работой, когда вернулись с прогулки Люська с Денисом. Люська держала санки, Денис – старое одеяльце, служившее подстилкой. С мокрых полозьев падали на линолеум снежные кляксы.
– Замерзли? – спросил Богдан, запирая дверь.
– Ага, – сказала Люська странным голосом. – Немножко…
И взялась расстегивать на Денисе шубку, но Богдан уже знал: что-то случилось.
– Да нет, – ответила Люська на взгляд мужа. – Ничего… так. Деня, иди мой ручки…
Прикрыла за сыном дверь ванной:
– Видели мы этого… кота. Деня испугался… А дворничиха говорит, он здесь во дворе… Короче, вроде бы он таксу съел из второго подъезда.
– Кот?!
– Они говорят «чернобыльский мутант». – Люська невесело усмехнулась. – Знаешь что? Позвоню-ка я в «будку». Пусть приедут, заберут его. На фига нам во дворе такая гадость?

* * *

«Будка», служба по отлову бродячих животных, никакого кота-мутанта во дворе не нашла, зато попыталась забрать двортерьера Булата из третьего подъезда. Случился скандал, чуть ли не драка, хозяйка Булата кричала в лицо Люське оскорбления, Богдан едва сумел разрешить дело миром – заплатил «будочникам», и те убрались пустые. Китайский шарпей Бернард, пес соседа-прокурора, скалил вослед живодерам зубы и глухо рычал. Он ничем не рисковал: прокурорских шарпеев никто не отлавливал – себе дороже.
Люська долго плакала на кухне, Богдан утешал ее и не знал, как утешить. Наконец в час ночи улеглись; в пять утра Богдан вышел на кухню попить водички и, глянув в окно, увидел под единственным фонарем во дворе огромную тварь со стоящей дыбом шерстью…
Мигнул – чудовища как не бывало.

* * *

– Что это?
Богдан держал в руках новый рисунок Дениса, выпавший из-за неплотно прикрытой дверцы письменного стола. На рисунке были люди с круглыми головами, круглыми животами, с наведенными черной краской руками и ногами – много людей; некоторые сжимали в руках большие черные ножи размером с хорошую саблю. Люди стояли плечом к плечу, а в центре композиции помещался хиленький человечек в треугольном зеленом пальто и круглой шляпе. Руки человечка торчали в стороны – на каждой по пять длинных пальцев.
– Что это, Деня?
– Просто так, – уклончиво ответил сын. – Хулиганы.
– А в середине?
Сын пожал плечами.
– Это не я случайно? – осторожно спросил Богдан. – В зеленом пальто?
– Может, и ты, – пробормотал Денис, глядя в сторону.

* * *

Одноглазый старик сидел на покосившемся ящике из-под овощей. На темной морщинистой ладони лежала картофелина – чистая, золотисто-коричневая, будто светящаяся изнутри.
– Лопату найди, – говорил старик. – Найди лопату.
За штабелями ящиков, за горами мешков с гнилой картошкой ходили на мягких лапах. Смотрели глазами-щелками, разевали вертикальные челюсти. Поскрипывал ветер:
– Заплатишь…
– Лопату найди! – повторял старик, заглядывая Богдану в лицо почти с отчаянием. – В лопате твое спасение…

* * *

Когда первый из них, весь какой-то мутный и вихляющийся, вынырнул из подъезда и заступил Богдану дорогу, тот уже знал, чего ждать, и побежал, не медля ни секунды.
Судя по множественному топоту и мату, за ним погнались человек пять, не меньше. Вокруг не было ни души, фонари не горели, Богдан бежал, боясь одного – выронить папку с диссером. Преследователи, вместо того чтобы разочароваться и отстать, с каждой секундой преисполнялись азартом:
– Стой, сука!
Богдан споткнулся и все-таки упал. Вокруг захлюпали по грязи ботинки, кто-то торжествующе пнул его в бок…
– А-а-а! – распахнулось окно, стукнула рама. – Убивают! Батюшки! Милиция!
Неподалеку басовито залаял пес. Богдана пнули напоследок – и хлюпанье быстрых шагов отдалилось, затюкало по бетонной дорожке, потом по асфальту, потом стихло…
Рядом стоял сосед с догом. Вернее, сосед стоял, а дог описывал вокруг взволнованные круги.
– Бодя? Ты?
Женщина в окне матерно грозила «этим гадам» всеми возможными карами. Богдан поднялся, прижимая к груди папку с диссером.
– С-спасибо…
…Пальто пропало. Ничего страшного: и Богдан, и Люська понимали, что могло кончиться куда хуже.

* * *

В хозяйственном магазине стоял плотный химический запах. Богдан долго и бесцельно разглядывал тяпки без рукояток, грабли, жестяные лейки, пакетики с удобрениями; на толстой картонке лежала лопата. Темная, со светло-стальным ободком вокруг острия, еще ни разу не пробовавшая земли, она казалась не мирным инвентарем, но орудием убийства. Богдан смотрел на лопату третий день подряд; купить ее означало признать себя сумасшедшим. Не купить – отказаться от последнего оружия в борьбе со взбесившейся судьбой.
– Что вы все смотрите? – удивилась толстая продавщица. – Берите, пока есть. Сталь хорошая. Держачок вам подберем.
– Дорого, – сказал Богдан, ощупывая в кармане сумки ворох бумажных купонов. От портмоне пришлось отказаться – во-первых, их немилосердно воровали, во-вторых, такая масса денег не помещалась ни в один кошелек.
– Весной подорожает! Да еще и не будет, все разгребут под сезон… Берите!
«Лопата тебя спасет», – Богдан вспомнил и содрогнулся. Зачем лопата? Уж не могилу ли себе копать?!
– Мне не надо, – сообщил он разочарованной продавщице. – Дачу-то продали…
Повернулся и пошел к двери.

* * *

В четверг, забирая Дениса из садика, Богдан первым делом ринулся к выставке рисунков. Тема была «Сказки»; не глядя на работы прочих детей, он жадно отыскивал надпись «Донцов» на обороте…
На сей раз Денису рисунок явно удался: клякс почти не было. Посреди листа имелся вертикальный коричневый столб, от столба в разные стороны тянулась желтая цепь из неровных звеньев; справа цепь заканчивалась уже знакомой тщедушной фигуркой: круглоголовый человечек вместо треугольного пальто был облачен теперь в квадратную черную куртку. Всю левую сторону листа занимал бурый силуэт с острыми ушами и толстым хвостом до самого неба.
– Что это? – спросил, обмирая, Богдан. – Это… кот?
– Кот научный, – радостно подтвердил Денис. – То есть ученый.
– А это кто? Александр Сергеевич Пушкин? – Богдан указал на фигурку в правом углу листа.
– Нет. – Денис скромно потупился. – Это ты.

* * *

– Зачем? – устало удивилась Люська.
Богдан не нашелся, что ответить. Приближался Новый год, а сбережения семьи, мягко говоря, оставляли желать лучшего.
– Она дешевая, – соврал он, оправдываясь.
Люська ничего не сказала. Уселась перед телевизором с чашкой чая на блюдце.
Богдан опустился на корточки и высвободил лопату из мешка. «Острая, – говорили в магазине, – в транспорте осторожнее…» Рукоятка была слишком свежая, слишком чистая; острие поблескивало тускло и хищно, и почему-то сам вид заостренной лопаты вдруг совершенно успокоил Богдана.
Пусть приходит, подумал удовлетворенно. Кот-мутант, или кто он там…
Люська тупо смотрела на экран. Богдан понимал, что она не видит и не слышит событий «Санта-Барбары», что нервозность последних месяцев скоро доведет жену до срыва, что надо объясниться – или покаяться, что одно и то же…
Он снова оделся и вышел во двор с лопатой в руках. Остановился посреди палисадника; здесь проходила теплотрасса, снег проседал, а земля не твердела. Сам не понимая зачем, Богдан налег на заступ – мышцы вдруг вспомнили август, огород, он был почти уверен, что в ямке обнаружится картофельный клубень.
Нагнулся. Протянул руку и нащупал под сталью лопаты, под снегом и мокрой землей – влажную шероховатую картофелину.
Вытащил.
Это оказался круглый комок глины.

* * *

Новый год встретили дома, по-семейному, тихо и скромно.
Денис заболел, и две недели Богдан и Люська занимались исключительно врачами, компрессами, жаропонижающими таблетками и чаем с малиной.
Лопата стояла в кладовой. На лезвии высыхал комочек земли из палисадника.
Денис выздоровел. Убрали елку и стали ждать весну. Екатерина Сергеевна наконец-то сменила гнев на милость – в последнюю встречу с руководителем Богдан удостоился двух-трех ободряющих слов.
В воскресенье – перед тем как после долгого перерыва отправиться в садик – Денис потребовал чистой бумаги. Ему, видите ли, захотелось рисовать. Люська полезла в стол за альбомными листами, но Богдан, прибежав из кухни с чашкой кефира в руке, заявил, что хочет почитать Денису сказку. Спеть ему песенку. Показать кукольный театр. Именно сейчас.
И полдня, позабыв о своих книгах, возился с сыном. Собственноручно выкупал его в ванной и уложил спать; краски так и остались стоять на столе рядом с чистым листом из альбома.

* * *

Утром он не помнил своего сна, но в том, что это был кошмар, сомневаться не приходилось.
– Что с тобой? – спросила Люська, увидев лицо мужа.
– Дрянь какая-то снилась. – Богдан помотал головой.
– Перемена атмосферного давления, – неуверенно пробормотала Люська, и Богдан кивнул:
– Наверное…
За Люськой и Денисом закрылась дверь. Богдан побрел на кухню доедать завтрак. Снаружи, на жестяном козырьке окна, сидела большая птица, похожая на ласточку. Смотрела на Богдана единственным глазом. Била крыльями, смахивала с козырька комочки примерзшего снега.
У третьего подъезда стояла черная крышка гроба – ветер вяло теребил широкое кружево. Богдан вспомнил, что умер старичок – хозяин таксы, тот самый, что каждое утро выгуливал ее в оранжевом, на меху, пальтишке…
Темными тенями сновали люди. Хлопали двери подъездов.
Богдан задернул шторы. Позвонил на работу и сказал, что болен. Позвонил приятелю, с которым должен был встретиться в библиотеке, и отменил встречу.
Он вспомнил, что ему снилось. Овощная база, только напротив, на покосившемся ящике, никто не сидел. Кто-то смотрел в спину, все время в спину.
– Жди… Сегодня… Жди…
Там, во сне, Богдан вертелся волчком, ожидая нападения, сжимая в руках…
Он открыл кладовку и вытащил лопату. Ногтем счистил прилипшую грязь.

* * *

В полпятого позвонила озабоченная Люська. У нее заболела мама – Люська собиралась сегодня ночевать у больной, прихватив с собой и Дениса.
– Ты-то как? – спрашивала Люська сквозь треск в телефонной трубке. – Пришел в себя?
– Совершенно, – отрапортовал Богдан.
В шесть часов стемнело.
В девять единственный фонарь посреди двора замигал и погас.
Воздух полнился весной и жутью. В небе, широко раскинувшись, мерцало созвездие Ориона.
В полдвенадцатого, когда почти все окна в доме погасли, Богдан взял лопату и вышел во двор. Минут пятнадцать он был очень храбр – расхаживал взад-вперед по асфальтовой дорожке, думал о Люське и о Денисе. Пора прекратить весь этот кошмар. Пусть ребенок рисует что хочет. Пусть Люська наконец перестанет хлестать валерьянку на ночь…
Потом звезды съежились и потускнели. И Богданова храбрость съежилась тоже; он завертелся волчком, как тогда, во сне, поспешно отступил к подъезду. Будить соседей, бежать домой, вызывать милицию…
Темная тень вынырнула из-за мусорных баков. Богдан отшатнулся, выставив перед собой лопату; в этот момент единственный фонарь во дворе опять вспыхнул.
Свет упал на морду с вертикальными челюстями.
Угрожая лопатой, Богдан пятился и пятился к подъезду, молча умоляя хоть кого-нибудь проснуться и подойти к окну, крикнуть, хотя бы завизжать…
«В лопате твое спасение…»
Проклятый дом, проклятый огород, проклятая картошка…
Картошка…
Он вспомнил – клубень в руках, картофелина, летящая в страшную морду. Искры.
Не сводя глаз с ужаса, который смотрел на него, Богдан трясущимися руками опустил свое оружие. Мышцы напомнили, что делать; Богдан налег на лопату, она вошла в грунт без особенного усилия. Чудовище припало к земле, прижало уши, хлестануло по бокам хвостом; Богдан, не отводя глаз, нагнулся и нащупал в ямке – картофелину.
Она была крупная и гладкая, с тремя или четырьмя глазками. Она была теплая. Она светилась золотисто-коричневым светом.
Чудовище взревело, отталкиваясь от мокрого асфальта; Богдан размахнулся и запустил в него картофелиной – прямо в морду.
Взрыв.

* * *

– Что с тобой? – спросила Люська, увидев его лицо.
Денис сопел на кровати, натягивая колготки. Было серое утро; на письменном столе стояли баночки гуашевой краски и лежал нетронутый листок бумаги.
– Дрянь какая-то снилась. – Богдан помотал головой.
– Перемена атмосферного давления.
– Наверное…
За окном едва светало. Во дворе громко ругалась дворничиха. Богдан выглянул; дворничиха изливала душу старичку из третьего подъезда. У ног старичка вертелась такса – мерзла, несмотря на оранжевое пальтишко.
– Осторожнее, – сказал Богдан, выпуская жену и сына на лестничную площадку. И зачем-то уточнил: – Скользко…
– Ага, – улыбнулась Люська. – Не волнуйся.
Выглядывая из форточки, он смотрел, как они идут через двор. Мимо ямы на асфальтовой дорожке – глубокой, но неширокой. Не шире лезвия лопаты.
– Санэпидстанцию вызову! – угрожала дворничиха неизвестно кому. – А вдруг оно заразное? А вдруг оно здесь расплодилось? Вот, полюбуйся!
И указала Люське на мусорный бак, где на куче хлама лежала, по-видимому, падаль. Люська только глянула – отпрянула и поскорее потащила Дениса прочь. Перед тем как завернуть за угол, она остановилась и посмотрела на окно кухни. Встретилась взглядом с Богданом.
Взгляд протянулся между ними, как ниточка.
И Люська улыбнулась.

Оборотень в погонах

Дежурство выдалось спокойным, что в неотложке – большая редкость.
К обеду доставили лишь одного пьянчужку с кашей вместо физиономии. Двое приятелей страдальца маялись в коридоре, чуя за собой вину. «Лицевые кости целы, зубы потом вставит сам, если захочет. Зашить бровь и отзвониться Егорычу, во избежание», – наметанным глазом определил Величко.
Егорыч, дежурный мент, дремал в своей каптерке как раз для таких случаев.
Наложив швы, доктор вызвал покаянных дружков в кабинет. Задавая стандартные вопросы, быстро, но без лишней спешки заполнил все необходимые бланки. Егорычу звонить не понадобилось: вся троица хором утверждала, что «Митяй с лестницы навернулся». Громче всех версию падения отстаивал потерпевший, плямкая губами, распухшими до размера оладий. Ладно, с лестницы – значит, с лестницы. Меньше волокиты. Отослав компанию восвояси, Величко выглянул в окно. Новых машин у входа в приемный покой не объявилось. Прислушался. В коридоре царила тишина.
Ну и хорошо. «Час пик» начнется позже.
Александр Павлович откинулся на спинку жесткого стула. Не глядя, нашарил фаянсовую кружку с отбитой ручкой, хлебнул остывшего чаю и развернул купленную по дороге газету. «Курьер» раскрылся на 12-й странице. «Тайны рынка на обочине», интервью с какой-то Гели Реф, насквозь желтое, как молодой одуванчик. Быстро разочаровавшись в рыночных тайнах и пижонстве хамоватой Гели, доктор перелистнул страницу. «Криминальная хроника». Взгляд сразу привлекла фотография в центре. Серая, мутноватая, явно со служебного удостоверения. Впрочем, не узнать молоденького лопоухого лейтенантика, изображенного на фото, было невозможно.
«ФИНАЛ ОСЕННЕГО ЛЮДОЕДА«– гласил заголовок.
Ниже, шрифтом, похожим на стилизованную готику, размещался подзаголовок: «Любимый город может спать спокойно». И собственно сама статья: «Кровавым ужасам, терроризирующим население с прошлой осени, пришел конец. Дарья Климец, студентка пищевого техникума, выжила чудом. Насильственным путем оказавшись в Осиновке, на территории „Dinastia Bradly“, питомника доберманов и минпинов цвергпинчеров, девушка и не предполагала…»
Буквы на миг смешались, поплыли. Величко невольно моргнул – раз, другой, – и память, решительно ухватив доктора за шиворот, отшвырнула его на два с лишним месяца назад.
Сюда же, в первый корпус неотложки.
Только не в приемный покой, а в родной кабинет на втором этаже.

* * *

– …Разрешите?
«Опять ЧП», – тяжело вздохнул Величко, глядя на щуплого «летеху» в милицейской форме, с бляхой ГАИ на груди. Из всего облика мента в первую очередь обращали на себя внимание уши – оттопыренные, мальчишечьи, пунцовые от волнения. Лопоух нервно мял в руках новенькую фуражку.
– Входите. Что случилось?
«Вот такой шкет меня в четверг на червонец нагрел», – подумал Величко. Червонца было жалко. Забыл вроде, а сейчас опять пожалел. И клятва Гиппократа не помогает.
– Лейтенант Сиромаха, – по-уставному представился посетитель, старательно закрывая за собой дверь. – Я к вам, Александр Павлович. Мне необходима операция.
– Операция? Срочная?
Лейтенант замялся:
– Ну, не то чтобы срочная… Но хотелось бы поскорее.
– Если вы не в курсе, молодой человек, у нас тут Институт неотложной хирургии. Подчеркиваю: неотложной. Может, вам лучше обратиться в вашу ведомственную клинику? Или в районную больницу по месту жительства? Если, конечно, нет денег на платную, – мстительно добавил Величко, вспоминая злополучный червонец.
– Я понимаю, доктор. Только… Я специально к вам пришел, лично.
– Именно ко мне? Из каких соображений, позвольте спросить?
Величко слегка приподнял брови. Хирургом он считался неплохим, опытным и удачливым, но в числе «светил» никогда не значился. И в очередь к нему клиенты не записывались. Особенно работники доблестных органов, которые к своим собственным внутренним органам относились с исключительным трепетом.
– Мне брат о вас рассказывал. Двоюродный. Николай Курсак. Помните? Он на стройке работал, монтажником. Жилой комплекс «Олимп», элитные дома. Ну вы должны помнить…
– В каком смысле – «работал»? Больше не работает, что ли?
Величко очень не любил вот такие значащие оговорки.
– Еще как работает, что вы! Он в марте с лесов сорвался, так вы его едва не из кусочков собрали. Сейчас жив-здоров, снова на верхотуре трудится. Привет вам от него и спасибо огромное!
– Рад, что у вашего брата все в порядке.
– Вот я и подумал: если вы Кольку с того света за уши вытащили, глядишь, и мне поможете…
– А вы уверены, что вам нужна операция?
– Да! Честное слово, доктор, очень нужна!
– Какая именно? К другим врачам вы обращались? Диагноз вам поставили?
С минуту лейтенант молчал, морща лоб и раскладывая в голове вопросы «по полочкам». Сразу видно, серьезный юноша. Обстоятельный. Остановит такой машину, козырнет и давай докапываться…
– Насчет операции – уверен. Какая именно – это вам виднее, вы же доктор. К другим врачам не обращался. А диагноз я и сам знаю. Чего там сложного?
Александр Павлович едва удержался от скептической улыбки:
– И каков же диагноз?
Сиромаха замялся, глядя в пол. Уши его только что не дымились.
– Я…
Он с видимым усилием поднял взгляд и посмотрел Величко в глаза.
– Я это… Оборотень я, доктор!
«Вам, батенька, не к хирургу надо, а к психиатру!» – Александр Павлович разом простил бедняге все червонцы на свете. Видимо, мысль эта слишком явно отразилась на лице врача. Лейтенант заторопился, зачастил, опасаясь, что его сейчас выставят за дверь. Или санитаров из дурки вызовут.
– Я понимаю, доктор, звучит как бред. Но я не псих! Я могу доказать… Показать! Хотите? Я могу прямо сейчас! В кабинете!
Сказать по чести, Александр Павлович растерялся. Ситуация складывалась, мягко говоря, неординарная. А ну как этот «оборотень в погонах» начнет с рычанием метаться по кабинету, брызжа пеной изо рта? И в итоге набросится на скромного доктора Величко, чтоб наверняка разодрать в клочья все сомнения?
Что делать?
Постараться успокоить пациента, пока не поздно? Ретироваться из кабинета? Позвать на помощь коллег?
Тем временем Сиромаха уже деловито раздевался, бубня:
– Вы не бойтесь, я не кусаюсь. Я, когда животное, все помню. Без этих самых… антисоциальных проявлений. Соображаю, правда, туго. Это в полнолуние у меня крышу рвет… Я форму на вешалку повешу, ладно?
Доктор машинально кивнул, чувствуя себя соучастником группового психоза.
– Вы не думайте, я не просто так раздеваюсь. Когда обратно человеком делаюсь – то в одежде, то голый, то серединка на половинку. Или порвано на мне все. А форму жалко, она новая…
Голый, он выглядел совсем жалким. Тощий, ребра торчат. И срам ладошкой прикрывает, будто забыл, что стоит перед врачом. Величко незаметно протянул руку к телефону, плохо соображая, кому и как будет звонить. Алло, милиция, у меня ваш колега из ГАИ, он решил обернуться…
– Ну, с богом! – совсем уж невпопад выкрикнул Сиромаха.
Он упал на пол на четвереньки, и у хирурга перехватило дыхание. Казалось, лейтенант разом вывернулся из всех своих суставов. Груда на полу приняла чудовищную, невообразимую форму, напоминая саранчу-гиганта; отовсюду торчали мослы, шевелясь и дергаясь. Невидимые пальцы уминали чудовище, лепили заново, что-то отрывая и прикрепляя в другом месте, что-то переделывая на ходу, согласно задумке безумца-вивисектора. Откуда-то из движения и хруста вынырнула знакомая голова: вразнобой тряслись пунцовые уши, заостряясь и обрастая пегими волосами. «Больно, доктор… бо-о-о…» – сдавленный стон перешел в еле слышный скулеж. От живого кошмара текли струйки пара, обволакивая жертву; пар наполнился мутными, грязно-серыми прожилками, похожими на шерсть.
Бывший гаишник Сиромаха вдруг вывернулся наизнанку и встал перед Величко.
На четыре крепкие лапы.
До сегодняшнего момента Александр Павлович считал себя здравомыслящим человеком с крепкими нервами. Но сейчас, под взглядом здоровенного волчары, здравый смысл куда-то улетучился, а крепость нервов сдалась без боя.
«Добрый доктор Айболит… приходи к нему лечиться и корова, и волчица…»
Волк склонил голову набок, изучая человека, замершего в столбняке. Оскалился, обнажив изрядные клыки. Оскал вышел нестрашным и обидным. «Это он надо мной потешается!» Хирургу стало неприятно, и еще опять вспомнился утраченный червонец. Такое бывает при нервном стрессе. Волк тем временем лениво кружил по кабинету, давая себя разглядеть как следует. С откровенной наглостью мазнул лапой по стене, оставив на штукатурке глубокие царапины от когтей. Резко прянул к столу, оперся передними лапами о столешницу. Сунулся мордой в лицо Величко: «Теперь веришь?!» Упал на спину, стал кататься по линолеуму, повизгивая; визг делался ниже тембром, опять превращаясь в стон. Чьи-то руки принялись быстренько выворачивать зверя обратно, уминать, лепить, дергать и скреплять…
В такие минуты мысли в голове человека движутся странными и совершенно непредсказуемыми путями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что первой фразой, вырвавшейся у доктора, когда с пола поднялся голый лейтенант, было:
– Ну хорошо, а стену вы зачем поцарапали?!
– Для вещественного доказательства, – уныло сообщил пациент, одеваясь. – Иначе вы решите, что вам все привиделось.
Доктор лихорадочно пытался убедить себя: галлюцинация, гипноз, временное помрачение рассудка! Получалось скверно. Взгляд всякий раз возвращался к свежим царапинам на штукатурке и столешнице. «Вещественное доказательство» с упрямством прокурора говорило об обратном. Или тоже – гипноз? А что тогда реальность?
«Если это виртуозный розыгрыш, – Александр Павлович хватался за соломинку, чувствуя хрупкость опоры и не видя другого варианта, – будем считать, что я поверил. В крайнем случае, выставит меня дураком». Величко даже слегка успокоился, насколько это было вообще возможно в подобной ситуации.
– Хорошо, молодой человек. Убедили. Но от меня вы чего хотите? Ну, священник, экзорцист… или кто там по соответствующей части?.. Дрессировщик, наконец. Хирург-то вам зачем понадобился?!
– Достало! Нормальным быть хочу. Человеком жить. До капитана дослужиться. Как минимум. А чтоб капитан по ночам волком бегал – это вообще не пойми что…
«Значит, лейтенанту волком бегать еще туда-сюда. А вот капитану – никак не положено! Любопытная логика…»
– …держусь пока, никого не тронул. А вдруг сорвусь однажды? Блох полную квартиру нанес, житья от них, сволочей, нету… Первый раз? Первый раз в армии случилось. Ни черта не запомнил: что творил, куда бегал… Вроде съел кого-то. Зайца, наверное. Или крысу. Ну да, в сыром виде. Вкусно было. После армейских харчей крыса мамкиной котлетой покажется. Утром очнулся за «колючкой», снаружи. Форма – в клочья. Упекли «на губу» – за «самоход», пьянку и порчу казенного имущества… Конечно, пьянку! Кто б поверил, что я трезвый? Месяц из нарядов не вылазил. Дальше приспособился, втихую гулял. Отъедался с голодухи. Как дембельнулся, решил в кино пойти. Артистом. Думал, меня киношники с руками и ногами… Почему не пошел? Доктор, вы прямо как маленький! Ой, извините… Смекнул, к счастью: «безопасы» меня у киношников сразу отберут. Засекретят, на анализы изведут. Или в клетку засадят, опыты ставить…
«Не надо сгущать краски, молодой человек!» – хотел было возразить хирург, но вовремя прикусил язык. Прав лейтенант. В подопытные кролики никому не хочется. Даже если ты не кролик, а волк.
– …школу ГАИ закончил. Вот, служу. Чтоб дежурство в ночь, да еще на полнолуние выпадало – такое редко случается. А если выпадет – махнусь с кем-нибудь, и всех дел. Уйду к вечеру за город, одежду припрячу… Место запоминать не надо: волком я его враз по нюху найду. Ну и гасаю вволю до рассвета. Это уже после страх накатывает. Боюсь навсегда остаться… – …Нет, в семье ничего такого не было. Уверен. Говорят, года в четыре покусали меня сильно. Уколы потом кололи от бешенства. Обошлось. Кто покусал? Не помню. Я себя лет до пяти вообще не помню. Почему только в армии проявилось? А я откуда знаю? Может, с голодухи? Или съел чего-нибудь? Нас там таким кормили…
– …Операция? А как еще? Таблеток от этого нету. Я всякие пробовал. Не помогает. Какие? Ну, аспирин там, снотворное, потом от аллергии… эти, как их… супрастин, вот! Фталазол, бисептол… антибиотики колол… Доктор, я вас очень прошу! Может, у меня внутри что-то такое есть, чтоб отрезать – и стану нормальным. Ну должно же там что-то быть, верно?!
Величко представил, как заводит на Сиромаху карточку и записывает в нее: «Диагноз: ликантропия. Рекомендованное лечение: апендэктомия, резекция прямой кишки. Госпитализация в течение 45 дней, до прохождения двух полнолуний. Физраствор, капельница. Транквилизаторы внутривенно, душ Шарко – раз в два дня, ультрафиолет – ежедневно 15 мин.».
Пора сдаваться психиатрам. На пару с лейтенантом.
А пациент сидел и ждал, с надеждой глядя на врача. Наивный лопоухий мальчишка, явившийся со своей бедой в неотложку. Что ж, бред так бред. Будем работать по законам бреда. Вряд ли хирург Величко сумеет помочь оборотню-гаишнику. Но он обязан хотя бы попытаться.
– Должен сразу предупредить: ваш случай – уникальный. Ни с чем подобным медицина еще не сталкивалась.
– Я понимаю, доктор…
Понимает он! Хорошо б и доктору хоть что-то понимать!
– Успеха не гарантирую, но…
– Спасибо, доктор!
– Пока не за что. Сейчас я вам выпишу направления на клинический анализ крови, анализ мочи, рентген, флюорографию, УЗИ… Надо получить по возможности полную картину состояния вашего организма, прежде чем принимать решения.
– Да-да, я понимаю…
Ну вот, опять! Надо же, какой понятливый пациент попался!
Когда лейтенант покинул кабинет, унося целый ворох направлений на анализы, Величко минут десять сидел в полной прострации. До тех пор, пока его не укусила блоха, непонятно откуда взявшаяся в кабинете. Тогда Александр Павлович решительно отправился к коллеге Фельдману, напомнил про старый должок, потребовал открыть закрома и залпом выпил «сотку» чистого спирта.
Без закуски.

Разумеется, анализы ничего не дали. Мелкие отклонения – в пределах нормы, никаких злокачественных образований, изменений во внутренних органах, деформаций костей; кровь – самая обычная, вторая группа, резус отрицательный.
Все как у людей.
Показаний к операционному вмешательству нет.
О чем доктор и сообщил огорченному лейтенанту, когда тот заявился через две недели. Впервые Александр Павлович видел человека, убитого известием, что он абсолютно здоров.
– Голубчик, поймите! У вас попросту нечего «отрезать», как вы изволили выразиться. Не стану же я удалять здоровый орган, в самом деле?! Да и какой именно? Если хотите, могу дать направление на обследование в институт эндокринологии. Однако, боюсь, это пустая трата времени. В конце концов, вы ведь живете с этим уже не первый год? Вот и живите дальше! Попробуйте найти какие-то положительные стороны в вашей… э-э-э… способности!
– Какие, например? Служебно-разыскной собакой подрабатывать? На полставки, по совместительству? – мрачно буркнул оборотень. – Или в питомник наймусь, производителем… – Вот видите, вы вполне способны отнестись к своему положению с юмором. Выходит, не все так плохо, верно? – как маленького, продолжал уговаривать его Александр Павлович. Еще недавно хирург и представить не мог себя в роли психотерапевта для лопоухого вовкулака. – Выше голову, лейтенант! У вас целая жизнь впереди. Вы еще дослужитесь не то что до капитана – до майора! До полковника!..
– Вы думаете? – расцвел Сиромаха.
– Уверен!
Когда лейтенант ушел, Величко снова отправился за спиртом к коллеге Фельдману.

* * *

Наскоро проглядев статью, доктор поднялся и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. На скользком кафеле он оступился, едва не упав.
– Осторожней, Александр Павлович! – сунулся из каптерки бдительный мент Егорыч. – Нюрка пол вымыла с порошком. Тут расшибиться – раз плюнуть! Сколько я ей говорил, чистюле…
Зоркое око Егорыча приметило свежий «Курьер» в руке Величко.
– Читали уже? Про нашего орла?
– Краем глаза…
– Ну, журналюги нарулили малость, а так – правильно все. Собакам – собачья смерть! Эти ублюдки не просто же девок насильничали, гады: убивали и ели! Вот скажите, доктор, – разве это люди?
– Нет, Клим Егорович, не люди. И не звери. Хуже.
– Верно! Тем доберманам, что их в куски порвали, надо премию выдать. Есть все-таки Бог на свете! Хоть я и неверующий…
Егорыч от возбуждения по-детски шмыгнул носом.
– Доберманам – премию, а Сиромахе – медаль! Орден! В одиночку, раненый, вел преследование… двоих отморозков в питомник загнал… Читали? Там, в газете, черным по белому написано: представлен, мол, к внеочередному званию. За проявленные мужество и героизм. Капитана дадут. А орден зажилят, начальнички. Я в органах тридцать лет отслужил, знаю, что говорю. Вы к нему небось? От меня привет передайте. А я тут покараулю. Если привезут кого – кликну. Не беспокойтесь…
Стараясь снова не поскользнуться на полу, сверкающем стерильной чистотой, доктор направился к лестнице. Поднялся на второй этаж. Седьмая палата. Одиночная.
– Добрый день. Как наше самочувствие?
– Спасибо, доктор. Намного лучше.
– Ну и славно. На вас, молодой человек, извините, все как на собаке зарастает.
Оба – и больной, и врач – хором рассмеялись, словно Величко бог весть как удачно пошутил.

Это случилось во время ночного дежурства. Залатав очередного бузотера, которого любимая жена приласкала утюгом, Александр Павлович вышел на крыльцо перекурить. В тусклом электрическом свете ему почудилось шевеление у ступенек. Когда он с трудом поднял на руки серого зверя – окровавленного, изломанного, едва живого, – тот еле слышно заскулил. Этот скулеж Величко узнал бы из тысячи. «Да в нем ни одной кости целой нет!» – с ужасом подумал хирург. Рядом валялись обрывки милицейской формы, разряженный пистолет и нелепая, смешная бляха ГАИ.
– Куда вы его?! Это в ветеринарную… – заикнулась было дежурная медсестра Людочка, но Александр Павлович хищно оскалился на нее, и медсестра осеклась.
– Готовьте стол! Наркоз. Инструменты. Быстро!
Превращение он пропустил. Отошел к умывальнику, вернулся, а на столе уже лежал Сиромаха. Губы лейтенанта, запекшиеся, растресканные губы кривила судорога.
– Там Дашка… в машине… Я увидел!.. В одной школе… учились…
– Помолчите! Вам нельзя разговаривать!
Но лейтенант его не слышал.
– Тормознуть… хотел… Сбили… Я догнал… А они опять… Я догоняю, они сбивают… стрелять начал… по колесам… Ее зацепить… боялся!.. Занесло… Прямо в питомник… Собаки лают…
Внезапно Сиромаха открыл глаза. Осмысленно, жестко посмотрел на доктора.
– Она… жива?!
– Жива, жива! – буркнул хирург, понятия не имея, о ком говорит лейтенант. – А теперь извольте замолчать. Сестра, наркоз! Нет, анестезиолога вызывать не надо. Я сам…
К счастью, Людочка оказалась не из болтливых.

– А я зашел вас порадовать. Вот, читайте. Тут про вас. Читайте, читайте, я подожду. Егорыч уверен: капитана дадут. Вы ведь хотели до капитана дослужиться?.. Ладно, ладно, не буду мешать.
Когда лейтенант отложил газету, знаменитые уши его горели полковым знаменем.
– Спасибо, доктор! Я теперь мигом на поправку пойду. Знаете, как охота капитанские погоны примерить?
– Знаю, – улыбнулся Величко, майор медицинской службы запаса.
Сборы он ненавидел всеми фибрами души.
– И вот еще, доктор. Я тут лежал, думал. Хорошо, что вы мне ничего тогда не отрезали. Иначе в газете, в конце, сейчас бы еще одно слово стояло. Догадываетесь какое?
– Какое?
– «Посмертно». А так…
– Можно?
В приоткрытую дверь заглядывала симпатичная девушка в белом халатике. Сперва Величко принял ее за медсестру, но секундой позже узнал. Спасенная Даша Климец, студентка пищевого техникума. Бывшая одноклассница Сиромахи. Каждый день сюда приходит. Сколько ее выставлять пытались – бесполезно.
– Ой, доктор, извините…
– Ничего. Обождите пару минут.
Девушка благодарно закивала, исчезая.
– Ну ладно, молодой человек, выздоравливайте. На свадьбу пригласить не забудете, а? Получите капитана – самое время жениться! Тем более невеста в наличии…
С удовольствием пронаблюдав, как торчащие из-под повязки уши вовкулака сменили цвет с пунцового на багряный, Александр Павлович покинул палату.

Во дворе дома, где жил Величко, сосед Рахович, полковник в отставке, выгуливал своего ротвейлера Дика. Маленький, с цыплячьей грудкой, всегда в туфлях на высоком каблуке, Рахович страдал запущенным «комплексом Наполеона». Став из военного штатским, он утратил единственную возможность командовать и компенсировал потерю чудовищной склочностью. Из его писем в инстанции можно было сложить вторую пирамиду Хеопса, а из жалоб на неподобающее поведение жильцов – новую Эйфелеву башню. Собак он держал неизменно, отдавая предпочтение ротвейлерам, хвост им рубить отказывался из соображений, интересных разве что психиатрам, и втайне радовался, когда псины игнорировали хозяйские призывы к благоразумию.
Злобный цербер лишь однажды получил должный отпор. Прошлой зимой добродушный китайский шарпей Бернард, принадлежавший бывшему прокурору города, вдруг вспомнил, что шарпеи – бойцовая порода, и показал Дику такое кунг-фу, что потом ветеринары только диву давались. Впрочем, Дику урок не пошел впрок.
– Осторожно! – взывал Рахович на весь подъезд, открывая дверь квартиры. – Мы идем гулять!
«Кто не спрятался, я не виноват!» – внятно откликалось эхо.
– Маня! Петька, стервец! Наташенька! Бегите на улицу, генералиссимусу на двор приспичило! – кричали бабушки и дедушки из окон, предупреждая внучат.
Старики правильно понимали жизнь.
Вот и сейчас при виде Величко, идущего через пустынный двор, ротвейлер встал на дыбы, натягивая поводок. Полковник волочился за рычащим кобелем, делая вид, будто старается бросить якорь. От высоких каблуков на земле оставались бороздки.
– Альсандр Палыч! – блажил он, тщетно пытаясь скрыть удовольствие. – Палыч, чтоб тебя! Иди быстрее, я его не удержу, зверя!
В первый раз за всю жизнь Величко нарочно замедлил шаг. И, когда оскаленная морда Дика оказалась совсем рядом, присел на корточки, заглядывая в кровавые глаза собаки.
– У меня один пациент есть, – внятно сказал доктор, не повышая голоса. – Очень славный пациент. Я его попрошу, он тебя, шавку лишайную, на куски порвет. Понял?
Соседи в окнах еле удержались от аплодисментов, видя, как ротвейлер, поджав необрубленный хвост, пятится от доброго доктора.

Пентакль страстей
II

Пентакли, динарии, звезды, монеты,
Вселенная – город, а люди – планеты,
Свернешь за аптекой, а улицы нету —
Исчезла, свернулась в клубок.

По позднему мраку, по раннему свету,
От старческих бредней к ребенка совету
Иди, изумлен, и на участь не сетуй…
Ты – призрак?
Ты – путник?
Ты – Бог?!

Семь пядей во лбу, но ведь пядь – это пять?
Дождись, пока разум уляжется спать.

Бурсак

Железо давило на глаза – беспощадно, до кровавой боли.
Не открыть…
– Товарищ Бурсак! Товарищ Бурсак! Эй, там, дежурный, к врачу, в медчасть, бегом. Бегом, говорю!.. Товарищ Бурсак, это я, Крышталев. Вам из Киева звонили, срочно очень…
Слова звучали неправильно, незнакомо, и все вокруг, за стиснутыми железными веками, за кольцом боли казалось чужим, ненастоящим. Почему он здесь? Где все? Где всё?
– Товарищ Бурсак, товарищ Бурсак, вам из Киева!..
– Слышу…
Он слышал – еле различимые слова доносились с края света, из невыносимо чужой дали. Странные, хотя уже понятные. Все, все не так, все должно быть иначе! Жизнь – та, что осталась там, за намертво стиснутыми железными веками, разве это его жизнь? Настоящая? Его жизнь, его город… Киев? Конечно же, Киев! Золотое солнце на Лаврских куполах, легкая пыль над горячим летним Подолом, живые лица друзей…
Почему он здесь?
Давило железо. Не открыть…
– Слышу, товарищ. Мне нужно немного полежать.
– Доктор, колите вашу научную микстуру. Дежурный, шторы в кабинете закрыть, никого к товарищу Бурсаку не пускать!..
У него еще было время. Пусть немного совсем. Хватит! Он вспомнит, он вернется назад, чтобы вновь пройтись от самого начала. От небытия, от пыльной ветхости, пахнущей старым деревом и давними мышами.
Привычная тихая вечность, темнота умершей церкви…
Давило…

1

Лютовали сабли, братья не узнавали друг друга. Шел над притихшей от ужаса страной великий и страшный год 1918-й. Пока самым краешком, первой поступью. По январскому снегу, по свежей поземке вел свой боевой отряд товарищ Химерный. Ладно вел – зацветали на его пути красные флаги, загорались горячим огнем вековые панские маёнтки. Быть народной власти!
– А ну, на митинг, товарищи! На митинг! Декреты читать буду!..
– Ура-а-а-а-а-а!
Что говорите? Уже Терновцы? Село как село, маенток как маенток – не первые на пути. В засыпанном снегом панском парке мраморные Венеры глаза круглые таращат, белыми руками от взглядов непрошеных закрываясь. Не поможет, ох не поможет, панночки, достанет и вас народная власть, власть трудящихся!
Да не с них начнем, с Венер глупых.
– Слухай, товарищи, декрет! Каждое слово слухай, через сердце пропускай. Потому как в словах этих – счастье ваше!
Читает декреты товарищ Химерный, в полный голос читает. Тяжело звучат правильные слова в ледяном воздухе. Не шелохнется народ. Дождались праздника! А вот пан, и он здесь – в мундире генеральском, в погонах золотых. Тоже слушает, не перебивая. И он дождался, но только не праздника. Кончились праздники у вражьей кости! Смотрит на него сам товарищ Химерный взглядом пристальным, пролетарским.
– С землей, товарищи, как сказал, так и будет. А с паном – сами решайте. На такой предмет полная власть народу дана.
Год 1918-й, великий и страшный, год расстрелянных генералов и растерзанных поручиков. Что спасет вас, ваше превосходительство, защитит кто? Вспоминайте, пока есть время, все, что дорого вам, вспоминайте! Свечи балов, сладость первого поцелуя, неяркий блеск Георгиевской сабли, сыновей, шагнувших с родного порога в черную пропасть Великой войны. Вспоминайте, немного вам осталось. Ведь не спасет – ничто не спасет!
А ведь чуть не спасло! Чуть…
– Да пес с ним, с паном нашим, стар уже, песком сыплет. С сынами бы его, волками голодными, поквитаться. Пусть скажет, куда скарбы, у народа отобранные, девал, – и катит подальше, не оглядываясь!
Хмурится товарищ Химерный, не того от народа ожидавший. Но – не спорит. Пусть! Еще успеет новая власть правильную линию трудящимся привить.
– Говори, где золото! Где скарб твой панский, говори!
Не молчите, ох не молчите, ваше превосходительство!..
Сказал пан – от всей души сказал. Голову высоко поднял, нахмурил седые брови…
Кто услыхал, кто нет – шумно было у крыльца панского. Но только закричали все в один голос:
– В старой церкви искать надо! Под Градовым! Ломы бери, лопаты хватай!..

Давило железо…
Привычная тихая вечность, привычная тихая ветхость, недвижный, тяжелый сон. Но всему настает срок, даже у Вечности есть предел.
Он понял. И когда затрещали старые доски, когда ударил в тяжелые веки невиданно яркий свет керосиновой лампы…

– Ишь, накрутили, богомазы! Такую пакость развели!
– Не трать язык по-пустому, товарищ. Доски выворачивай!
В старой церкви повернуться негде. Набился народ, оживил дыханием трухлявые стены, осветил огнем керосинным. Кто доски ломает, кто просто по сторонам смотрит, мертвым иконам зрачки проглядывает.
– А чего же церковь пустой стояла?
– Так прокляли ее, товарищ Химерный. Отчего да почему – забыли уже. Давно случилось, когда еще паны наши сотниками числились. Был покой вечный – нет его. Сорван пол, потревожена земля, а вот и черная крышка глядит наружу.
– Или домовина, товарищи?
– Открывай, там скарб панский и есть!
Смотрит товарищ Химерный на черные доски, железом обитые. Глядит, о низкой народной сознательности думает. Не вмешивается. Еще успеется, а пока трещать панским гробам!
Разлетелось в щепу старое дерево…
– Эге ж… Никак дивчина была?
– Упокой Господь душу…
Прав товарищ Химерный, ох прав! Вот она, несознательность, веками копившаяся! Только что ярились, золота панского взыскуя, а теперь кресты творят, обломки крышки тяжелой на место пристраивают. Прости, дивчина, не тронем мы тебя, и мониста твои не возьмем, и дукаты тяжелые. Спи дальше!
Только не все это, ох не все! Вторая домовина побольше да потяжелее. Глубоко зарыта, далеко спрятана. Не иначе в ней скарб панский, где ему еще быть?
– Открывай!!!
…И когда затрещали ветхие доски, когда ударил в тяжелые веки невиданно яркий свет керосиновой лампы…
– Товарищи! Так то ж человек! Живой человек! Паны проклятые живого человека в домовину запрятали! Товарищ Химерный, товарищ Химерный!..
– Вижу, товарищи, все вижу. Состав преступления налицо, никакой адвокат панский не поможет. А ну, за фельшаром, живо, может, откачаем еще… А вы – за паном, которого народ в простоте своей несознательной отпустить хотел!..
Он пил воздух, словно горилку. И легче становилось ему с каждым глотком. Вот только веки давили…
– Товарищ, товарищ, глаза открой, себя назови! Порадуй нас, товарищей твоих, скажи, что жив, назло врагу классовому!
– Погодите, товарищ Химерный, плохо же ему. Сейчас нашатырь достану. Гей, лекарства какие есть?
Наконец полегчали и веки. Открыл он глаза, взглянул. Пока без удивления, просто посмотрел. Изменилась церковь, и люди другими стали. И воздух другим. Но если другим, то прежде что было? Почему здесь он?
Почему? И кто?
КТО ОН?
Вспоминай, вспоминай, вспоминай!..
Золотой блеск Лаврских куполов, синяя гладь Днепра, легкая пыль над летним Подолом, тишина в просторном классе…

– Вот это дело! Здравствуй, товарищ, панами почти насмерть замученный! Я – командир революционного отряда товарищ Химерный. А ты кто таков будешь?
– Бурсак…

2

У крыльца пан, без мундира уже, без сапог. Причащен согласно всем революционным обычаям. Ждет пан, когда плюнет свинцом в него народ трудовой. Но не спешит товарищ Химерный, во всем справедливость блюдет.
– Стань сюда, товарищ Бурсак. Покажись, чтобы люди тебя, заживо закопанного, видели, чтобы его превосходительство поглядел. И пусть в пекле своем панском не жалуется на власть трудящихся. Или скажешь, вражина, что не твой грех? Смотри на него, на товарища Бурсака, тобой замученного! И ты, товарищ Бурсак, глаз не отводи!
Он смотрел. Он начинал понимать. Шевельнулись бескровные губы.
– Не он, панове… Похож – да не он. Тот другой был…
Но не дослушал пан, перебил, голосом своим гвардейским слабую речь товарища Бурсака заглушая:
– Признаю грех предков моих! Каюсь – и ответить обещаю на Суде Страшном.
– Так и отправляйся туда, ирод!
Но не стреляют – нет еще команды, не зачитан приговор. Смотрит товарищ Бурсак, думать пытается. А тут его кто-то за руку и взял.
– Держи, товарищ, подарок от меня – и от всего отряда нашего. Пусть «наган» твой народ трудовой защищает!
Девичий голос, веселая усмешка. Сколько дивчине? И восемнадцати нет, поди.
– Оксана Бондаренко! – смеется. – Бери револьвер, товарищ, не давай людей в обиду!
Тяжело руке от оружия, ведь не держала никогда, не прикасалась даже. И губам улыбаться с отвычки – тоже.
– Спасибо…
– Руководствуясь революционной законностью, товарищи! Бывший генерал, а ныне изверг и преступник, приговаривается…
– Гоп, кумэ, нэ журысь!..
Ударила отдача в руку, запахло кругом кислым порохом. Опустил товарищ Бурсак револьвер.
Гоп, кумэ, нэ журысь, туды-сюды повэрнысь! Встречай, История, год 1918-й.
Со вторым рождением тебя, товарищ Бурсак!

3

Чи то хмара, чи туман
Отакый велыкий?
Идэ з Дону воювать
Генерал Деникин!

Весело поется в седле! Когда ездить привычен, конечно. Тогда и петь легко, и разговор душевный не в тягость.
Обучился этой премудрости товарищ Бурсак. Многому иному тоже – время больно подходящим оказалось. И по руке ему уже даренный красным бойцом Оксаной Бондаренко револьвер. Вот она, красивая, на своем сером в яблоках, рядом почти. Улыбается, на товарища Бурсака смотрит. Но занят товарищ Бурсак – беседует с самим товарищем Химерным, что ведет отряд размашистой рысью по боевой революционной дороге.

Докучыло генералу
Марно йиснуваты,
Зибрав донских козакив
З намы воюваты!

– Пусть не будет у тебя сомнений, товарищ Бурсак. Не печалься, что отняли паны память твою, имя твое отняли. Революция новую память тебе дарит, и фамилию с именем, и судьбу. Не годишься ты мне в сыновья, потому как возрасту оба мы молодого, хоть и седой ты от панского глумления. Поэтому будешь ты мне, товарищ Бурсак, братом!
Не поспоришь с командиром Химерным, умеет он говорить убедительно. Не спорит товарищ Бурсак, об ином думает.
Он думает, а отряд поет. И Оксана Бондаренко поет, на друга нового смотрит.

Гей, збырайтэсь й повэртайтэсь
У горах на кручи,
Наступайте й заспивайте
Веселойи идучи!

– Навсегда останусь твоим братом, товарищ Химерный. Только плохо мне бывает. Страшное вижу – во сне и наяву тоже. Церковь перед глазами, мертвая дивчина в домовине черной, мертвые личины вокруг. Подступают, руки костлявые тянут. И будто веки мои из железа. Тяжело тогда дышать мне. Давит…
– Нелюдское дело сотворили с тобой проклятые паны, брат мой, товарищ Бурсак. Потому и яростен ты в бою, потому и назначен моим боевым заместителем. Пусть рука твоя и дальше твердой будет. Но смотри! Узка дорога наша революционная. Направо свернешь – слабость покажешь, врагов лютых на волю отпустишь. И будут губить они народ трудовой дальше. Но и налево нельзя. Шагнешь – своих же братьев на распыл пустишь. Станешь ты тогда хуже всякого пана.

Заспивайте веселойи,
Щоб аж лыхо гнулось
И щоб панство генералам
Повик не вернулось!

– Запомню я слова твои, брат мой, товарищ Химерный! Не дрогнет рука моя врагов лютых в штаб Духонина отправить. Не поднимется друга убить. Клянусь тебе, брат!
Идет отряд, спешит в бой. Спели про Деникина – про Петлюру-гада начнем!

Як задумав пан Петлюра
Сватать молоду,
Та й посунув на Вкраину
Всю свою орду!

Позади год 1918-й. Незабываемый 1919-й настает!

4

Вновь лютовали сабли…
– Всех кончили, товарищи?
– Не всех еще, товарищ Бурсак. Дивчина тут. Прапорщик золотопогонный.
Смешались люди в страшную кучу – живые, а больше мертвые. Гаплык отряду офицерскому, что в наглости своей классовой замахнулся на Красную Москву походом идти. Дочванились, допились крови народной по самое горлышко!
Гаплык!
– Какого отряда, полка которого были, поглядите.
Достали из френча, из кармана нагрудного, кровью проклятой офицерской залитого, книжку в твердой обложке. Развернули.
– Поручик Андрей Разумовский. Дроздовский полк, конный эскадрон. Ишь, фамилия гетьманская!
– Амба тебе, Разумовский! Не встанешь уже. Не возьмешь булавы!
В поход пора, заждался товарищ Химерный побратимов. Прижали его звери-офицеры к речному берегу, к самой переправе. Спешит его боевой заместитель, брат названый, товарищ Бурсак, на помощь. Время!
А тут дивчина…
– Приведите золотопогонницу!
Привели. Поднял веки товарищ Бурсак, поглядел.
…И вновь тяжелыми веки показались. Словно железными.
– Ишь ты!
И вправду ишь ты. Стояла дивчина во френче зеленом, светила глазами отчаянными. Расплескалась русая коса по золотым погонам. Молчала – на врагов классовых смотрела. Вздохнула Оксана Бондаренко, бесстрашный боец Рабоче-Крестьянской.
Чего ждать тебе, золотопогонница? Или не знаешь? Умереть тебе, и хорошо, если сразу. Свяжут по рукам и ногам, через седло перекинут, а после распнут среди желтой от жары травы. Не ты первая, и последняя – тоже не ты.
Знала об этом дивчина. Не опускала глаз.
– Может… Может, отпустим, товарищ Бурсак?
И словно лопнуло что-то, разорвалось рядом. Будто упал снаряд батареи гаубичной. Не иначе подумали бойцы о женах своих, с победой их ждущих, невест и сестер вспомнили, дочерей. Сгинула лютость, умчалась пороховым дымом. Заговорили разом, друг друга перебивая:
– Товарищ Бурсак, товарищ Бурсак! Отпустим ее, пожалеем! Не станем красоту такую в грязь затаптывать, на шинелях вшивых позорить! Не будем убивать, неправильно это. Может, за то в светлом царстве, в будущем коммунистическом, дюжина грехов с нас снимется?
– Товарищ Бурсак! – вновь Оксана Бондаренко, боец бесстрашный.
– Тихо-о!
Упало тяжелое слово, чужую речь гася. Подошел к пленнице товарищ Бурсак.
– Один у нас закон революционный – на всех один. Нет тебе пощады, офицер белый! Одно спасет – сорви погоны, потопчи при всех и вступай в отряд наш. Искупишь кровью грех против народа трудового!
Не сразу ответила дивчина в офицерской форме. Но вот сжались губы, потемнели глаза. Шагнула она вперед…
Упали веки тяжелые, железом загремев. Встала Память, протянула мертвые руки. Не дивчина во френче зеленом шла к нему, ступая без страха. Иная, совсем иная, хоть и похожая, словно сестра.
Пустые глаза, недвижный лик. Только пальцы вперед тянутся…
– Ведьма это, товарищи! Ведьма, панове!.. Мертвая, мертвая! Рубай ее, пластай в пень!..
– Прав ты, товарищ Бурсак, а я не права была. Нет еще во мне твердости классовой!
– Не знаю, Оксана, не знаю… Плохо мне, не вижу ничего. Веки… Словно железные они, не поднять. Не хотел я крови, но будто догнало что-то, поманило…
– Устал ты, дорогой товарищ Бурсак. Подремли в седле, я рядом поеду.
Лютовали сабли.

5

Был Деникин – нет его. Врангель-генерал остался, саблям острым на закуску.

За старым Турэцьким валом
Чорный Врангель, злый барон,
Вин не вытрымав удару,
Загубыл останний трон!

– Ну вот, товарищ Бурсак, оставляю тебе отряд. Ждет меня в пролетарском Харькове работа важная, партийная. Надеюсь на тебя, брат мой названый.
– Не подведу, товарищ Химерный!

Рвалысь з видблыском снаряды,
Лютував гнилый Сиваш,
Йшлы впэрэд бийци брыгады
Крым узяты з боем наш!

– Сказать тебе должен, брат мой. Не хочется, а должен… Страшен ты стал, бойцам нашим, и тем боязно. Гложет тебя что-то, не отпускает. Будто и вправду ведьмы и чаклуны, в которых наука верить не велит, заморочили тебя, мертвяком-оборотнем сделали. Потому и в домовину заколотил тебя пан – от беды подальше. Говорят, пленных не берешь, мирный народ расстреливаешь, детей и женщин не щадишь. Страшно за тебя, товарищ Бурсак, – и за всех остальных страшно.

Хвыли хлюпалы солони,
Лип до ниг холодный мул,
Навкругы – туман з морозом,
И снарядив гризный гул…

– Правда твоя, товарищ Химерный. Сам себе страшен бываю. Душит меня мара, словно мертвецы в их проклятый Жиловый понедельник ко мне все разом подступили. И веки порой не поднять, тяжелые они, железные. Вели расстрелять меня, брат! Приму приговор твой.

«Упэрэд, ударна група,
Вал узяты!» – в ничь нэсло,
Скилькы там геройив трупом
У бою тогда лягло!..

– Не поднимется моя рука на брата по классу, товарищ Бурсак. Видать, и я силы потерял на проклятой войне. А главное, в тебя крепко верю. Кончаются бои, новая жизнь настает, счастливая да вольная, Оксана Бондаренко, красавица наша, с тебя глаз не сводит. Гони мару, товарищ Бурсак! Гони прочь смерть проклятую!

Вал взялы, мов блыскавыця;
Понеслось: «Ура! Вогонь!»
Впала врангельска фортеця
Й розшматованный погон!

Нет и Врангеля, на веки вечные за морем сгинул! Только не время еще по хатам, товарищ Бурсак, ой не время!

6

Еще вчера, еще только вчера…
– Даже имени своего не знаю я, Оксана. Даже имени! И фамилия у меня другая, не Бурсак вовсе. И чего было до церкви той проклятой, где нашел меня товарищ Химерный, не помню совсем. Только иногда… Будто Киев, будто Лавра с золотыми куполами, классы с партами. Может, из студентов я? Товарищи бойцы целую сказку придумали. Мол, положил я глаз на дочку того пана-генерала, а он в гневе панском велел меня в домовину живым заколотить, в церкви старой спрятать. Потому и видится мне нежить всякая, оттого и не отпускает. Нет, Оксана, не так все было! Хуже, много хуже. Кто знает, может, зря меня из домовины подняли? Страшнее нет, когда мертвец среди живых бродит!
– О чем говоришь ты, дорогой товарищ Бурсак? Скоро кончится война, добьем мы Махно-живореза, совсем хорошая жизнь настанет. Надену я вместо казенной формы платье самое лучшее, а ты орден начистишь поярче. Поедем мы с тобой в твой Киев, по Крещатику пройдемся. И скажу я тогда тебе, дорогой товарищ Бурсак… Сил наберусь – обязательно скажу!

Еще вчера, еще только вчера…
– Мы все приготовили, товарищ Бурсак. Даже гроб сколотили, фанерный, правда… Товарищ Химерный приехал, как и обещал.
– Спасибо.
Шагнул он вперед, поднял веки железные…
Лежала в фанерном гробу красный боец Оксана Бондаренко.
И скользнула рука к кобуре – туда, где ждал минуты своей револьвер, ею подаренный. Дотронулась, ухватила холодную рукоять.
– Не смей, брат!
Силен голос товарища Химерного, и пальцы сильны. Выпал револьвер на весеннюю траву.
– В рай пойдет красавица наша, – вздохнули рядом. – Великдень Святой скоро!
И не возразил никто.
– Положу я револьвер в ее гроб, товарищ Бурсак, чтобы на том свете Оксана себя в смерти твоей, наглой и глупой, не винила. Положу – и буду речь говорить. А ты – плачь! Приказываю: плачь!
Он не мог плакать. Сомкнулись веки…
Не умирай, живи дальше, товарищ Бурсак! Для того ли тебя из домовины на свет белый выводили, для того ли учил брата своего названого товарищ Химерный? Для того ли берегла для тебя красный боец Оксана Бондаренко слова заветные?
Живи, товарищ Бурсак! Ждет тебя новая работа.

7

– Экая горница, товарищ! Панская прямо!
– Не горница, товарищ Бурсак, – кабинет, хоть и панский. Точнее молвить, был панский – наш стал. Ваш!
Поглядел он вокруг – славно! После полей окровавленных, после походов бесконечных – тишь да чистота. Мебель дерева темного, шторы на высоких окнах тоже темные, лучика солнечного не пропустят. И это неплохо, глаза меньше болеть станут. Посреди – стол, всем столам стол, а на столе прибор чернильный хитрой немецкой работы.
– Так в чем моя новая работа будет?
– Работа ваша – наиважнейшая. Кончилась война, но борьба классовая еще пуще разворачивается. Поэтому будете вы, товарищ Бурсак, списки врагов подписывать. И не думайте, что дело это вашего прежнего проще. Не проще оно, труднее. Легко врага в бою горячем пополам разрубить, в мирное же время твердость железная в душе нужна. Ведь не сразу врагами становятся. Много у революции друзей ненадежных, им в списках ваших самое и место. Приступайте, товарищ, желает вам революция успеха!
Подошел он к столу, взглянул. Лежат бумаги, его ждут. Много фамилий на тех бумагах. Кто и за что, не сказано даже. Можно трубку телефонную поднять, спросить можно…
Так ведь не за тем поставлен! Не за тем доверием революционным почтен.
Дрогнуло что-то в душе. И вправду, в бою легче. Даже в церкви ночной, когда страхи смертные подступают, – легче. Дрогнуло – и отступило, забылось. Может, шторы темные помогли, солнце скрывающие. Сел товарищ Бурсак за стол, пристроил лампу стекла зеленого, взял перо, в чернила макнул.
Попробовал.
Четко подписалось, буквочка к буквочке!
Удивился он даже. Отчего так свободно, так просто стало? И душа не ноет, и веки пуха легче. Видать, прав товарищ Химерный, гнать от себя мару проклятую требуется. А в таком кабинете никакая мара не возьмет!
Заскрипело перо по бумаге. Пошла работа!
Пиши, товарищ Бурсак. Много твоих подписей революции требуется!

8

– Заговор, товарищ Бурсак. Потому и фамилий так много. Потому знакомые они.
– И вправду, знакомые. Мы же с ними на Деникина ходили, Врангеля, генерала черного, в море топили! Как же так? Куда придем мы, если в эту сторону зашагаем? А ведь говорил мне товарищ Химерный, предупреждал: «Шагнешь – своих братьев на распыл пустишь. Станешь ты тогда хуже всякого пана».
– Вот я и говорю: заговор, спешить нужно. Хуже врагов бывшие друзья становятся. Собрали товарищи на них матерьял, потребуется – еще наберут. Пока же подпись нужна. И пусть рука ваша не дрогнет!

9

А за окном, за шторами тяжелыми, другие уже песни гремят:

В нас нэмае бильше пана,
Й куркули подохлы,
И кисткы йихни погани
Погнылы, посохлы…

Отвлекают песни товарища Бурсака от важной работы. Только не жалеет он – песни слушает. Нравятся ему – правильные!
Надо бы могилку Оксаны проведать, поди, не смотрит никто. Да все недосуг. Много работы, ох много!

10

– Не бережешь ты себя, брат мой товарищ Химерный! И пусть не сойду я с этого места, если не напишу сейчас бумагу в город Киев, в нашу новую столицу, чтобы выделили тебе путевку в санаторий самый наилучший. Поедешь ты в Крымреспублику, в палаты, где цари с панами проживали, здоровье свое революционное поправлять!
– Спасибо за добрые слова, брат мой товарищ Бурсак. Я же за твое здоровье рад, вижу, выправилось оно окончательно. Помню, писал ты мне, что спишь хорошо, глаза не болят и мара смертная больше не подступает. И тому обстоятельству рад я вдвойне. Тебе же, как брату, пожаловаться хочу, хоть и негоже это бойцу революции. Плохо теперь сплю я, просыпаюсь, думаю, все понять не могу. Туда ли идем мы, товарищ Бурсак? Трачу силы я свои, еще уцелевшие, чтобы защитить товарищей безвинных от произвола. Только сил не хватает. И вот снилось мне недавно, совсем плохо снилось… Будто все, как рассказывал ты, как тебе виделось: церковь, иконы трухлявые, домовина черная, нежить проклятая вокруг. И нет мне спасения. И будто сам ты, брат мой товарищ Бурсак, с арестным ордером ко мне приходишь.

11

И снова песни. Как без песен-то?

Хыжи очи зазырають,
Порываются до нас,
И тому мы на сторожи
Кожен день и кожен час.

Ворогив мы не прогавым,
Завжды рыло набьемо.
Колы сурма в бий поклыче —
Вси гвынтивкы визьмемо!

Кивает товарищ Бурсак, новую правильную песню слушая. Подписывает списки, и легко ему на душе. Вот только отдыхает редко – много стало работы. Совсем много!
Одно хорошо – шторы тяжелые свет не пускают.

12

– А потому, выступая на съезде нашем, с высокой этой трибуны призвать я должен вас, товарищи мои боевые! Ходили мы с вами на Деникина, и на Врангеля ходили, и на Махно, подручника куркульского. Но все те враги – и не враги, считай, полврага каждый. Настоящие враги среди нас – затаились болотными гадюками. Готовят на сребреники панов заморских мятежи и террор, убивают в спину товарищей наших, жгут добро колхозное. Можем ли мы одолеть зло такое? Можем – и должны, велит нам это революция. А потому первым делом разобраться следует с теми, кто, подобно товарищу Химерному, бдительность напрочь утратил, врагам лютым потакает, спасает их от карающей руки народа. Не выйдет у тебя, бывший товарищ Химерный. Перед всеми говорю: не пройдет!
Хорошо сказал, товарищ Бурсак. Ой хорошо! Слышишь, хлопают как?

13

Той ночью увидел товарищ Бурсак сон – впервые за много лет. Знакомый сон, хоть и подзабытый слегка. Киев увидел, Лаврские золотые купола, пыль на Подоле летнем, большой класс с черными партами. А после пропало все, и встала перед ним церковь памятная. Трещала крышка домовины, гвозди теряя, поднималась с ложа смертного ведьма с глазами пустыми. Вот и нечисть со всех сторон подступила, лапы с когтями тянет.
Не к нему тянет. И не ему, бурсаку киевскому, седым трупом в гроб лечь, не ему под досками гнилыми лежать.
Вот славно, подумалось, что не ему. Только вновь заболело под веками, словно бы крица железная легла на зрачки.
Железо давило на глаза – беспощадно, до кровавой боли.
Не открыть…
– Товарищ Бурсак! Товарищ Бурсак! Вам из Киева звонили, срочно очень…
– Понял, товарищ Крышталев. Помогите встать.
Полегчало. Слышалось, стоялось даже, только глаза болью пылали. Или шторы в кабинете зачем-то убраны?
– Вот и хорошо, товарищ Бурсак, вот и славно. Велели вам наиважнейшее дело справить – лично врага народа бывшего товарища Химерного взять. Честно скажу: опасно это, очень опасно. Совсем врагом бывший товарищ Химерный стал, не побоится поднять руку на славных бойцов революции. И на вас, товарищ Бурсак, не побоится.
Опасно? Вспомнились лихие атаки, конные рубки вспомнились, трупы окровавленные на снегу. Когда-то и такое опасным казалось. И списки бесконечные поначалу тоже трогать было боязно. Но чего страшиться? Ведь там, в церкви старой, теперь приходят не за ним.
Так ведь вроде клялся он? Слово крепкое давал? «Клянусь тебе, брат!» Только о чем то слово? Позабылось! Но – не страшно. Сейчас даже это не страшно.
Если бы не веки!
Не открыть…
Железо давило на глаза.
– Гей, кто там? Крышталев? Машину!

14

И вот он в церкви – в той самой, знакомой. Скрипят доски трухлявые под ногами, шепчется рядом послушная нежить. Трудно идти, под руки ведут, но все равно радостно. Словно домой прибыл после долгой отлучки.
Шаг, еще шаг… «Направо свернешь – слабость покажешь, врагов лютых на волю отпустишь. И будут губить они народ трудовой дальше. Но и налево нельзя». Кто сказал? Неважно, пустые слова, он все равно дойдет, положит железные руки на чужое, теплое горло… «Сам себе страшен бываю». А это чьи слова? Не его ли самого? Неправда, не страшен он себе – остальным, что еще живы, страшен.
Приятно о таком думать. Жаль, глаза не видят! Не разглядеть последний ужас на лице того, кто сейчас перед ним. Не рассмотреть, не найти даже.
Ничего, найдет!

– ПОДНИМИТЕ МНЕ ВЕКИ! НЕ ВИЖУ!

Сатанорий

– Приехали! «Ладушки».
Автобус со скрипом и злым шипением разжал челюсти, прощаясь с недопереваренной добычей. Пассажиры повалили наружу: тряская утроба доконала всех. Он выбрался в числе первых, подал руку жене, вскинул рюкзак повыше и осмотрелся. Ральф, всю дорогу притворявшийся сфинксом, вкусив свободы, словно с цепи сорвался. И теперь, беря реванш за долгое «Лежать!», нарезал круги вокруг обожаемых хозяев. Последнее солнце ноября плеснуло золота в редкие шевелюры старцев-дубов, нездоровым чахоточным блеском отразилось в стеклах корпуса, вымытых до сверхъестественной, внушающей ужас чистоты; блеклую голубизну арки у входа на территорию пятнали бельма обвалившейся штукатурки, и нимб издевательски клубился над бронзовой лысиной вездесущего вождя.
Струйка суетливых муравьев хлынула к зданию администрации, волоча чемоданы и баулы. Наверное, стоило бы прибавить шагу, обогнать похоронного вида бабульку, на корпус обойти рысака-ровесника, подрезать его горластое семейство, у ступенек броском достать ветерана, скачущего верхом на палочке, в тройке лидеров рухнуть к заветному окошку, оформить бумаги и почить на лаврах в раю номера. Но спешка вызывала почти физиологическое отвращение. Он приехал отдыхать. В первую очередь – от ядовитого шила, вогнанного жизнью по самую рукоять.
Хватит.
Сын удрал вперед наперегонки с Ральфом; впрочем, занимать очередь ребенок не собирался. Чадо интересовал особняк – старинный помещичий дом, двухэтажный, с мраморными ступенями и колоннами у входа; именно здесь располагалась администрация санатория. А Ральф, здоровенный, вечно слюнявый боксер, с удовольствием облаивал жирных, меланхоличных грачей, готовый бежать куда угодно, лишь бы бежать.
Стоя в очереди, он завидовал собаке, потом завидовал сыну, еще позже завидовал жене, которая вышла «на минутку» и потеряла счет времени. Зависти было много. Хватило до конца.
– Ваш номер 415-й. Сдайте паспорта.
– Хорошо.
К корпусу вела чисто выметенная дорожка. Можно сказать, стерильная, как пол в операционной. По обе стороны росли кусты: неприятно голые, с черными гроздьями ягод, сухих и сморщенных, кусты шевелились при полном безветрии. Лифт не работал. По лестнице получалось идти гуськом, и никак иначе. Четвертый этаж оказался заперт. Полностью. А дежурная с ключами играла в Неуловимого Джо. Поиски настроения не испортили; верней, испортили не слишком. Приехали отдыхать. Семьей. Нервы, злость, скандалы остались дома: скрежещут зубами в запертой и поставленной на сигнализацию квартире. Это заранее оговорено с женой. Он вспоминал уговор, плетясь за объявившейся ключницей, выясняя, что в 415-м трехкроватном номере отсутствуют электрические лампочки, душ и не работает сливной бачок, а в 416-м номере, где все работает, сливается и зажигается, – две койки.
– Посмотрим 410-й?
– Там комплект?
«Вряд ли», – читалось на одутловатом лице дежурной, похожей на статую уничтоженного талибами Будды. Дальше случилось чудо: сестричка из медпункта вместе с уборщицей, проявив не свойственное обслуге рвение, быстренько перетащили одну кровать из бездушного номера в душный. Первый порыв был – помочь. Женщины все-таки. Но он одернул внутреннего джентльмена. За путевку плачены деньги. Администрация обязана предоставить комплектный номер. А если персонал погряз в лени, забыв подготовить корпус к заезду отдыхающих, – пусть теперь корячатся!
Мысли были правильные, но ледяные. Январские. Стало зябко. Когда койка заняла отведенное место у окна, он протянул медсестре мятую пятерку:
– Возьмите.
– Ой, нет, что вы! Нельзя! – Девушка захлопала ресницами. Испуг казался наигрышем, хотя денег она так и не взяла. – У нас это не принято!
«Везде принято, а у вас – нет?!»
Пожав плечами, он принялся распаковывать рюкзак.
На завтрак, естественно, опоздали. Тем не менее бескорыстная сестричка убедила сходить в столовую: ее рассказ о гастритах и язвах, только и ждущих нарушения режима питания, будил в душе первобытные страхи. Действительно, завтрак нашелся: остывший, в меру съедобный. Из трех блюд: котлета с ячневой кашей, каша манная и чай. Есть в пустом, гулком помещении было странно. Призраки подглядывали из-за соседних столиков – легионы гостей, некогда евших здесь. Взгляды невидимок отбивали аппетит. Котлеты они с сыном сдобрили кетчупом, предусмотрительно захваченным в дорогу, манную кашу есть не стали, а жидкий, приторно-сладкий чай даже показался вкусным. Жена, напротив, с аппетитом уплела все три порции манки. И доела за сыном ячневую. За десять лет супружества для него по-прежнему оставалось загадкой: как она может есть эту дрянь?
– С завтрашнего дня начну худеть.
Он обреченно кивнул.
Завтра не наступало никогда.
Разночтения вкусов увеличивали число домашних забот: угоди-ка семье, когда каждый, включая собаку, жрет разное и привередничает! Но до ссор на этой почве не доходило. Жена готовила молча. Копя немое раздражение, наполнявшее квартиру едкой кислотой. Ничего, здесь, в санатории, отдохнет. Ни стирки, ни готовки. Красота. А что ноябрь – так даже лучше. Меньше народу.
Вернувшись в номер, он упал на кровать, закинул руки за голову и блаженно закрыл глаза. Отдых! Валяться, спать, читать книжки – кыш работа, прочь звонки, долой суету…
– К озеру сходим прогуляться?
Жена рассеянно вертела в руках вилку допотопного радио: намертво приколоченный к стене куб из черного эбонита, с металлической сеткой-забралом и единственной ручкой громкости, выглядел хищным монстром из фильма ужасов.
– Сходим. После обеда.
– Ладно, спи. – Любимая женщина все поняла правильно. – А мы Ральфа возьмем и пройдемся.
– Угу, – буркнул он, проваливаясь в сон.
Снилась муть. Этот же номер: однокомнатный, с фото-обоями на стене. Перекаты горной речки: бурлящая вокруг валунов вода, противоположный берег наполовину скрыт зарослями боярышника, взбегают на скалы сосны и желтые осины; клочья ваты тают в неприветливом, внимательном небе. Издалека донесся сдавленный шум. Быстро нарастая, превращаясь в плеск – нет, в грохот разбивающегося о камни потока! «Трубу прорвало, что ли?» Обои вспухли пузырем, картина мгновенно стала объемной, настоящей, – в следующий миг река хлынула в комнату, захлестывая с головой, забивая горло. Тело сковала слабость, крик застрял в глотке, ночь ударила в лицо рыбной вонью…
– А-а-а!
Он рывком сел на кровати, судорожно хватая ртом воздух. Наваждение отступило, но слабость осталась. В прямоугольнике зеркала над тумбочкой отражался человек: растрепанный, с мятой физиономией. За человеком – стена с фото-обоями. Речка, осины, скалы. Сейчас лопнет и утопит. Он вздрогнул, поспешив натужно рассмеяться. Во рту пересохло; сбегав в ванную, долго пил из-под крана холодную, пахнущую хлоркой воду. Потом вернулся в комнату. Пальцы машинально нашарили шнур от репродуктора. Радио он не любил и дома никогда не слушал, но сейчас это было в самый раз. Какие-нибудь «Валенки» или «Нас не догонят», да погромче, с хрипами и треском дряхлого динамика. Кондовый оптимизм родных осин (опять?! ) хорош от неврозов.
Вилка со щелчком вошла в розетку. Он решительно прибавил громкости – так скручивают голову предназначенной на убой птице. Ожидаемый хрип, скрежет, помехи.
Бесполый, слегка испитой голос:
Рука сама рванула шнур. Вскрикнула вилка, покидая нору розетки. Под эту песню семь лет назад умирала его бабушка. До последней минуты не позволяя выключить проклятое радио.
Развеялся.
Проникся, значит, оптимизмом.
– Пап, там озеро! Турники! Мы крепость видели!..
Сын ворвался в комнату, спеша вывалить на отца ворох новостей.
– Выспался? После обеда пойдешь с нами? – поинтересовалась жена, входя следом.
Он согласился. Конечно, пойду. С вами. Меньше всего хотелось оставаться здесь в одиночестве. Под сволочными обоями.
– Воды хочешь? Мы лимонаду купили в ларьке.

Столики были на четверых, и к ним подсадили сухонькую каргу в платочке. К счастью, карга попалась молчаливая. Не стала без предисловий сетовать на жидкий стул и злыдню невестку. Разве что чавкала громко.
Безвкусный борщ отдавал скепсисом.
– Больше будешь мои обеды ценить. Разбаловала я тебя.
Он кивнул.
– Кстати, борщ вполне. Полезный, наверное. Диетический.
Он кивнул еще раз: полезный.
Соль и перец обещали спасти положение. Но пшенная каша, поданная в виде гарнира к обязательной котлете, стояла насмерть. Сдавшись, он без энтузиазма ковырнул вилкой котлету. Белесые жилки торчали из фарша. Местами котлета подгорела. Куда хуже утренней. Из чего их делают? Из каких жертв кулинарии? «Лучше худеть буду. Прямо сейчас и начну». Съеденный после обеда шоколадно-вафельный батончик «Полюс» отчасти вернул благодушное расположение духа. Сейчас бы бутылочку «Бархатного» и хорошую сигарету… Увы. Пока не долечит печень (слава богу, недолго уже осталось!) – алкоголь под запретом. Даже пиво. А курить в августе бросил.
Не начинать же по новой?
Он с тоской покосился на лоток в вестибюле: вино, коньяк, сигареты. Для компенсации купил себе и сыну по второй шоколадке. Сладкое – яд, но тут уж – дудки! Не дождетесь! Не отвалится печень от лишнего батончика.
Снаружи полыхала красками осень. Редко склочник-ноябрь сходит с ума, страдая бабьим летом. Еще зеленели, подернутые ржавым золотом, дубы в роще, лимонной желтизной украсились плакучие ивы, сбегая к озеру – умыть косы в темной воде; вспышки пурпура в кленах, хрусталь воздуха расколот едва уловимой горчинкой: знакомый с детства запах паленых листьев. Слишком ярко, слишком празднично, слишком подозрительно.
Словно обед перед казнью.
Они втроем спускались по усыпанной гравием аллейке вниз, к озеру, болтая о разных пустяках. Большей частью болтала жена; он кивал или односложно поддакивал. Миновали бетонную коробку с надписью «Бассейн». Двери бассейна были заперты, а рядом, в стене, зияли ряды круглых отверстий. Воду сливать, что ли? Дыры были забиты сухим цементом. Так и представилось: куб из бетона наполняется водой доверху, и если кто-то по случайности откроет дверь – бедолагу смоет вырвавшимся на волю потоком…
От бассейна через аллейку тянулась отчетливая влажно-блестящая полоса шириной в добрых двадцать сантиметров. Будто оттуда недавно выполз, скрывшись в зарослях жухлой травы, гигант-слизень. При взгляде на эту полосу к горлу подступила легкая тошнота. Он быстро переступил гадкий след, спеша уйти подальше. Ральфу след тоже не понравился: пес обнюхал дорожку, фыркнул, чихнул и кинулся за хозяевами. Но вдруг, присев на задние лапы, оглушительно взвизгнул. Он обернулся, собираясь прикрикнуть на собаку. Окрик вышел тихим и скомканным. Такое он видел впервые: пес, скуля и дрожа всем телом, пятился от вполне безобидного на вид куста. Потом рванул прочь, подбежал и затравленно прижался к ноге, прячась за спину главы семейства. Пускать хозяев к кусту Ральф категорически не желал. Пришлось жене держать животное, пока они с сыном осматривали причину собачьего ужаса. Куст как куст. Ничего особенного. Только в самом центре, меж тонких голых стволиков, валялась чья-то рука. В смысле, кожаная перчатка: старая, с дыркой на указательном пальце.
– Что ж ты так опростоволосился, зверь? Не стыдно?
Ральф скулил, слыша укоризну в голосе хозяина, виновато заглядывал в глаза, но вернуться к кусту отказывался наотрез. Может, химию какую разлили? Людям без разницы, а собака чует…
Ниже располагалась площадка тренажеров: бессмысленная, пустынная. Они с сыном не отказали себе в удовольствии «покачаться». Минут десять, может, двадцать. После нагрузки мышцы разболелись, заныло травмированное давным-давно плечо. Вернуться обратно и прилечь? Нет, жена станет брюзжать. Да и, если честно, здесь хорошо. Несмотря ни на что. Провинциальная глушь со своими незатейливыми прелестями и вялым ритмом жизни, который хоть ритмом, хоть жизнью назвать затруднительно.
– Пойдем дальше? К речке?
– Пойдем.
Маленький пляж со стационарными мангалами, облупленными «грибками», кабинками для переодевания и столиками-пнями. Вышка для прыжков, длинные мостки с перилами. Сейчас, в ноябре, понятное дело, никого нет.
Не сезон.
– Сходим в лес за опятами?
– Не стоит. Тут их готовить негде. Да и отравиться недолго…
– А на речку? Мне сказали, на том берегу, где скифские курганы, археологи нашли золотой клад…
– Папка! Хочу к курганам!
– Посмотрим…
Вокруг озера обошли за полчаса. Осень. Запустение. Стылая рябь. Сквозь темную, но при этом, как ни странно, прозрачную воду виднелись липкие водоросли на дне и редкие тени. Рыбы, наверное. Желто-бурый с прозеленью ил выстилал дно мягким саваном. Деревья оцепенели в предчувствии зимы. Грусть смены сезонов, пролог долгой летаргии. Говорят, Гоголь очень боялся летаргии: похоронят живого, спящего… Солнце, клонясь к закату, проложило по воде дорожку расплавленного металла, перечеркивая отражения ив и облаков.
Обратно возвращались другой дорогой. Побывали в детской крепости, вполне похожей на настоящую: с пушками из бревен и фигурами богатырей. От одного идола жена даже шарахнулась: вдруг почудилось, что богатырь протянул руку. Пришлось долго успокаивать: сумерки, игра теней, оптический обман… Потрогай, не бойся. Видишь: деревянный. Ребятне летом раздолье. Жаль, сейчас сыну поиграть не с кем. Впрочем, ребенок и так доволен: нечасто они куда-нибудь выбираются всей семьей. Работа, склоки, дрязги…
Другое дело – в этом мирном захолустье. Тишь да гладь.
Покидая площадку, он оглянулся. Идол тянул вслед грубо тесанную руку.
Прощался? Предупреждал?

За ужином объявился массовик-затейник: шумный и назойливый, как базарная побирушка. Даже удивительно, что такие еще сохранились. Идя в ногу со временем, массовик не бегал по столовой с мегафоном, а вещал через динамики из будки радиоцентра. Отдыхающих ждал джентльменский набор: замшелый ужастик «Из бездны», танцевальный вечер знакомств в фитобаре на первом этаже и под конец – совместное распивание… Это затейник пошутил. И сразу поправился: конечно, распЕвание песен под баян в том же фитобаре.
Последнее мероприятие называлось «Кому за полночь».
Затем, откашлявшись, массовик объявил о завтрашнем приезде в санаторий выставки Музея восковых фигур: «Пытки и казни Востока». Покинув будку, начал собирать деньги с желающих. Любоваться пытками не хотелось; жена с сыном тоже не проявили особого энтузиазма. Но когда массовик оказался возле их столика, выжидательно уставясь лупатыми глазками Раскольникова, одряхлевшего на каторге, – рука сама полезла в карман за деньгами. Соседка по столу как сомнамбула механически протянула засаленную купюру. Сейчас карга вполне могла сойти за экспонат выставки.
Массовик, получив мзду, свернул к кухне. Над его спутанной грязно-седой шевелюрой каркнул динамик. Знакомый бесполый голос:

…что притих за портьерою?
Выпад. Шпага в крови.
Приходящие, верою
Не искупишь любви…

Он резко встал, почти вскочил, едва не опрокинув стул, и устремился к выходу. Некоторое время стоял у входа в столовую, шумно дыша. Сосчитал до десяти. До ста. До пятисот. Жена с сыном показались в дверях.
– Фильм смотреть пойдешь?
– Нет!
– Почему ты кричишь?
– Я не кричу.
– Может, все-таки в кино?
– Я сказал: нет! Книжку лучше почитаю.
– А мы сходим.
Он с удивлением вытаращился на жену. Ну сын-то ладно, а она? Ведь никогда жутиков не любила! Или для нее это отдых? Ладно. Отдыхать уезжают, чтобы делать то, что хочешь. Он не хочет в кино – и не пойдет. Жена с сыном хотят – пожалуйста! Кто против?
А лично он вернется в номер.
Впрочем, перед тем как завалиться на кровать с книгой, он решил еще немного подышать воздухом. Но вначале покормил Ральфа, высыпав в миску треть пакета с сухим кормом. Корм взяли с собой, зная слабый желудок пса. Один кусочек откатился в сторону, забившись под плинтус; ему показалось, что это таракан. Через секунду он был глубоко убежден: да, таракан. Если б понял раньше, успел бы раздавить. При виде миски к горлу подкатила тошнота. Да и Ральф ел неохотно. С трудом дождавшись, пока пес закончит трапезу, он вышел из корпуса, слыша, как собака бежит следом. Когти тупо цокали по линолеуму. За порогом обогнав хозяина, боксер умчался в темноту – по своим делам. Он не возражал, уважая чужое право на одиночество.
На небе зажигались первые звезды. Густая синева становилась фиолетово-черной, исподволь, с вкрадчивостью плесени окутывая санаторий. На западе слабо тлел окурок заката. Он брел вокруг корпуса, заложив руки за спину. Завтра надо будет осмотреть всю территорию. Просто так, из любопытства. Мысли текли лениво, скучно, лишь где-то на краю сознания дремал, помаргивая вполглаза, огонек тревоги. Раздеваясь перед сном, шептались деревья, качался одинокий фонарь под жестяным колпаком. Под фонарем по земле метались тени и пятна желтого света, мелко просеянные сквозь сито ветвей.
Он сам не заметил, как оказался с тыльной стороны корпуса, напротив черного хода с грузовым подъездом. Дальше, за поворотом дороги, огибавшей здание, таились в темноте хозяйственные постройки. Оттуда доносилось гудение, на которое накладывалась глухая ритмическая пульсация. «Подстанция, должно быть. И насосная. Или котельная». Постройки при ближайшем рассмотрении оказались не совсем темными; сквозь зашторенные окна в двух местах пробивался тусклый свет, да еще над запертыми воротами горела слабая лампочка. Он невольно ускорил шаги. На миг почудилось: за воротами ворочается смерть, огромная и бесформенная. Сгусток кошмара, готовый выплеснуться из-за ненадежной ограды с ржавой колючей проволокой поверху. Накрыть, поглотить, растворяя в себе; неумолимо двинуться дальше, распухая инфернальной амебой, выбрасывая ложноножки клубящейся тьмы…
Наваждение накатило, сдавило сердце когтистой лапой инфаркта – и отпустило.
Он медленно уходил прочь, красный от стыда.
Ральф встретил его у крыльца. Нервный, взъерошенный; погладить себя не дал, отскочив. Потом устыдился, снова, как днем, прижался к ногам. Простив собаку, он поторопился оставить ночь за спиной, отгородившись стеклянной дверью ярко освещенного холла. На окнах насмешливо топырили иголки кактусы в грязных горшках. «А ведь эти двери вынести ничего не стоит…» Из приоткрытой дежурки доносился еле слышный храп, да еще в динамике над входом сипло пел знакомый голос:

…что тобой мне назначится?
Чей смертелен оскал?
Остаешься?
Не прячешься?
Выходи из зеркал…

Поднявшись в номер, он упал на взвывшую кровать, взял с тумбочки недавно купленный роман Мак-Каммона и погрузился в чужой ужас.
Так было легче.
После седьмой главы он взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Что-то долго этот фильм идет. Или начало затянули? Читать уже не получалось. Прошелся туда-сюда по комнате, как зверь по клетке. Ральф следил за мужчиной внимательными глазами. Все ведь понимает, псина! Небось тоже волнуется: куда хозяева запропастились? Выйти, что ли, встретить? На всякий случай?
В углу, под плинтусом, где скрылся проклятый таракан, что-то блеснуло. Он присел, шаря рукой, нащупал изрядную трещину; хотел брезгливо отереть пальцы, – и тут порезался.
Нож.
Охотничий, с хищным изгибом лезвия. Упор, кишкодер, кровосток. Настоящее оружие. Кто-то забыл или спрятал до поры. С таким ножом поймают на улице – посадить могут. Или откупаться придется. Рукоять только неудобная, слишком короткая, словно для ребенка. На лезвии обнаружилось пятно ржавчины. Он вгляделся, гоня прочь дурные мысли. За спиной тихо отворилась дверь; впрочем, недостаточно тихо, чтобы он не услышал. Рукоятка ножа стала очень, немыслимо удобной, упав в ладонь рукопожатием друга.
Он обернулся.

Утром они уехали первой электричкой.

* * *

Это правда. Мы уехали электричкой. Сейчас, когда я накручиваю километры по Власовской окружной, скучая за баранкой «Опеля», в соснах на обочине метет поземку баловень февраль, а до «Ладушек» пятнадцать минут, если свернуть за Терновцами, – это кажется странным. Но мы с семьей всегда покидаем санаторий в полупустом вагоне электрички, впрессованы в ноябрьские сквозняки, будто мушки в янтарь. Такие себе маленькие, бессловесные princes of amber. О машине я вспоминаю позже, дома, равно как и о том, что мог бы заказать такси прямо ко входу. Впрочем, неважно.
Ведь о санатории я тоже, как правило, не вспоминаю целый год.
До срока, когда беру очередную путевку: сутки с питанием.
Это очень дорогие путевки. Очень. Многие не понимают: зачем? Теща не понимает. Коллеги по работе. Подруги жены, большей частью. Стас не понимает, а Стасовой понималке я доверяю больше, чем тому факту, что зиму сменяет весна. Им удивительно. А я не умею, не в силах объяснить, что плачу кучу денег не за номер с фотообоями, чахлую клумбу на центральной аллее и тарелку борща-дистрофика. Я оплачиваю День Всех Святых, явившийся вне календарной лжи, сутки истины, две дюжины часов, разбросанных стальными колючками под колесами машины; я оплачиваю орла и решку паранойи, после которых триста шестьдесят четыре прочих монетки – остаток казны года! – непременно выпадают орлом. Что бы ни случилось, что бы ни произошло со мной или моими родными, я ничего не боюсь, ничего не предвижу и ничего не жду. События обтекают меня, словно вода – риф. Мне везет. Я, моя жена, мой ребенок, моя собака – любимцы Фортуны. А может, мы просто готовы принять все, что угодно, с радостью, лишь бы не ожидать.
Уступчивы и доброжелательны, мы очень любим друг друга. Угадываем желания. Смеемся над шутками. Поддерживаем в трудностях. День за днем. Кроме одного-единственного дня в году, когда я отбрасываю «я», становясь – «он».
Кажется, Альфред Хичкок, старый пройдоха, ныряльщик в пучины ужаса за кровавым жемчугом, сказал однажды: «Бомба с включенным таймером, спрятанная под кроватью, где молодожены занимаются любовью, много страшнее бомбы, взорвавшейся и разметавшей этих молодоженов по асфальту». Ожидание страшней всего. Предчувствие ужасней события. Ночь перед казнью острее гильотины.
Я покупаю день дурных предчувствий.
Очень хочется узнать: как они добиваются беспамятства? Всякий раз по приезде в санаторий, с превращением из «я» в «он», ножом под лопатку входит уверенность: «он» здесь впервые. Никогда раньше. Жена молчит, но у нее точно так же. У сына. У собаки. Лишь потом, дома, беспамятство уходит, оставляя осадок удивления: снова? опять?! Ответа нет, а спросить стыдно. Они скорей всего не ответят. Но клиентов в «Ладушках» становится больше с каждым новым визитом. Тех, кому по карману оплатить жертву хмурому божеству. Сейчас, несясь сквозь зиму, мне это ясно с особой отчетливостью. Выросла гроздь домиков возле дубовой рощи; завершено строительство нового корпуса у клуба. Гости, отдыхающие, потерянные души, мы не запоминаем друг друга; на улице города мы пройдем мимо, не узнавая.
Чтобы встретиться позже, привычно не узнав самих себя.
Люди, сполна оплатившие бомбу, детонатор, кровать и неотвратимость взрыва, оказавшегося наглым лжецом. Дав клятву, взрыв забывает прийти на свидание.
У этой истории нет финала. К счастью. Пока нет. В человеческой жизни истории с финалом вовсе не так увлекательны, как на экране или в книге. Просто сутки, оплаченные сполна, от путевки к путевке делаются объемнее, раздуваясь сытой жабой; просто ожидание, предчувствие, напряжение человека, которого зовут «он», становится нестерпимей, набухая фурункулом. Кровать вскипает любовью, и таймер детонатора тщетно стрекочет в пустыне страсти: его не слышно. Полагаю, однажды бомба взорвется.
Что-нибудь произойдет, оправдав предчувствие – раньше чем мы уедем домой.
Это будет не так интересно, но это будет финал.
И только песня, которую я слышу из года в год, несуществующая вне «Ладушек» песня, которой я больше не услышу никогда, захрипит в динамиках, седых от снега или равнодушия, летя над безлюдными аллеями:

…что стоишь в углу комнаты?
Что молчишь за спиной?
Уходящие, помните:
Первый выстрел – за мной…

Сосед

Алевтина Антоновна, известная меж соседями как бабушка Вава, продала квартиру. К этому давно шло – решилась бы и раньше, если бы не страх перед проходимцами-маклерами, перед зловредными законами, так и норовящими выставить человека бомжем. А тут приехала внучка из Киева, у внучки дом в частном секторе, хватает жилплощади и деньги очень нужны.
Ну и продали за пару месяцев.
Квартиру купил иностранец. Сейчас, говорят, в этом нет ничего удивительного – живут здесь подолгу и покупают, чтобы не тратиться на гостиницы, не снимать чужие углы. А у Алевтины Антоновны была хоть и запущенная, без ремонта, но очень удобная двухкомнатная квартира. И место удачное: зелено, почти в центре.
Артем, деливший с бабушкой Вавой лестничную площадку, заранее подготовил себя к «евроремонту», который обязательно затеет новый сосед. Немец, говорила про новосела консьержка, Зигмунд Карлович, а может, Фридрих Иоганныч, специалист не то по бахчевым культурам, не то по разведению орхидей.
Готовьтесь, значит, к капитальной перестройке.
Артем согласился со всезнающей консьержкой, мастерицей сплетен. Может быть, эта безропотная готовность помогла ему сравнительно легко пережить месяц июль, когда в подъезде не продохнуть было от меловой пыли, строительный мусор вывозился грузовиками, стены дрожали, а молотки и какие-то визжащие электродолбилки не затихали с утра до ночи. Артем тогда уходил в пыльный скверик напротив дома, садился на потемневшую от дождей скамейку и раскрывал книгу. Грыз кончик карандаша, сверялся с блокнотом, прикидывая планы будущих лекций. Наработавшись в удовольствие, бродил по трем узеньким аллеям, здоровался с мамашами и их детьми, мечтал о том времени, когда защитит докторскую, получит деньги под свой проект и развернет наконец работу как следует. Пусть придется дневать и ночевать в лаборатории – это ведь и есть настоящая жизнь, это, а не закольцованные воспоминания о разрыве с Ириной.
И, уж конечно, не мелочи вроде соседского ремонта…
Наступил август. Начались вступительные экзамены, и Артему стало не до прогулок по парку. Тем временем пол на лестничной площадке вымыли, стены заново выкрасили и даже общественный потолок слегка побелили. Артем подумал, что предположительно-немец, наверное, не такой уж плохой человек. Впрочем, это не имело значения: бронированная дверь с миниатюрным объективом была единственным доступным фрагментом соседовой жизни. И Артем, никогда не знавшийся близко даже с общительной Алевтиной Антоновной, очень радовался установившейся дистанции.
Сосед оказался бесшумным. Бабушка Вава, будучи глуховатой, иногда донимала Антона ревом включенного телевизора, любимая Вавина болонка Чапа также лаяла на редкость заливисто. А с окончанием соседского ремонта однокомнатная квартирка Артема сделалась самым тихим местом на земле. Редко-редко из-за стены доносились обрывки странной музыки на низких частотах, но не раньше восьми утра и никогда позже десяти часов вечера. А потому Артем, который обычно возвращался из института усталым и выпотрошенным, мог сколько угодно лежать на диване, установленном под «соседской» стеной, читать или смотреть в потолок.
Октябрь, дожди и резкие перемены атмосферного давления стали причиной не свойственной ему хандры. Он думал, что работа, всегда приносившая радость, забирает и здоровье, что он располнел в последнее время – к сорока годам станет обрюзгшим лысеющим толстяком.
И печень, зараза, побаливает.
Странное дело: часто, впав в полудрему, он начинал думать о соседе. Как тот ходит, бесшумно перемещается по свежеотремонтированной квартире. Будто воочию видел соседские тапочки из натуральной кожи – как они ступают по сверкающему ламинату прихожей, по паркету гостиной, по пробковому покрытию спальни. Сосед садится на низкий диванчик, набивает трубку и закуривает. Лежа с закрытыми глазами, уткнувшись носом в маленький бормочущий радиоприемник на подушке, Артем ясно представлял, как сосед улыбается и красный огонек трубки подсвечивает узкое, хищное, в глубоких морщинах лицо…
Сосед представлялся засыпающему Артему три или четыре вечера подряд. На пятое утро они встретились в лифте, чего прежде никогда не случалось. От предположительно-немца пахло свежо и мощно, и Артем вспомнил, что на шлейф этого дорогого аромата ему случалось наступать и раньше – в лифте, где запах держится часами. На лестничной площадке, где обычно царила застарелая вонь табака. Во дворе, где даже ветер не сразу справляется с зависшим над асфальтом парфюмерным маревом.
Сосед улыбался. Он был совершенно такой, как представлялось Артему: рыжеватая бородка, длинный тонкий нос и рябые, в бледных веснушках щеки.
– Гутен таг!
– Гутен таг, – пробормотал в ответ Артем.
Больше они не сказали друг другу ни слова.
Тот день оказался особенно трудным. Студенты раздражали, начальство вело себя по-хамски. К восьми часам Артем едва закончил проверку письменных работ, в большинстве написанных из рук вон плохо. Назавтра предстоял неприятный разговор с шефом; маршрутки пришлось дожидаться сорок минут, и, когда Артем добрался наконец до своего дивана, была уже ночь.
За стеной, прикрытой вытертым ковриком, царила тишина, но Артем почему-то знал, что сосед не спит. Он бесшумно бродит по квартире, курит трубку, бормочет под длинный нос непонятные слова. И улыбается. Обязательно – улыбается в рыжеватую бородку.
И Артем, хоть устал сегодня, не мог заснуть.
Он думал о студентах, которые с каждым набором становятся все глупее и бездарнее. Об их родителях, выкладывающих каждый месяц кругленькую сумму, из которой ему, преподавателю, достаются крохи. О коллегах, завистливых и двуличных, о докторской, которую никогда не защитить, потому что он – неудачник…
Слово пришло из ниоткуда и заставило сесть на кровати. Все сделалось ясно – так ясно, как не бывало давным-давно, с самого детства.
Неудачник. Вот оно что. Вот почему все его ровесники, однокурсники, бывшие друзья обретаются кто в Европе, кто в Америке, кто, на худой конец, в Корее. Вот почему он торчит в институте, который медленно, но верно загибается, где нет денег на самое необходимое, а если есть – они сразу достаются проходимцам, дармоедам, нахлебникам…
И ведь он, Артем, заслужил такую участь. Он всегда был недостаточно умен и дальновиден. Мягкотелый, наивный, он такая же бездарность, как наиничтожнейший из студентов…
Часы показывали полчетвертого утра.
Странно, почему осознание очевидного пришло только теперь? Почему даже уход Ирины – а как можно жить с таким ничтожеством?! – не открыл ему глаза? Как мог он тешить себя надеждами, что-то планировать, чего-то ждать?
За окном стояла плотная черная осень.
Артем лежал под холодным одеялом, скрючившись, глядя в потолок.

* * *

Утром вышло солнце – впервые за много дней, и Артем уверился, что классический «час быка» стал всего лишь реакцией на переутомление. Осень, хандра, поссорился по телефону с сестрой, на работе сквозняки – вот и простудился к тому же… Переживем!
«Все хорошо, – говорил он себе, шагая под дождем к остановке маршруток. – Я здоров. Родители более-менее здоровы. Работа есть… Любимая работа. Квартира есть. О чем мне вообще сокрушаться?»
В маршрутку набилось полно народу. Пришлось стоять.
«…Жизнь такова, какой мы ее видим, – думал Артем. – Самый богатый миллионер и самый удачливый победитель не владеют всем, никогда не достигнут всего. А у меня руки-ноги целы, котелок пока еще варит. Вижу, слышу… не голодаю…»
Маршрутка резко затормозила. Артем ударился головой о поручень.
…Надолго ли?
Что-то случится… А что-то все время случается – с другими. Внезапная болезнь. Увечье. Катастрофа. Случается с другими – значит, рано или поздно случится и с ним. Может быть, его кошмар уже лежит, готовенький, на конвейере судьбы. И шестеренки крутятся медленно, но верно. Ползет гладкая черная лента, и на ней лежит, например… телеграмма. Или…
– Вы выходите? – спросила веснушчатая девушка из-за спины.
Он посмотрел на нее так, что девушка, кажется, испугалась.

* * *

Телефонный звонок в полвосьмого заставил его содрогнуться.
«Со всеми случается. Случилось и со мной…»
Звонил отец, но Артем не сразу узнал его голос. У мамы ночью случился инфаркт, она в реанимации.
Последующие несколько дней слились в один долгий «час быка». Артем говорил с врачами и задабривал медсестер, дежурил у кровати, добывал лекарства, ждал. Ситуация стабилизировалась – никто не знал, надолго ли. Проходили недели. Врачи бесили Артема равнодушием и тупостью; тем временем надвигалась зимняя сессия, его теребили и дергали, и он разрывался между больницей и институтом.
Изредка заезжая домой, он обязательно встречал соседа. Тот либо стоял перед подъездом, задумчиво изучая свое отражение в темных стеклах кремового «БМВ», либо ждал Артема в лифте, заботливо надавив кнопочку «Стоп», либо поворачивал ключ в скважине бронированной двери.
– Гутен таг! – и улыбка.
Артем, чтобы не показаться невежей, бормотал ответное приветствие.

* * *

Через месяц маму выписали, но страх не желал уходить. Телефонный звонок в любое время суток повергал Артема в панику. Касаясь трубки, он лихорадочно уговаривал себя, что ничего страшного не произошло, – и заранее знал, что лжет, уговаривая.
Ему звонили сообщить, что старый приятель и однокурсник погиб, сбитый машиной. Что учительница, с которой он до сих пор иногда перезванивался, умерла. Что маме опять стало хуже.
Студенты раздражали все больше. Артем не понимал, какая сила собрала вместе этих уродов, каким волшебным образом вступительной комиссии удалось создать паноптикум в рамках одного курса. Работа над докторской давно была заброшена: Артем возненавидел тему, когда-то казавшуюся столь привлекательной.
Коллеги избегали его. Студенты хамили в лицо. Он платил им презрением, граничившим с брезгливостью.
Лежа по вечерам на диванчике, Артем с отвращением разглядывал покрытый потеками потолок: соседи залили две недели назад и, конечно, не собирались выплачивать компенсацию. Хотелось разрушить этот старый, душный дом, напичканный неприятными, бесполезными, безликими людьми. Хотелось разрушить самого себя; прикрыв глаза, он думал с мрачным наслаждением о веревке, мягко обхватывающей шею. И еще он думал о соседе – тот скользил в тапочках из комнаты в комнату, пил чай, курил трубку и улыбался здесь же, в двух шагах, за не очень толстой капитальной стеной…
Он был совсем рядом. Артему теперь казалось, что он был всегда. Невидимый, но вездесущий сосед-немец. За пленочкой старых обоев, за побитым молью ковром, за стенкой в полтора кирпича.
Рядом.

* * *

Телефонный звонок грянул в половине второго ночи, и Артем понял: это – все.
Он стоял перед орущим аппаратом, кусал губы и чувствовал, как текут слезы по щекам. Протягивал руку – и снова ее отдергивал. А телефон звонил, оглушительный в своем траурном рвении, звонил вот уже десятый раз подряд…
А за стеной курил трубку сосед.
Артем знал, что он не спит. Он не спит никогда. Он сидит за низеньким столиком, и узкое морщинистое лицо подсвечено снизу красным. Он разглядывает Артема сквозь стену – запуганного, отчаявшегося, ненавидящего и презирающего себя и весь мир…
Телефон звонил.
– Подожди, – сказал Артем неизвестно кому. – Подожди…
Сосед за стеной поднял голову, и огонь в его трубке полыхнул ярче.
Что за власть у соседа над человеческой жизнью? Кто дал ему эту власть? Из чьей кожи скроены его бесшумные домашние тапочки?
Телефон звонил.
Кто вертит ручки черного конвейера? Кто выкладывает на ленту все это, что ползет неотвратимо, чего боятся все на свете?
И можно ли застопорить конвейер хоть на секунду?!
Артем зажмурил глаза и набрал побольше воздуха. Он попытался представить, что там, на другом конце трубки, – не рыдающая сестра, не седеющий на глазах отец. Там просто глупый выпивший мальчишка, который звонит подружке и ошибся номером.
Он ошибся номером.
Паника была сильнее. Отчаяние затягивало, в нем таилась жуткая прелесть – осознать, как несчастен и беспомощен, понять это до конца, и пусть все, что сейчас случится, подтвердит его слабость.
Сосед смотрел сквозь стену. Артем задержал дыхание, сжал мокрые от пота кулаки.
Но сосед не может его видеть! Он, Артем, скрыт за толстым слоем чешских обоев, которые они клеили триста лет назад вместе с отцом и сестрой. Он защищен изъеденным молью ковриком, купленным на толкучке маме в подарок. Его прикрывает капитальная стена в полтора кирпича. Взгляд соседа не достанет его. Он силен. И все живы…
Казалось, потолок обрушился и лег на плечи. Издалека, сквозь кирпичные обломки, звонил телефон.
Казалось, рвется толстая ткань. И шестеренки невиданного механизма скрежещут, тормозят, высекая искры… Останавливаются.
И медленно-медленно, тяжело-тяжело начинают вертеться в другую сторону.
Хлопнула от ветра форточка – очень резко и очень близко. Пластмассовая трубка легла в ладонь – сама. Будто спрыгнула с рычага.
– Алло! Светка? Сколько тебе можно трезвонить?
Молодой веселый голос. Шум вечеринки, счастливый девчоночий визг. Музыка.
Артем опустился на край постели.
– Вы ошиблись номером, – сказал он на удивление спокойным и ясным голосом.
И, не добавив ни слова, положил трубку на место.

* * *

Сосед-немец переехал. Теперь в его квартире живут молодожены, и порой Артему приходится стучать в стенку – чтобы сделали музыку потише.
И соседи неохотно, но убирают звук.
Артем встречается с Катей, своей бывшей студенткой. Неизвестно, выйдет ли что-нибудь серьезное из этих встреч…
А вдруг?

Венера Миргородская

Ты, дочка, поправляй меня, не смущайся. Времена сейчас другие, для меня, старика, непривычные, значит, и слова иными стали. Вот ты говоришь «фольклор», по-нашему же «байки» выходит, не иначе. Только неправильно это, политически даже неверно. Фольклор – он у немцев с их музыкантами Бременскими. А у нас какой фольклор? Ведьмы да упыри, басаврюки да потопельники. Тьфу, одним словом! Как с таким добром – да в газету?
А мы прежде не встречались, дочка? Лицо мне твое больно знакомое. Тебя по телевизору, часом, не показывали?
И – ладно! Фольклор так фольклор, будет тебе чего в воскресный номер ставить. Хоть история эта, сразу скажу, совсем не веселая. Не воскресная совсем.
Ну, слушай, дочка!

Началось все, когда разменяли старого пана. Чего с ним сделали? Эх, дочка, твое счастье, если такое переводить требуется. Не слыхала? Руководствуясь, стало быть, революционной законностью… В общем, убили человека. Нагло убили, у крыльца собственного, из дюжины стволов – да в упор. Вот так!
Зима тогда была – январь нового, 1918-го, как раз прежний календарь отменили вместе с праздниками поповскими. Приехал в наши Терновцы из уезда (из районного центра, если по-новому) красногвардейский отряд во главе с самим товарищем Химерным, чтобы революционные завоевания у нас утвердить. Памятник в сквере посреди Ольшан видела? Вот он и есть, товарищ Химерный, даже «маузер» его узнать можно. Прибыли наши славные товарищи, декреты на майдане народу прочли, церковные врата гвоздями заколотили, и началась правильная власть. А чего правильная власть перво-наперво делать должна? Нет, дочка, про землю и заводы в учебнике написано, на самом же деле требуется врагов лютых извести. Ты права, про такое сейчас лучше не писать, это я тебе для пущей ясности. Собрался народ, и молодицы, и хлопцы, и постарше кто – да всей толпой к маентку панскому. А там, как на грех, старый пан оказался. Хотел уехать, говорят, только не успел. Отчего «на грех»? Так то в прежние годы я такой отчаянный был, сейчас иначе думается. Живой ведь человек тот пан, хоть и его превосходительство.
Надо тебе сказать, дочка, что панов мы наших очень уж не любили. Не только за то, что они лучшую землю к руками прибрали, а их деды наших на конюшне вожжами охаживали. В соседних селах не лучше жилось. Только панский род – особый. Предки панов наших такими же казаками числились, как и наши прадеды-прапрадеды. Избрали товарищи войсковые своего побратима сотником за доблесть и лихость, а он извернулся – да потомкам своим сотню оставил. И стали они сотниками без всяких выборов-демократий. А потом, когда царица Катерина, трясця ее матери, казаков в крипаков обернула, сотник, что первому сотнику внуком был, все село в крепость и записал, всех своих сотенных товарищей. Были мы войском славным, а стали паны и холопы. Кто ж таких панов полюбит?
А еще рассказывали, будто не просто так наши сотники в великие паны выбились. Не без чаклунства и ворожбы обошлось! Может, и врали, сама, дочка, говоришь: «фольклор». Только верили в это крепко. Много, ох много о панах-ворожбитах баек сложено было! Считай, в каждом колене у них то колдун, то ведьма, то мертвяк неупокоенный, что по церкви ночами бродит. Словно прокляли род панский за то, что своих собственных товарищей рабами сделали. Оттого и чудили их превосходительства, родных дочек в камне замуровывали. Не слыхала? И про их родичей, что в Ольшанах мертвецкий театр устроили, не знаешь? Ну, это иная история, не для газеты.
И еще знали: великий скарб у сотника имелся. Привез он богатства из земли турецкой, где воевать довелось. И золото там было, и каменья цветные, и жемчуг. Не один сундук для того скарба понадобился. Привез сотник добро – спрятал и словцо верное наложил. И будто скарб тот великую силу всему роду их панскому давал; наследники тоже не ленились, к старым сокровищам новые прибавляли.
Всякий в Терновцах про скарб панский ведал. Искать пытались, но только скарб заговоренный найти ох как непросто. Не таков он, чтобы без хлопот в чужие руки даться! Вот из-за скарба все и случилось.

На пана старого зла особого не держали. Генерал, конечно, адъютант царский, но подлых дел не творил. Сыновья его на войне Германской были, а он, на грех, в имении остался. Эх, чего ему в Париж не уехать?
Пришли мы толпой всей к воротам чугунным, распахнули их настежь. Заходи, казак, кончилось панство! И к крыльцу, а на крыльце – пан. В мундире, в орденах золотых, при сабле наградной.
Ждет.
Поначалу не хотел никто дурного. Прочитал товарищ Химерный приказ о передаче маентка панского в собственность трудового народа да велел пану из дому убираться. Даже время дал – вещи собрать. И все бы тем кончилось, но тут Петро, дядько мой, возьми и крикни: «Скарб! Пускай скарб свой народу отдаст!»
Сколько было мне тогда? Совсем немного, из-за плетня едва выглядывал. Но – помню, не забудешь такое. А дядьке моему двадцать два исполнилось, только с фронта пришел.
И покатилось! Заорали, засвистели, кулаками замахали: «Отдавай скарб! Верни народу!» Старому пану руками бы развести, про «фольклор» напомнить, посмеяться даже. Сама, дочка, знаешь, почти в каждом селе про скарбы байки рассказывают. Так, видать, гордость панская не позволила. Одернул он мундир, ордена золотые на груди поправил – и говорит в полный голос. Как сейчас помню каждое слово: «Не для ваших рук, – говорит, – холопы, скарб наш фамильный! Заговоренный он – на все ваши головы, на всех, кто попробует его достать. Если не жалко вам голов ваших холопских, то пусть его Проклятая покажет, хоть и не с руки ей это. А убьете меня – смерть из-под земли выпустите!»
Крепко сказал. Растерялись мы, переглядываться стали. Непонятно, да и боязно слегка. Слыхали ведь про заклятие-проклятие панское! Но тут кто-то и крикни: «Так ведь церковь ветхая! Ее еще Проклятой кличут!»
А надо тебе знать, дочка, что кроме церкви, которую товарищ Химерный гвоздями заколотил, была у нас еще одна – старая. За селом стояла, больше века как брошенная. Не любили мы то место и церковь старую не любили. Болтали, будто ночами нежить там собирается, шабаши свои справляет. Байки, конечно, но церковь и вправду иногда Проклятой называли.
Что дальше – понятно. Заорали, похватали лопаты и ломы, кто чего нашел. И к церкви – скарб панский искать. А как не нашли, тут же, у крыльца, пана старого в упор и разменяли. Упал он в лужу крови своей панской, поглядел последний раз в небо ночное…
Чего в церкви раскопали? Не ходил я туда, а толковали по-всякому. Будто бы домовина там была, а в домовине той – упырь. И про ведьму говорили, и про иное, что не к ночи. Байки, одним словом! Только знаю – скарба не отыскалось. Потому и озлобился народ.
Потом, как тело панское в реку под лед скинули, принялись по всему маентку рыскать. Даже склепы, где паны, в давние годы усопшие, покой вечный вкушали, и те не пощадили. Ты про это не пиши, дочка, самому вспоминать неохота…

Уехал товарищ Химерный по прочим селам народную власть устанавливать, у нас же разное началось. Сама, дочка, в школе учила, знаешь. То германцы, то гетьманцы… А в 19-м году, когда красные вернулись, учредили у нас в селе коммуну. Нет, дочка, не колхоз, колхозы после уже появились. Коммуна – чтобы, значит, прямиком в светлое будущее, без пересадок. Возглавил нашу коммуну мой дядько Петро, потому как был он человеком проверенным, партийным. А разместилась она в бывшем панском маентке. Я тоже туда записался, хоть и мальчишкой был.
И вот однажды вечером, как с поля мы вернулись, говорит мне дядько Петро:
– А ведь не обманул нас старый пан! Правду сказал, только хитро.
– Ты про что, дядьку? – подивился я. – Про скарб панский? Байки это все, каждый теперь знает!
– Каждый, каждый! – смеется дядько. – А вот пойдем покажу!
И пошли мы прямиком в парк панский. Это сейчас, дочка, от него почти что ничего не осталось, а тогда парк в самой красе стоял. Деревья вековые, кусты розовые, беседки камня резного. Диво – не парк! И вот на дорожке, что мимо флигеля к пруду ведет, видим мы постамент круглый вроде тумбы, а на постаменте том – женщину. Статую, понятно, только тогда я еще слова такого не знал. Стоит себе, красивая, в платье легком, лицо тонкое, заглядеться можно. Но – сердитое. Наверно, потому, что левой руки у женщины нет, отбита по самое плечо. А правая ничего, целая, вперед указывает. Вперед – и вроде как немного вниз.
– Знаешь, кто это? – дядько спрашивает. А сам смотрит на меня хитро так. Мол, не знаешь, а я вот знаю.
Только я тоже не мочалом подпоясанный. Хоть мал был, да любопытен, всю библиотеку панскую (то, что на раскурку еще не пустили) перелистать успел. Конечно, больше картинки в книжках разглядывал, но и картинки помочь могут.
– Это, дядя, – говорю, – богиня римская. Зовут – Венера. Сделали Венеру две тыщи лет назад из камня-мрамора. А потом прадед старого пана ее из страны Италии в наши края привез, потому и зовут ее – Венера Миргородская.
Сказал – и на дядьку смотрю. Знай, мол, наших! А дядько Петро меня по волосам треплет, улыбается:
– Молодец, хлопчик! Верно сказал, только не все. Не две тысячи лет ей, Венере этой. Ее тогда и сделали в стране Италии для прадеда нашего пана. Подобие, а если правильно – точная копия. Венерой Миргородской ее и в самом деле называли, потому что во всей округе такой красоты мраморной еще не видали. Но так ее больше в книжках величали, а меж собой шептали иначе – Венера Проклятая.
Так и обмер я, сообразив, к чему дядько клонит. Поглядел я ей, мраморной, в лицо сердитое, подумал. А потом и удивился:
– Дядько Петро! Да это же просто камень. Как ему проклятым быть?
– А вот узнаю! – отвечает дядько.
И ведь правда – узнал.

Перед тем как урожай собирать, устроили мы, как и полагается, митинг. Про хлеб для Армии нашей Красной речи сказали, про Деникина-гада и его Антанту. Хорошо говорили, душевно – молодые все были, веселые. Стою я в первом ряду, на дядьку гляжу, что телеграмму товарища Химерного читает. Не забыл он нас, из-под самого Киева весточку прислал. И тут смотрю – новенькая у нас. Тоже в первом ряду пристроилась, тоже с дядьки глаз не сводит. Красивая дивчина – и непростая, сразу видно, из города. А то, что на дядьку смотрит, понятно, справным он хлопцем был, дядько Петро, все дивчины в округе сохли. А вот жизнь не заладилась. Едва поп его обвенчал, так на фронт германский и забрали. Пока дядько под Ригой с Вильгельмом бился, жинка сына родила. Родила, бедная, а через неделю и померла. Вернулся дядько с войны, на могилке поплакал, сына Васылька у свояченицы в хате пристроил… И так бывает.
Сказали мы речи, про «проклятьем заклейменный» спели. Думал, все – так нет. Выступает мой дядько вперед:
– Подождите, товарищи! Еще слово к вам имею.
Подумал немного, будто сомнения отгонял, кудрями черными тряхнул.
– Вот чего! Завтра мы в поле выйдем, чтобы хлеб народный не пропал, и не будет у нас заботы важнее. Потому сегодня с иным делом разобраться следует. Я вам расскажу, а вы уж решайте…
И начинает про что ты, дочка, думаешь? Все про тот же скарб. Напомнил, чего было, а после и к Венере мраморной перешел. Не тратил дядько времени даром! Когда в Харьков-город по делам партийным ездил, в библиотеку зашел, а потом еще и в университет тамошний, к панам ученым. Все узнал! Оказывается, Венеру Миргородскую не зря иначе называли. Ох не зря!
– Фигура та каменная, товарищи, – дядько даже голос повысил для убедительности, – по-научному же «статуя», в стране Италии гиблую славу имела с самых стародавних времен. Жертвы ей людские приносили, кровью обливали, не жалея. Вроде как бесов тешили. Такой факт, товарищи!
Зашумели мы, негромко, правда, вполголоса. Кто-то перекрестился даже.
– А пан наш – тот, что статую заказал, хитер оказался. Рассказали мне в городе Харькове знающие люди такую историю: сделал пану мастер итальянский копию точную, мраморную. А пан кому надо лапу салом смазал – и Венеру настоящую подменил. Подменил – и к нам привез. Возмущались люди в стране Италии, только у пана золота хватало, заткнул он тем золотом глотки. Кому заткнул, кому и залил. Развели товарищи итальянцы руками, извинились. Ошибка вышла, мол, погорячились. Вот вам следующий факт, товарищи!
Ох, интересно мне стало! Словно не наяву все, словно книжку читаю про Ника Картера или про самого Шерлока Холмса. Да разве только мне одному? А дядько меж тем дальше ведет:
– Проклятой же ее, статую, прозвали за дело. Как привезли ее в маенток, стали место в парке готовить, пропала в селе нашем дивчина. Красивая была, говорят, получше всякой итальянской Венеры. Искали – не нашли. Только слух прошел, будто пан велел дивчину схватить и под статуей живьем закопать ради чаклунства своего упыриного. Поднялся шум да быстро стих, вновь панское золото всем рты закрыло. Потому и проклята она, Венера Миргородская. Это, товарищи, факт третий и последний.
– Так чего? – не выдержал кто-то. – Выходит, девка мраморная скарб стережет? Она нам золото панское и покажет?
Пустое спросил! Зашумели коммунары, нахмурились. Пусть и неправда все, байки старые, только зачем такая Венера нашей коммуне? Пусть берет кто хочет! Проголосовали – все «за». Гляжу – и дивчина новая «за».
– Вопрос ясен! – рассудил дядько Петро. – Пошли в парк, товарищи!

Нет, дочка, статую ломать не стали. Все-таки резьба затейливая, память историческая. Сняли ее с постамента – и за ограду вынесли. Уноси, не жалко! А потом постаментом занялись. Сковырнули с места, копнули на аршин… Эх, дочка, если бы скарб! Валялись там кости человечьи, а меж костями – монисто стекла цветного да перстенек медный. Выходит, верно говорили люди. И вправду – Проклятая Венера!
Ночью не выдержал, за ограду выбрался, к статуе подошел. Лежит она в траве, спокойная такая, и лицо уже не злое, обычное. Даже почудилось, будто улыбка по губам ее мраморным скользнула. Чего только в темноте не привидится? А я стоял возле нее и думал: неужто паны наши в дикость подобную верить могли? За что дивчину страшной смертью сгубили? Как идол мраморный скарб хранить может? Да и есть ли он, этот скарб?
Вот такой он, дочка, фольклор вместе с Шерлоком Холмсом.

А дядько мой недолго прожил. Дивно даже: молодой совсем, а не на войне сгинул. Так просто умер. Собирали мы урожай наш первый коммунарский, торопились, потому что Деникин уже Харьков взял. Дивчина та, что из города, с нами осталась. Не просто осталась – от дядьки Петра ни на шаг не отходила. Он в поле, и она в поле, он на ток, и она туда же. Даром что городская. Все видели, все и радовались. И в самом деле, сколько такому казаку, черноусому да пригожему, одному жить и сына без мамки на ноги ставить?
Поговаривали, будто инструктор она из союза молодежи, но так ли это, кто знает? А как звали, не запомнил отчего-то. Странно даже, всякая мелочь на ум приходит, а тут!..
Заболел дядько за неделю до Деникина. Мы уже эвакуацию начали, отряд из хлопцев собрали, а он и слег. Говорили, будто лихорадка, врач из Ольшан приезжал. Помню, белым мне дядько мой Петро казался, мрамора белее. И – холодный весь. Думал я: что за лихорадка такая непонятная? Или иную заразу кто занес? А еще помню – дивчина та только возле него и была. Так и сидела, днем, ночью. Не отдыхала даже.
Умер дядько Петро, похоронили мы его, звезду из жести над могилой поставили – и на север, вслед за Красной Армией. Вовремя! На следующий день к нам в село деникинцы пожаловали, а с ними – два сына панских. Ох и не повезло тем из коммуны, кто решил остаться!
И вот что еще странно, дочка. До последней минуты та дивчина рядом с дядькой была, а на погост не пришла. Удивлялись мы все. Как же так? Только не спросишь, не видели мы ее больше.

Про Венеру я через десять лет вспомнил, в самую коллективизацию. Тогда в имении панском уже не коммуна была – МТС. А я в селе нашем комсомолией верховодил. И вот прислали к нам на укрепление хлопца одного – по культурной линии. Решило руководство при станции машинно-тракторной газету организовать, вот его редактором и назначили. Максимом звали. Веселый хлопец, решительный. Прозвище мы ему дали Карандашенко, потому как Максим всегда с собой карандаши таскал – целых семь штук, чтобы, значит, разных цветов были. И вот услыхал Максим Карандашенко про историю с Венерой. Услыхал – и сразу загорелся, словно сухой очерет. «Найду я скарб!» – сказал. И что ты думаешь, дочка? Нашел – только не совсем то, что думал.
А искал он так. Узнал у всех, кто что запомнил, меня тоже расспросил, целый день не отставал, чего рассказали, в тетрадь записал – и стал крепко думать. Особенно про слова панские, перед смертью сказанные. Помню, он, Максим, эти слова на отдельный листок занес и с тем листком не расставался. «Тут ключ!» – повторял.
Приходит однажды он ко мне – и листок на стол. Гляди, мол, товарищ. Гляжу – подчеркнуты там красным карандашом слова. Какие слова? А те, что «Проклятая покажет». «Думали об этом?» – спрашивает. Думали, отвечаю. «А как думали?» Я ему про тумбу, пьедестал которая, а он головой качает. Не в том, мол, сила.
Вот тогда ему Венера и понадобилась. Только как ее найдешь после стольких-то лет? Сходили мы на место, где она в траве лежала, все вокруг осмотрели. Да где там, словно под землю ушла! То ли еще при Деникине забрали (недаром сыновья панские приезжали!), а может, и наши расстарались, куда подальше определили.
Ладно.
Не вышло с Венерой, тогда Максим ее рисовать стал – со слов наших. Даже дивчину одну попросил на месте, где тумба была, в виде Венеры с рукой протянутой постоять. Дивчина та вроде бы при МТС числилась. Строгая такая, в красной косынке, в очках железных. Почему «вроде бы»? В том-то и дело, что «вроде». Звали? Нет, не помню, давно дело было.
Постояла дивчина вместо Венеры, серьезно так, не улыбаясь, а Максим рисунок закончил, сложил вдвое и ко мне повернулся.
– Как вы мыслите, для чего пан перед смертью те слова говорил? – спрашивает. – С какой радости вам про скарб рассказывал?
– Не из радости, а из злобы классовой, понятно, – отвечаю. – Гонор свой панский напоследок тешил.
– И так быть могло. – Карандашенко кивает. – Только вот иная мысль имеется. Что, если про скарб один он и знал? Сам прятал, сам хранил. И захотелось пану сынам своим место верное подсказать, ведь о его словах все узнают. Но подсказать тонко, чтоб свои лишь поняли.
– «Проклятая покажет»? – начинаю понимать. – Чтобы Венера место указала? Так одной руки у нее не было…
– Зато вторая на месте! – Карандашенко смеется. – Эх, жаль, потеряли мраморную. Ну ничего. Все к одному сходится – сюда рука указывала. В эту самую точку!
И на место среди травы кивает. И мы с дивчиной киваем: вроде без ошибки, туда палец мраморный целился.
И – пошли за лопатами.
Нашли? Да, почти сразу. Земли полсажени сняли, а под ней – крышка деревянная. Сундук! Собрали мы народ, пояснили, что к чему, и стали панскими сокровищами любоваться.
А ничего такого, дочка, там и не было. Оружие только – старое да ржавое. Револьверы, патроны к ним и еще другие патроны – к винтовке «мосинской». Вот и весь панский скарб. Патроны и прочее мы в сарае заперли, позвонили куда следует, да и разошлись по работам. Обидно было, конечно. Обманул, выходит, старый пан!
Один лишь Карандашенко не унывал, нас подбадривал. Не верю, мол! Не всё это, совсем другое пан прятал. Хитрость тут, но я хитрость панскую наружу выверну. Уверенно так говорил.

А наутро сгинул наш Максим. Только через три дня и нашли – в речке Студне за четыре версты. Да куда там купался! Одетый был, при оружии. А в «нагане» двух патронов, между прочим, не оказалось. Стрелял напоследок, выходит.
Что началось, понять легко. А тут и дивчина пропала – та, что строгая и в очках. Обыскались – нет нигде. То ли ее вместе с Максимом враги народа угробили, то ли наоборот совсем. Ведь у нас в селе считали, что она в МТС служит, а на станции – будто сельская она, при школе. И документы ее ненастоящими оказались, даже фотография совсем другая.
Верно, дочка, я тоже дивчину, что с дядькой моим Петром дружила, сразу вспомнил. Только не она это – и возрастом не вышла, и лицом иная. Правда, внешность ее мы как раз и не запомнили. Следователь нас и так, и этак, а мы руками разводим. Очки помешали, наверно. А рисунок, что Карандашенко с нее снимал, пропал, и все записи пропали. Вот и думай как хочешь.
Потом у нас много про классовых врагов говорили и про бдительность утраченную, только кое-кто иначе считал. Нехорошее дело – панский скарб. Ой, недоброе! Не ошибся старый пан, выпустили мы смерть из-под земли.

И снова десять лет Венеру мы не вспоминали. Не совсем, понятно. Говорили меж собой, о скарбе проклятом думали. Многие точно уверовали – есть он, скарб! Хитер был его превосходительство, глаза всем отвел. Эх, не уберегли мы Максима!
После… После, известное дело, война. А как немцы к нам осенью пришли, так с ними один из сыновей панских объявился – младший. В форме немецкой, говорит не по-нашему, но все равно узнали. Узнали – да и поняли, зачем вернулся. И в самом деле, взял он десяток Гансов с лопатами и стал все вокруг перекапывать. Прав оказался бедняга Максим – не знали сыны панские точного места. Но в скарб крепко верили.
Нашли? Не успели – партизаны из отряда имени товарища Химерного о них позаботились. Переводчица, что при немцах была, отряд прямо в маенток провела мимо постов. Чисто всех положили, без потерь почти. И пана-предателя, и немцев его. Вот только дивчина в том бою пропала. Искали, все осмотрели – нет ее. Ну, на войне и не такое случается.
А мне довелось, правда, уже в 1944-м, в санаторий попасть. Нет, это не к тому, что я вместо фронта здоровье укреплял. Ранили меня за Днепром у города Белая Церковь. Плохо ранили, рана загноилась, так что после госпиталя отправили меня долечиваться под город Москву в бывший графский маенток. Ох и маенток! Красиво там, что в доме, что в парке. Статуи стоят мраморные – с руками и без. Вот тут-то я Венеру нашу и вспомнил. Но не из-за мраморов.
Иду я как-то по аллее парковой, красотами любуюсь. Гляжу: вот так диво! Васыль, брат двоюродный, дядьки Петра сын! Тот самый – вырос только. В командирской форме, голова в бинтах, грудь в медалях. Ну радость!
Обнялись мы, а потом целый день не расставались, все наговориться не могли. Он про фронт – и я про фронт, он про село наше – и я про село. Он ведь, Васыль, из дому еще до войны уехал – на командира Рабочей и Крестьянской учиться. И Венеру вспомнили, чтоб ей еще глубже под землю провалиться. Конечно, это я больше рассказывал, Васыль Венеру ту и не видел ни разу. Стало ему интересно, поведал я все, чего помнил: и про дядьку, и про Максима. А Васыль кивает, подробности выспрашивает, уточняет. Особенно про панские слова и про то, как статуя пальцем в траву указывала. Выспросил, покрутил головой.
– Не все твой Карандашенко понял, – говорит. – Хитрую вещь паны наши придумали, да мы похитрей будем.
А через дня три позвал он меня в библиотеку. Богатая в санатории оказалась библиотека, с графских еще времен. Усадил Васыль меня за стол, книжку большую на непонятном языке развернул – там, где картинка на всю страницу:
– Гляди!
Гляжу. И что ты думаешь, дочка? Она – Венера Миргородская. Вернее, не совсем она.
– Миргородской ее у нас прозвали, – Васыль поясняет. – А в Италии именовалась она Венерой Капуанской и хранилась в научном музее в портовом городе Неаполе. В том самом, откуда дивизия пришла, которую я на Волге с друзьями моими добивал, в землю заколачивал. Только не в том интерес. Смотри, все так, как ты помнишь, или иначе что?
Да чего там смотреть? И так ясно: на рисунке-то Венера не с одной рукой – с двумя. Правая – та, что уцелела, – вперед и вниз указывает, а вот левая… Эге! А Васыль смеется:
– Чего пан перед смертью говорил? «Проклятая покажет, хоть и не с руки ей это». Так? А почему «не с руки»? Потому, что потеряла она руку! Не иначе по панскому приказу и отбили, чтобы тайну скрыть. А сундук с оружием пан для отвода глаз закопал, умный был, вражина. Это вроде как мы ложный аэродром у себя строили, чтобы немцев-гадов с толку сбить.
Гляжу на картинку – точно. Вот так закавыку удумал старый пан! На сынов своих надежду имел, они-то помнили, куда левая рука указывать должна. Только, видать, не по умишку им Венера оказалась. Оскудели мозги панские!
– Скоро, как отпуск мне выправят, домой заеду, – Васыль продолжает. – Возьму с собой дивчину мою, подругу боевую, могиле батьки поклонюсь. А заодно и вопрос с Венерой урегулирую, потому что оставил мне его батька вроде как в наследство. А вопрос почти ясный, только погляжу, куда рука Венерина указывать могла.
А я про другое думаю. Венера – ладно, а вот что за дивчина? Никак скоро на свадьбе плясать?
С дивчиной, как оказалось, Васыль в госпитале познакомился. И так познакомился, что решение тут же принял. Значит, и в самом деле – попляшем. Доброе дело!
Нет, дочка, не видел я ее. Саму не видел, а вот фотографию Васыль показал. Красивая дивчина, в форме военной, при медалях. Только лицо какое-то… Не злое, конечно, но будто расстроил ее кто. А так – справная, слов нет. Залюбовался я ею, родственницей моей будущей, а потом взгляд на Венеру, что на картинке, перевел. Протер глаза, снова взглянул… Почудилось, конечно! Это только в твоем фольклоре, дочка, мрамор оживать в силах. Мало ли что чудится? Вот, к примеру, мне все кажется, будто встречались мы с тобой уже, виделись…
А Васыль… Эх, и вспоминать страшно! Погиб Васыль – почти у самых наших Терновцов. Ехал на машине, домой спешил, да и на мину напоролся. Большие там у нас бои были, много смерти железной в земле осталось. И он сгинул, и дивчина, что с ним ехала. Так разнесло бедных, что и узнать нелегко было.
Тем и кончилось, дочка. Положили Васыля рядом с батьком его…
Вот, стало быть, дочка, такая история. А скарб? Что скарб! Как Васыля не стало, не захотелось мне о скарбе проклятом и думать. Тони он в болоте, цур ему! Да и мне самому домой попасть довелось не сразу. Долго война кружила, а после войны за кордоном служить пришлось. Ну, это долгий рассказ.
А вот недавно решил я поглядеть, что оно и как. Там сейчас, в бывшем маентке панском, пусто. Дом в войну сгорел, а парк немцы на дрова пустили. Грязно всюду, неуютно, а ведь какая в прежние годы пышность была! Нашел я место, где Венера стояла, – да все разом и вспомнил. Эх, думаю, что за тайну ты, Проклятая, прятала? Представил я ее, мраморную, и руку левую представил. Куда указывала? Ошибиться могу, конечно, но вроде бы на флигель, что напротив стоял, а точнее если – на вход в подвал. Он, подвал тот, сейчас землей закидан, но флигель ничего, стоит.
Вот и думаю, не взять ли мне лопату да не пройтись ли туда, к флигелю, чтобы разъяснить вопрос? Правда все это – или просто байки? Фольклор, если по-нынешнему. Сегодня как раз собирался, а тут ты, дочка, и пожаловала.

Так из какой, говоришь, ты газеты?

День мертвых в доме культуры

Автобус, разумеется, опаздывал. Редкие прохожие с удивлением косились на пестрый табор, скучавший у запертых дверей ДК п/о «Стройматериалы». Кидали исподтишка любопытные взгляды – словно леску со ржавым крючком на конце! – и, ничего не зацепив с первой попытки, спешили дальше. Психи, не иначе. В воскресенье, ранним утром, в мозглявой сырости ноября куковать под Домом культуры?
Точно, психи.
Прохожие были кругом правы. Со своей, прохожей, точки зрения. Только человек, по кому дурдом плачет горючими слезами, отпахав рабочий день на заводе или в КБ, попрется вечером на репетицию любительского театра. Трижды в неделю. Допоздна. А в промежутках – учи роль, выделывайся дома перед зеркалом, злись, что никак не можешь поймать верную интонацию… Раз в год – премьера. Перед жалкой полусотней (удача, если сотней!) родственников, друзей и маньяков-единомышленников. Да, бывали аплодисменты. Бывали и цветы: пять тощих астр, три худосочные гвоздики. Эти цветы помнишь всю жизнь, как школьные поцелуи: наперечет, каждый – наособицу.
Но ни славы, ни тем более денег с этого идиотизма…
– Любимцы судьбы! Мы живем в безумное время в безумной стране! – обожал изрекать Колюн Никодимов, в миру Никодим или Никотин. – Лишь мы способны адекватно воспринять свихнувшуюся реальность. Вдумайтесь в сакральный смысл мудрых слов: Дом культуры Стройматериалов! Дом культуры Кирпичей, Бетона и Шлакоблоков! И вас бросит в жар от священного ужаса…
В спектакле, который сегодня планировался «на выезде», доморощенный философ играл Дядьку из таинственного села Супонево. Дядька олицетворял душу народа: он вез из города домой мешок черствого хлеба для голодающих свиней. Из режиссера Никотин выгрыз эту роль зубами. «Гамлета любой пень сварганит! Кто их видел, этих Гамлетов? – одни армяне. Ты, брат, поди изобрази деревенского мужичка!» На премьере он блистал, сорвав жидкий шквал оваций. Но сейчас заметно нервничал: предстояло выступление перед настоящими мужичками. Сермяжными, не замутненными цивилизацией.
Проверка на «правду жизни» пугала философа.
Из-за угла раздались фырканье и лязг, словно там еж-переросток волок телегу с металлоломом. Видавший виды «луазик» вырулил ко входу, обдав людей сизой вонью бензина.
Распахнулось чрево автобуса.
– Артисты? Грузитесь, поехали!
Самое смешное, что спектакль так и назывался: «Автобус». Сейчас в «луазик» забирались не актеры – персонажи. Небритый Дядька в ватнике и треухе; чета скромно, но прилично одетых инженеришек – Он и Она. Мелкий аппаратный прыщ с «дипломатом» – Сознательный. Виртуоз, похожий на интеллигентного раввина: очки, бородища, буйные кудри из-под шляпы. С трудом протиснув в дверь огромный футляр от виолончели, Виртуоз выбрал сиденье почище, уселся, бережно придерживая инструмент. Пара юных Влюбленных влетела, смеясь. Последним, кряхтя, влез Репризыч – режиссер-постановщик, он же худрук народного театра «Моветон» Вадим Романович Реприжецкий.
– Все на месте? Ну, ни пуха…
– К черту! – взорлил жизнерадостный хор.
Виртуоз, скучая, разминал пальцы. Подсмотрел однажды у настоящего виолончелиста, для образа. Минута-другая такой разминки, и в голове всплывала «Сарабанда», главная тема спектакля. Езды до Ольшан – часа полтора-два. Спектакль тоже начнется далеко не сразу по приезде. Но «автобусный» антураж настраивал на соответствующий лад.
Народ перебрасывался знакомыми репликами из пьесы:
– За мешок тоже надо бы талон прокомпостировать…
– Чего?
– Я говорю, надо за мешок пробить.
– Зачем?
– Багаж!
– Это мешок-то багаж? Будь чемодан или что понейлоновей…
Виртуоз и Репризыч, занявший первое сиденье у двери, не поддерживали общий треп. Режиссер дремал вполглаза, думая о своем. Месяц назад он снова подал заявление. В Столицу, на Высшие режиссерские курсы при Министерстве культуры. Третья попытка. Желанные ВРК при ГИТИСе накрылись медным тазом, ВРК при Малом, в мастерской Суходеева – аналогично. Опять завернут? В Минкульте есть «лапа»… Не сказать, что большая и волосатая, – маленькая и облезлая. Правда, шустрая. Шанс имеется. Иначе кранты. Провинция энтузиастов жрет на завтрак, не подавившись. Болото местного розлива. Террариум доброжелателей. Не за свой успех – за чужой провал душу сатане продадут. Только сатане эти души без надобности.
Лежалый товар, с душком, с нафталинчиком.
Умрет здесь Репризыч, думал Виртуоз. Если не сбежит – сдохнет. Станет приходить на репетиции: мертвый, глухой. Смотреть пустыми глазами, говорить пустые слова, хоронить спектакли-мертвецы: один за другим. Поначалу все сделают вид, что так и надо. Дальше привыкнут. А что? Худрук самодеятельности – ходячий покойник? Бывает. За зарплатой небось является – живее всех живых. Вскоре труп сделает карьеру – мертвым делать карьеру проще. Назначат бывшего человека заместителем директора ДК, через десять лет, глядишь, в директора выбьется… Линяй куда подальше, брат Репризыч. К черту-дьяволу, за тридевять земель. Пока жив, пока хотелка не скисла… Ты линяй, а мы перетерпим. Кому нужен бесхозный театрик? – дадут нас в нагрузку организатору-методисту Расстегаю, возьмется Расстегай с нами День Ветерана организовывать. Он покойничек бывалый, бодрый, наваристый. Через пару месяцев мы разбежимся: умирать поодиночке.
Останутся вместо труппы – трупы.
«Странно, – думал режиссер. – Какого рожна нас в Ольшаны распределили? По области юмористы ездят, частушечники. Аккордеон-баян, для танцев широких масс. Оркестры духовых инструментов. Эти… с ложками, с гребнями. Умельцы. А у нас „полноформат“: спектакль с антрактом. И с подвохом. По сюжету водила автобуса, возомнив себя единоличным кормчим, метётся без дороги, а пассажиры ему задницу по-всякому лижут. Зря ты, Анна Григорьевна, решила повысить в Ольшанах культурный уровень. Ой, зря. Дом твой – он, конечно, Дом народного творчества, а сердце умного, если верить старому еврею, в доме плача. Как бы не возрыдать.
Ладно, ништяк. В Ольшанах накормить обещали. И напоить».
Последнее думали оба: и Виртуоз, и Репризыч.
– …Народ, ша! К нам дядя из Мексики приехал… двоюродный…
– Родственники за границей имеются? Скрывал? Так и запишем…
– Он там давно живет. С войны. Старый, под семьдесят. Решил перед смертью посетить историческую родину…
– Гостинцев заморских привез?
– Ага. Джинсы, сомбреро… И фотки. Вот, я с собой прихватил.
Фотографии немедленно пошли по рукам.
– Ни фига себе!
– Ой, а это что?
– Класс! Подпись видели?
– Зачитываю для отсталых: «День Мертвых в Доме культуры»! Круто! Мексика – это не только буритос, мучачос, сомбреро и пульке. Это еще и верно понятые торжества для усопших сограждан…
Репризыч вяло проглядел снимки. Молча передал дальше.
К Виртуозу фотографии добрались в конце. Цветные, красивые, словно открытки. Алтарь с распятием, всюду – витые свечи, цветы, фигурки святых. Баночки-скляночки – наверное, с благовониями. Весело скалятся маски-черепа в черных сомбреро и индейских уборах из перьев. Гирлянды цветов, крест, на котором вместо распятия – снова череп. Карнавальное шествие. Саваны, балахоны, жуткие личины, а над процессией кривляется огромный скелет-марионетка. Праздник смерти. Ликующий тлен. Живые и мертвые – братья навек.
– Все там будем, мачос-мучачос!
Автобус давно выбрался из города. За грязными стеклами тянулись унылые поля. На жухлой стерне копошились птицы. Барин-дождь сек птиц стеклянными розгами. Черно-серая тоска. Не чета красочному празднику ацтекских мертвяков.
– Дядя рассказывал, у них на День Мертвых вся страна на ушах стоит. С тридцать первого октября по второе ноября. Булочки-черепа, пирожные-черепа, из сахара – опять черепа. На лбу пишут имена дорогих покойников. Сгрыз – значит, уважил. Грызть надо у адресата на могилке. Кладбища ночами от свечей сияют. Пьют эту… тыкилу! На кактусе краник: открыл, она и течет…
Мелькнул за железнодородным переездом санаторий с жизнеутверждающим названием «Ладушки». Ладушки-ладушки, где были, у бабушки… что ели – буритас, что пили – тыкилу  … попили-поели, на могилку сели…
Автобус с лязгом крыл по матери ухабы грунтовки.
– Между прочим, сегодня как раз второе ноября.
– Черепа ни у кого с собой нет? Я б позавтракал…
– Дома оставили. С мозгами вместе…
– У меня есть.
Философ Никотин полез в свой бездонный мешок, долго рылся и извлек на свет божий череп: оскаленный, желтоватый.
Дружный хохот сотряс вильнувший на мокрой дороге автобус.

При въезде в райцентр из кустов под колеса бросился мужик. С виду – родной брат Никотина: ватник, треух, кирза. Вместо мешка у камикадзе имелся бокастый портфель-ветеран. Недорезанным поросенком завизжали тормоза. Водитель в сердцах выдал мудреный афоризм, где фигурировали сам мужик, его мать, коромысло, карбюратор, различные половые органы, дышло и почему-то – кунсткамера. Последнему слову водитель, похоже, придавал особенное, личное значение.
Смачно дохнув перегаром, мужик сунулся в дверь:
– Артисты?
– Самодеятельность, – с достоинством ответил Репризыч.
Сейчас он напоминал члена Палаты лордов в изгнании.
– Пафнутий Иннокентьевич, – представился мужик таким тоном, будто это все объясняло. – Ямщик, ехай прямо к клубу! Щас направо, значит.
Упав на свободное сиденье, ольшанец по-хозяйски обшарил взглядом салон. Будто загон для скота проверил: все ли овцы на месте. Взгляд запнулся об Никотина. Мужик мотнул головой, задумчиво прикусил ручку портфеля, обернутую изолентой. «Нет, не зеркало», – решил наконец.
– Куда путь держишь, земляк?
– Супоневские мы, – не моргнув глазом сообщил Никотин.
Народ втихую давился от смеха, предвкушая потеху. Однако Пафнутий Иннокентьевич по простоте душевной ловушки избежал. Не стал выяснять, что это за Супонево и где оно находится. География была ему до лампочки. Внимание мужика привлек футляр от виолончели.
– Товарищ артист! Скрипочка у вас тово… габаритная, значит!
Попадание было стопроцентным. В пьесе этой репликой Виртуоза доставали с момента открытия занавеса. Автобус грохнул хохотом, в котором утонул традиционный ответ: «Это не скрипка!»
Мужик не обиделся.
– Юмористы, значит, – удовлетворенно заключил он. – Это хорошо.
По сторонам мелькали дощатые заборы, крашенные суриком, шифер крыш, кирпичные трубы дымоходов. Из-под колес с кудахтаньем шарахались куры. Против ожидания, автобус под чутким руководством местного Сусанина направился отнюдь не к центру Ольшан, где виднелись «этажерки» из белого кирпича. Площадь с позеленевшим от скуки памятником быстро осталась за кормой. Вновь потянулись бесконечные заборы и проулки между дворами. Минут через двадцать автобус остановился.
– Приехали, товарищи артисты! Вот он, наш клуб. Вылезай, цыгане, становись к стенке…
Клуб поражал воображение. Широкие, облицованные полированным гранитом ступени вели к шести высоким дверям парадного входа. На дверях имелись непременные бронзовые ручки. В отличие от памятника на площади, ручки сияли тусклым заревом. По бокам от входа монументальные колонны подпирали фронтон, украшенный лепниной: голуби, серпы, молоты, лиры и венки. Над этой символической барахолкой разместилось сусальное золото надписи: «Дворец культуры Ольшанской мебельной фабрики».
Бастион духа навис над пустырем. Воплощение мощи и торжества отечественной культуры.
– Залец у нас отличный, товарищи артисты! Тыщу человек запросто разместим! Отъюморите в лучшем виде!
– Тыщу, говоришь? – задумчиво цыкнул зубом Репризыч. Дождь прекратился, и режиссер полез в карман за сигаретами. Ломать голову над тем, почему ожидаемый клубишко вдруг обернулся эдаким кучерявым селезнем, не хотелось. – Добро б человек тридцать собралось…
– Не извольте тревожиться! Набьем, как сельдей в бочку!
Репризыч, однако, пребывал в сомнениях. Тем более что мужик с портфелем, обещая «набить сельдей», поспешил отвести глаза в сторону – и теперь старался не встречаться взглядом с режиссером.
– А как насчет акустики? Фонограмму там, музыку включить?
– Обижаете, товарищ главный артист! И музыка есть, и даже электричество. Чай, не впервой гостей принимаем! Покамест никто, значит, не жаловался.
В глаза Пафнутий Иннокентьевич по-прежнему старательно не смотрел.
– Вы докуривайте, и айда, – вдруг заторопился он. – После концерта стол накроем, посидим, как положено. И закусь, и это самое… – Мужик заговорщицки подмигнул. – Оно, конечно, борьба с этим самым, с пьянством, значит… Вот и поборемся: кто кого? Наш первачок – ого-го! Ну, скатертью дорожка! Пора мне…
– Может, хоть директору ДК нас представите? – возмутился Репризыч, белея от гнева. – Или кто там нас встречать должен?
– Не могу, товарищи дорогие, никак не могу. Бежать надо, дела у меня. Насчет вас в курсе, встретят, покажут, помогут…
Заканчивал беседу Пафнутий Иннокентьевич едва ли не на бегу, скороговоркой, быстро удаляясь от громады ДК. Миг, и ольшанец исчез в проулке меж двумя косыми, заброшенными хибарами.
Репризыч проводил его долгим взглядом. Затоптал окурок «Родопи», подхватил с земли сумку.
– Вперед, коллеги! Несем культуру в массы – пусть знает свое место!
Уже поднявшись по скользким ступеням, Виртуоз обернулся. На краю пустыря стояли люди. Местные. Группками по пять-десять человек. Никто не пытался подойти, заговорить, познакомиться. Узнать, чем собираются радовать жителей «товарищи артисты». Люди стояли, молчали, смотрели. Лишь когда рука легла на мерзлую бронзу дверной ручки, Виртуоз сообразил, что напомнила ему увиденная картина. Фильм из детства. Затих в ожидании неизбежного прифронтовой городок; на горизонте клубится дым, полыхают зарницы разрывов. И немногочисленные люди в штатском вот так же молча смотрят вслед бойцам, уходящим на передовую. Смотрят с сочувствием и затаенной надеждой. Безмолвно благословляя тех, кому, быть может, не суждено вернуться.
«Вы слышите, грохочут сапоги…»
От подобного сравнения мороз продрал по коже.

Фойе встретило гостей сумрачной пустотой. В левом, глухом торце громоздились штабеля стульев. Из другого торца лестница вела на второй этаж. Напротив – две двери в зал, справа и слева. Понурый фикус в кадке осуждающе качал листьями от сквозняка.
– Ага, разогнались. Встретят, покажут, помогут…
– Догонят и еще раз помогут…
– Есть кто живой?!
Не ответило даже эхо. Зов растерянно метнулся по фойе, взбежал по лестнице наверх, где и сгинул бесследно.
– Ладно, времени навалом. Начало в час, сейчас без четверти одиннадцать… Ждите тут, а я пойду поищу разумную жизнь.
Шаги режиссера стихли в недрах клуба-великана.
Разговаривать или шутить не хотелось. Масса камня и бетона, нависнув над головами, давила, впрессовывала в пол, запечатывала уста. Тишина дышала зябким оцепенением. У стены, украшенной панно на колхозные темы, выстроился еще один ряд стульев, но даже для того, чтобы просто подойти и сесть, понадобилось ощутимое усилие.
Ничего не происходило.
Беззвучие плотно забило уши, затвердело, схватилось цементным раствором.
Виртуоз с хрустом потянулся, расколов скорлупу наваждения. Подошел к правой двери, потянул на себя. Против ожидания, дверь оказалась не заперта. Темнота зала. Лишь узкий нож серого света рассек проход между креслами. Выключатель оказался в привычном месте: слева, на уровне головы. В зале родного ДК он располагался точно так же.
Этот пустяк придал бодрости.
– Народ, чего сидим? Пошли в зал, выгородку ставить.
За первопроходцем, сначала как сомнамбулы, но постепенно оживляясь на ходу, потянулись остальные. Погода, что ли, гнетет? Или в автобусе укачало?
Зал действительно был хорош. Мужик с портфелем не соврал. Темный глянец лака на спинках кресел, бордовый бархат сидений, ложи. Оркестровая яма. Балконы второго яруса с осточертевшей лепниной: серпы, голуби… Ага! Между особо наглым голубем и особо щербатым серпом расположилась трагическая маска. Учли специфику, значит, как сказал бы брат Пафнутий.
Ну и, соответственно, сцена. Широка, глубока… На такой и потеряться недолго. Колонки на стенах имеются. Теперь бы звукооператора разыскать… Ладно, пусть Репризыч заботится, это его дело.
– Обустроимся?
За кулисами обнаружился еще один склад пыльных стульев. Казалось, в ольшанском Дворце культуры на стульях помешались, складывая грудами где попало. Ладонями выбивая на ходу мягкие сиденья, подняв тучи пыли, соорудили выгородку – подобие автобусного салона. В «широкофокусной» перспективе, с расширением на зрителя. Развесили «антуражные» таблички: «Не забудьте оплатить свой проезд», «Водитель – общественный контролер», «Мусор из окон не выбрасывать». Финальный перл сюрреализма вывесил лично Никотин: «Занимайте свои места согласно купленным билетам».
Сознательный извлек из «дипломата» свинченный где-то компостер, выволок из кулис горбатую вешалку и прикрутил к ней компостер обрезком проволоки.
Всё.
Народ вяло бродил по сцене, обживая пространство. Никотин спустился в зал, уселся в четвертом ряду сбоку и попросил подать несколько реплик – проверить, как слышно. «У Репризыча научился, – думал Виртуоз, уйдя в кулисы. – Тот всегда так делает на новом месте…»
Рядом с мощным светопультом обнаружилась дверца, ведущая в кольцевой коридор. Миновав гримуборные, Виртуоз свернул к ложам. Ближняя к сцене ложа оказалась уютной, двухместной. Явно для начальства. Кресла широченные, с удобными подлокотниками. Шторки по краям позволяют при желании отгородиться от взглядов любопытного плебса. На стене ложи на специальных крюках висели кнут, свернутый в кольцо, и шесть-семь витых плетей. Натуральные, не бутафория. Метла в углу при ближайшем рассмотрении оказалась пуком розог. Тут же стояло ведро, откуда остро пахло огуречным рассолом. Атрибуты власти местных чиновников? Орудия вразумления скучных юмористов?
Розыгрыш?!
Если так, у здешних культработников своеобразное чувство юмора.
На столике перед правым креслом лежала книга. Солидная, толстая, в кожаном или очень удачно имитирующем кожу переплете. По углам – скобы желтого металла. Даже на первый взгляд книга выглядела антиквариатом. Виртуоз не удержался: взял тяжелый гроссбух, раскрыл наугад. Книга распахнулась ближе к концу, взгляд тупо зашарил по чистым желтоватым страницам. Записи обнаружились ближе к началу и заканчивались примерно на середине. Дат не было. Лишь краткие заметки, сделанные старательным, по-солдатски грубым почерком.
«Актерка Настасья в третьем акте запнулась дважды. Ду-ра. 4 пл.».
«В четверг коровник Степашка, представляя Ирода, уронил канделябр. Учинилась лихая угроза. 24 рзг.».
«Архипка пущает в опере петуха. 8 пл. Заменить дурака Федькой Трындецом».
«Валерьяну – 10 кнт. Штоб не икал. Хмельного не давать месяц».
«Софья для королевны старовата. И гнусит. Гнать взашей».
– Эй, Виртуоз! Сходи поищи Репризыча!
– Ага…
Поднявшись на второй этаж и миновав холл, где вполне удалось бы сыграть «Автобус» в камерном варианте – со стульями здесь тоже все в порядке, человек на шестьдесят публики! – он принялся блуждать лабиринтами коридоров. Через пять минут за углом послышались голоса, и Виртуоз двинулся туда. Одна из дверей оказалась слегка приоткрыта. Напротив в рамочке висело расписание занятий кружков: хорового пения, детского танца и мокро ме. Именно так и было написано: «мокро ме». Еще участников ансамбля «Дударики» приглашали собраться во вторник к 19.00.
– Простите, но я отказываюсь вас понимать! – ржавой жестью громыхнул из кабинета непривычно резкий голос Репризыча.
Виртуоз заглянул в щелку. Ничего толком не разглядев, потянул дверь на себя.
– Добрый день.
За массивным столом, похожим на выжившего бронтозавра, скорчился человечек: сутулый, почти горбун, пенсионного возраста. Лицо изрезано складками, журавлиный нос, пегие волосы сосульками висят по периметру лысины. В слезящихся, блеклых глазках застыло больное, загнанное выражение. Над горбуном, опершись руками о стол, грозно возвышался Репризыч.
– Здра… – рот горбуна дрогнул, пытаясь улыбнуться, и не смог, – …сте.
Режиссер по-хозяйски махнул Виртуозу рукой:
– А, это ты. Заходи.
– Выгородка готова, Вадим Романыч. – При посторонних режиссера надобно величать по имени-отчеству; закон известный. – Меня за вами послали.
– Молодцы. Обожди здесь, мне надо… С товарищем разговор надо закончить. Располагайся.
Окна кабинета были забраны решетками. «Небо в клеточку» раздражало. Хотелось на свежий воздух. Пусть под дождь, в сырость. Пусть.
Очень хотелось.
– …я убедительно рекомендую вам уезжать…
– …а я отказываюсь понимать!
– …извините, ради бога… мне трудно объяснить…
– …а я требую объяснений! Вы нас пригласили!..
– …вы все равно не…
– …а вы попытайтесь, сделайте милость!
На стене, над сейфом, висела картина в золоченой раме. Виртуоз уставился в картину, словно от этого зависела его жизнь. Больше всего хотелось провалиться на первый этаж, к своим. И не слушать глупый скандал, не пялиться на «шедевр» – где, кстати, тоже шло театральное действо. Косматый великан-трагик в тесном сюртуке тянулся к залу, словно хотел ухватить кого-то за глотку. В углу сцены корчился, потешно закрыв голову руками, тщедушный комик, внешностью напоминавший хозяина кабинета. В кулисах готовились упасть в обморок бледные актеры, больше похожие на жителей штата Мэн, когда с погоста к ним движется взвод зомби. Зрительный зал большей частью пустовал. Лишь в креслах галерки развалился десяток громил самого разбойного вида, увешанных оружием. Партер же занимала публика благопристойная, в мундирах и кринолинах.
По центру первого ряда стоял во весь рост дородный господин.
Наклонясь вперед, он истово аплодировал трагику.
Виртуоз сделал шаг в сторону, вглядываясь, – и похолодел. Под другим углом зрения на картине проступили новые, ужасающие подробности. Белые, восковые лица мертвецов-зрителей. Слепые бельма глаз. Череп офицера-гусара раскроен ударом сабли. Всюду кровь: на груди дамы в белом платье, на щеках сидящего рядом кавалера. У старичка с моноклем перерезано горло. Синие, трупные щеки аплодирующего господина. Живыми выглядели разве что актеры на сцене и громилы на галерке.
Наваждение?!
Он шагнул обратно, и все разом вернулось на место. Дама пролила на платье вино из бокала. Щеки ее кавалера раскраснелись от жары. У старичка с моноклем на шее просто складка. Кудри гусара расчесаны на идеальный пробор. А цвет щек аплодирующего – вполне естественный.
Горбун с Репризычем внимательно смотрели на него. И Виртуоз понял, что Репризыч тоже успел получить удовольствие от полотна в золоченой раме.
– Ну, если вы все-таки настаиваете… – протянул наконец горбун.
Он не сводил глаз с Виртуоза, но обращался явно к режиссеру.
– Настаиваю.
– Извольте. И пеняйте на себя.

* * *

Аристарх Матюшкевич, помещик из Ольшан, слыл меж соседями изрядным оригиналом. Деспот и самодур, скорый на руку и бранное слово, пан Ярый Страх – как Аристарха перекрестили за глаза доброжелатели – если чудил, то с размахом. Бог весть, зачем он обустроил в усадьбе крепостной театр. В самом театре было мало удивительного: южные и северные окраины империи в те годы, повинуясь моде, переполнились господскими театрами, как зимними, крытыми, так и «воздушными», устраиваемыми в парках летом. Но Матюшкевич?! Человек, столь же далекий от искусства, сколь далеки Ольшаны от Стамбула?!
Должно быть, испытав власть над телами и пресытясь ею, захотелось барину ощутить себя владыкой над тонкой материей. Взять в кулак живое дыхание, обуздать неподвластное; запрячь в тарантас тройку мотыльков.
Сказано – сделано.
Через год западное крыло усадьбы превратилось в истинный храм муз. Партер, бельэтаж, бенуар, ложи, галерея. Неизвестно, как радовались музы, угодив в кабальную «крепость», а мнения холопов, отобранных для хозяйского увеселения, никто не спрашивал. Двое ражих детин, Олесь Перекуйлихо и Дмытро Хвыльовой, наряжены в ливрейные фраки с цветастым галуном по вороту, учились ходить с вежеством и откликаться на смешное звание «капельдинера». В суфлерской будке тосковал хромой бортник Шибеница, единственный, кто с грехом пополам разумел грамоту. А немец Туфель, Карл Иоганныч, специально выписанный из Полтавы, где страдал от вульгарности населения, пил горькую и обучал труппу «оперическому искусству».
Главную трудность вызывали женские роли. Если в иных усадебных театрах девок отправляли прислуживать барыне-помещице, дабы обучались манерам для представления королев и императриц, то Матюшкевич был вдов. А гаремные услуги, до которых пан был зело охоч, никак не способствовали впитыванию мерзавками «бонтона». Ничего.
Розги тоже неплохо помогали.
Пример Матюшкевич во многом брал с закадычного друга, графа Сергея Каменского. Про орловского театрала писали в «Друге Россиян», что в течение года крепостными актерами графа к увеселению публики было поставлено восемьдесят две пьесы, из коих восемнадцать опер, пятнадцать драм, сорок одна комедия, шесть балетов и две трагедии. Не имея возможности конкурировать с богачом Каменским в роскоши, пан Ярый Страх решил брать строгостью. Лично присутствуя на репетициях в отдельной, господской ложе, он завел специальную книгу, куда записывал промахи актеров и оркестрантов. На стене за креслом, дожидаясь своего часа, висели плетки для «вдохновения».
Работы плетям выпадало много. Поди научи коровницу Дидоной выхаживать! А уж когда требовалось безграмотного дурня учить виршам с голоса, на слух… Будь ты милосердней Николая-угодника, все равно за нагайку схватишься.
– Помилуйте, Аристарх Глебыч, – улыбались соседи, хмельные и довольные, разъезжаясь из Ольшан после комической оперы «Своя ноша не тянет». В их устах мягкое малоросское «г» превращало хозяина в «Хлебыча»: душистого, сытного. – Вы просто наш губернский Аполлон! Дай вам бог таланта и всяческого здоровья!
Отъехав же от усадьбы, бились об заклад: сколько еще продержится сия затея?
Возможно, пан Матюшкевич и впрямь скоро охладел бы к театру, ввязавшись в иную «халепу». Только черт дернул барина затащить на сцену Пилипа Скаженного, сына местного коваля. Был Скаженный велик ростом, дороден, кудри имел косматые, глас – трубный и доходчивый до всякого сословия. Бросать кузницу он никак не желал, упираясь, что называется, рогами в косяк. Лишь после шестого визита на конюшню, вдрызг истрепанный поркой, зарекся упрямый ковальчук возражать панской воле.
Смирился.
«Буду, значит, представлять „на тиятре“, трясця его матери».
Пьяный немец Туфель бранил Скаженного непотребно. Изгалялся во все тяжкие. Однако времени с лоботрясом проводил больше, чем даже наедине с пышной красоткой Оксаной Кулиш, обучая последнюю «томности». Собственно, немец первым назвал Пилипа «трагиком», о чем имел тайный разговор с барином.
– Трагик? – спросил Ярый Страх.
И почесал лысину чубуком.
Дальше история наша приобретает черты игривого старца на балу, ибо ведет себя самым непристойным образом. Забыв на время о людях знатных в лице дворянина Матюшкевича, история принимается следить за низким холопом, частенько теряя его из виду на длительный срок. Оставаясь «в крепости», Пилип волей барина был отпущен в актерскую науку. И – завертелось! Сперва ковальчук возникает в Харьковском театре, где успешно трудится в эпизодах, подменяя в бенефисах запойных либо проигравшихся в карты актеришек. Стремительно обучившись грамоте, переписывает тексты ролей и суфлирует; через шесть месяцев поет в опере «Москаль-Чаровник», к вящей радости публики обнаружив густой, проникновенный баритон. Покинув Харьков, разъезжает с труппой Штейна и Калиновского, затем, во время Алексеевской ярмарки примеченный чиновником конторы московских театров, перебирается в столицу. Имя трагика появляется на афишах в первых строках: Пилип Скаженный чудесным образом превращается в Филиппа Каженова. Правда, как крепостного, его никогда не именуют в афише или программе спектакля «господином», обходясь просто фамилией – в отличие от вольных людей искусства.
Он много гастролирует. В Ольгове по приглашению графа Апраксина, в Ивановском у графов Закревских, в Марфине у Паниных, в Яропольце Волоколамском у Загряжских. Всегда – с неизменным успехом.
Слава идет за ним по пятам.
В газетах пишут: гений.
Трагика пытались выкупить дважды. Сперва – казенным коштом для зачисления на императорскую сцену. Матюшкевич отказал, не объясняя причин. Затем, через два года, коллеги по сцене собрали для Каженова выручку с пяти бенефисов: случай, скажем прямо, небывалый. Влиятельные друзья присовокупили к этим деньгам свою толику и предложили Матюшкевичу три с половиной тысячи рублей. Ярый Страх отказал снова. Когда ему намекнули, что всего за две трети такой суммы некий помещик Энгельгардт с радостью отпустил на волю крепостного художника, – Матюшкевич расхохотался.
– Ихние живописцы нашим трагикам не чета! – заявил пан, подкручивая усы. – Рылом не вышли. Энгельгардты Матюшкевичам также не пример. Собственным умом живу, слава богу. Быть ковальчуку в крепости, и баста!
Кое-кто злословил, что интерес пана к театру не ослабел лишь по причине тщеславия. Вот, дескать, какой человек у меня в холопах! Вы ему в ладоши бьете, «браво» кричите, а я захочу и велю в плети бросить!
Захотел.
Следующей зимой пан велел актеру возвращаться.
Поколобродил, выучился, пора и честь знать.
Правда или брехня, что трагик пытался от великой радости руки на себя наложить, – о том история умалчивает. Во всяком случае, живой и не пустившийся в бега, Филипп Каженов ранней весной объявляется в Ольшанах. Бледный, огромный, косматый. Для начала Ярый Страх ласково пригласил трагика на конюшню, вспомнить молодость, – где сразу из столичной штучки превратил в давнего знакомца: Пилипа Скаженного. Порка, она быстро ума вставляет. А ближе к маю – зеленому, благоуханному – в Ольшаны съехались гости-соседи: смотреть премьеру.
Какой спектакль игрался, не запомнилось.
Не все ли равно, что представляли в Ольшанах, если во время забавы усадьбу взяла налетом шайка Гната Опришка. Когда Гнатовы лиходеи срывали драгоценности с присутствующих дам, у пана Матюшкевича взыграло ретивое. Не снес бесчестья Ярый Страх, не стал дожидаться, пока власти поймают да утихомирят разбойников. Взялся за плеть, поддержан с флангов гусарским ротмистром Вишневым и престарелым гордецом Селезнявским, чей дух оказался много сильнее немощного тела. Была б сабелька или ружье, вышло б ловчей, только судьба распорядилась иначе. В театр с оружием одни головорезы ходят.
Бой вышел коротким.
Вскоре Гнат оглядел «тиятр», где в креслах и меж рядами раскинулись мертвецы, и подумал, что самый ловкий лекарь не нашел бы здесь живой души.
Он был шутник, веселый Опришок.
– Валяйте! – махнул Гнат актерам. – Ну?!
И для острастки пальнул в стену из пистоля.
Играть спектакль перед убитыми, веселя убийц, не решился никто из труппы. Актеры пятились, бормотали молитвы, согласные погибнуть злой смертью, но не осквернять сердце глумлением над мертвецами. Пожалуй, зная норов Опришка, идти бы труппе на тот свет следом за почтенной публикой – только собратьев по искусству спас Пилип. Дик и безумен, он вихрем вырвался на авансцену.
Столичные зрители никогда не видели трагика в таком кураже.
– Буду! Буду представлять!
Расхохотавшись в лицо убитому пану, в одиночестве, забыв про онемевших актеров за спиной, Филипп Каженов – нет! Пилип Скаженный! бешеный! – играл. Один за всех. Переходя от роли к роли, меняя голос, занимая все сценическое пространство огромным телом своим. Сцена, бенуар, ложи, партер и бельэтаж – все был он. Ночью трагик повесится в конюшне, где не раз бывал порот, – соорудит петлю из конской упряжи, найдет подходящий крюк, закончит жизнь обыденно и скучно, совсем не театрально: тело-маятник, фырканье лошадей, запах прелой соломы. Но сейчас этого еще никто не знал. Как не знал никто, не мог предвидеть, что летом Гнат Опришок внезапно бросит разбойный промысел, уйдя иноком в Духосвятский монастырь.
Потому что в конце спектакля в зале встанет мертвый пан Матюшкевич.
И будет долго, страшно аплодировать своему трагику.

Племянник Ярого Страха, пехотный капитан Чугуевского полка Михаил Рыкин, вопреки фамилии был человеком робким и в поступках медленным. Сослуживцы именовали Рыкина когда Рыбкиным, а когда и Снулым Карпом, не без оснований сравнивая с толстой, вытащенной на берег рыбиной. Получив наследство, капитан с радостью вышел в отставку, перебравшись с семьей в Ольшаны. Жил тихо, замкнуто, из развлечений довольствуясь охотой на перепелов и вишневой наливкой, до которой был большой охотник. Театр в западном крыле не интересовал Рыкина. Он и к трагедии, постигшей благодетеля-дядюшку, отнесся с обычным равнодушием, свойственным его природе. Впрочем, «дикий вертеп», как отставной капитан именовал театр, велел дворне содержать в чистоте. Уговоры соседей возвратить этой части усадьбы первозданный вид, вовсе стерев память об ужасном случае, пропали втуне. Михаил отмахнулся, сославшись на лень и небрежение суевериями.
Через год после переезда четы Рыкиных в Ольшаны, в начале ноября, глубокой ночью дура-девка из семьи пастуха Кубенки забралась в «вертеп». Девка была «луноходица»: так местные именовали бедолаг, кого полнолуние тянет во сне на улицу. Какого рожна ей там понадобилось, неизвестно. Дворня, бледная как снег, наушничала, будто девка плясала и пела на пустой сцене. А в зале якобы дергался новый барин, честно желая убежать, но оставаясь на месте. Ну и, разумеется, помимо несчастного капитана в господской ложе сидели двое: мертвый пан Матюшкевич и его трагик Пилип.
Пан Ярый Страх что-то отмечал в книге «для промахов», а трагик кусал губу.
Это было началом блистательной карьеры Софьи Кубенко, «императрицы сцены», о которой писали в столичных журналах, что она «пленяет благородным видом, искусной игрой, верным движением членов с выражением речей». Следующей же осенью после дебюта Софьи завернули в усадьбу приезжие итальянцы. Без видимой причины. В грязи застряли, попросились на ночлег. Молодые, горячие, бесстрашные. Сейчас каждый вспомнит знаменитый баритон Грациани или тенор Нодена – старого, уродливого, почти безголосого, чья фразировка тем не менее приводила в восторг Москву и Санкт-Петербург. А тогда – кто их знал?!
Многие наезжали в Ольшаны. Слухи на ногу быстры, а богема, потеряв кураж, утратив любовь публики, готова душу дьяволу продать за славу, за успех. А уж если слава-успех сгинули, удрали восвояси, так за возврат – было б две, три души, каждую бы продали, оптом и в розницу. Цену за такой товар одни считали непомерно высокой, другие – шутейной, третьи – и вовсе чистыми враками.
Дел-то сущая малость.
После смерти вернуться в Ольшаны, в крепостной театр Ярого Страха.
Бывала здесь Саранцева Ольга Петровна. Которая после визита в Ольшаны через три года сделалась «русская Варлей» и «стихия темперамента». Был комик Музиль Николай Игнатьевич: жаловался, что смеяться над ним перестали. Еще двенадцать лет с тех пор животики народ надрывал, глядя на Музиля. Господин Самарин посещал – когда хотели Самарина снять с роли бегущего льва в балете «Царь Кандавл». Ну, сыграл в Ольшанах. Потом в «Кандавле» до глубокой старости пробегал, царь зверей: дублера гениальному артисту найти не удалось. По дороге в Крым, в гости к Чехову, Константин Алексеев заглядывал со своими. Показал «Дядю Ваню». Спустя две недели снискал бурный успех в Севастополе, а о провале «Чайки» ни один критик больше и не заикнулся.
Не то чтоб в очередь становились, но случались гости без перебоев.
После революции в разграбленной усадьбе организовали клуб. Выступала «Синяя Блуза», городские агитаторы читали Демьяна Бедного. Пан Матюшкевич смотрел из ложи, черкал пером в «Книге промахов»; косматый трагик кусал синюю губу. Изредка барин аплодировал. На галерке тихо молился Гнат Опришок в иноческой рясе с капюшоном. Комиссары злились, но постановили монаха не трогать: после расстрела он опять неизменно возвращался смотреть представление. Рядом с покаявшимся разбойником, прямая и строгая, сидела Софья Кубенко, старуха с золотым взглядом «луноходицы». Умерла? Ну и что? Искусство, оно бессмертно, особенно здесь. Их много было в креслах, покойников. Зал на концертах и спектаклях всегда полон: «битковой аншлаг». Хотя местные жители старались обходить «вертеп» десятой дорогой. Ольшанцев не трогали: явка на мероприятие стопроцентная, «с перевыполнением», а если так – чего суетиться? Здание часто перестраивали: перед самой войной, затем восстанавливали после немецкой бомбежки, в начале шестидесятых реализовали новый проект, в 74-м снесли подчистую и возвели роскошный Дворец культуры – в этом захолустье гигант стоял пустым, как склеп…
Своей театральной самодеятельности в Ольшанах не заводили.
Зачем?

* * *

– Валерян Игнатович! Ну я же вас просила… я умоляла вас!..
Крашеная блондинка, чей мощный затылок венчал шиньон в виде дульки, кипела праведным гневом. Колыхалась брошь на умопомрачительной груди, предвещая шторм. Волновались бока, затянутые в цветастый кримплен. Поясок на обширной талии грозил лопнуть: блондинке не хватало воздуха. Словно весь воздух кабинета отхлынул от директрисы – слово «директриса» шло ей бесподобно, как прожилки сала ветчине, – сосредоточась на горбуне и оставив блондинку задыхаться в вакууме ярости.
Мягкий знак в имени Валерьян она, похоже, опускала сознательно, желая оскорбить.
– Что он наговорил вам? Товарищи! Родненькие! Что он наплел… вам!.. этот псих?! Я всего на минутку… на одну минуточку… к Марь Васильне сапоги завезли, австрийские… на «манке»!.. Валерян Игнатович! Товарищи! Не слушайте его!
– Все в порядке. – Улыбка Репризыча источала масляное обаяние. Оно стекало на волны директрисы, и шторм успокаивался, скован по рукам и ногам. – Мы чудесно провели время. Валерьян… э-э…
– Игнатович, – мрачно напомнил горбун.
– Валерьян Игнатович рассказал нам чрезвычайно занимательную историю. Очень, очень, знаете ли, любопытная и поучительная история. Кажется, даже с моралью. Думаю, у вас отличный кружок краеведов…
– И вы… поверили?! – В необъятной груди директрисы всхлипнула расстроенная фисгармонь. – Да он же у нас клоун! Я вас предупреждала, Валерян Игнатович?! Только честно: предупреждала? Говорила, что приму меры?!
Горбун упрямо поджал губы, уставясь в пол.
– Предупреждали. Вот и мое дело – предупредить.
– Ну вы видите? Опять он за свое!
Виртуоз искренне сочувствовал директрисе. Иметь под началом горбатого психа – удовольствие ниже среднего.
– Вы ведь будете играть? Будете?
Репризыч внимательно смотрел на директрису. Словно впервые ее увидел.
– Можно от вас позвонить? По межгороду?
Вопрос явно застал пышную блондинку врасплох.
– Н-ну, я не знаю… вообще-то не положено… Но если это важно…
– Это очень важно, поверьте.
– Хорошо, звоните. Только недолго. Вам скоро выступать…
– Спасибо. Я успею.
В тишине отчетливо жужжал вращаемый диск телефона. Через плечо Репризыча Виртуоз видел, что худрук набирает код Столицы. Лапе своей звонит, вдруг понял Виртуоз. Облезлой, шустрой лапе. И зачем звонит, тоже понял.
Одного не понял: почему именно сейчас.
– Алло! Герман Вениаминович? Здравствуйте. Это Вадим беспокоит. Да-да, я. Рад, что не забыли. Извините, что тревожу в выходной, но…
Долгая, душная пауза. Шуршит голос в трубке. Словно старик далеко-далеко, в столице, вышел на прогулку, шаркая больными ногами. Больше – ни звука. Лицо у Репризыча обыденное, стеклянный взгляд устремлен в забранное решеткой окно.
– Что? В пятницу? На заседании? Не хотели огорчать? Да, вы совершенно правы. Такие новости вполне могут обождать до понедельника…
Человек у телефона ухитряется повернуться спиной ко всем сразу. Теперь лица его не видит никто.
– Нет-нет, не стоит беспокоиться. Вы и так очень много для меня сделали. Да-да, конечно, позвоню… Если буду проездом – обязательно. Спасибо. До свиданья.
Сухо щелкает рычаг.
– Так вы будете выступать?
Директрисе очень важно это знать. Директриса обеспокоена. Дулька шиньона торчит навершием боевого шлема.
– Конечно, будем! А зачем мы сюда тащились по вашим буеракам?
В хитрых глазках Репризыча пляшет кураж. Словно лопнул невидимый поводок. Так бывало, когда к нему вдруг приходило решение «провисающей» сцены. Директриса вздыхает с видимым облегчением. Горбун собирается встрять в разговор, но опаздывает.
– У вас отличное фойе! То, что надо. Уютное, камерное… и стульев навалом…
– К-какое фойе?!
– На втором этаже, за углом. А, Никотин! Ты вовремя!
Директриса вздрагивает. На лице блондинки – ужас. Словно она ожидала обнаружить в дверях тот самый никотин, капля которого убивает лошадь. Нет, все в порядке – на пороге топчется обычный Колюн Никодимов. В ватнике, кирзачах и по уши в образе. Теперь черед ахать горбуну. Наверное, явление тени отца Гамлета произвело бы на Валерьяна Игнатовича меньший эффект. Он принял Никотина за местного, думает Виртуоз. За местного, зашедшего в ДК перед спектаклем. Вот почему… У происходящего отчетливый привкус чертовщины.
– Никотин, дуй за остальными! Тащите реквизит на второй этаж, в фойе. Ставьте выгородку, стулья для зрителей. Мы с Виртуозом скоро подойдем.
– Стойте, стойте! Какое фойе? У нас же зал!
Директриса напоминает вытащенную из воды рыбу. Виртуозу становится ее жалко. Но Репризыч уже приобнимает даму за внушительную талию. Сейчас он – само простодушие.
– Вы понимаете, у нас спектакль камерный. Для узкого, так сказать, круга. В вашем Дворце прекрасный зал! – В зале худрук «Моветона» не был, но врет, не моргнув и глазом. – Просто очень, извините, большой. Мои любители на вашей сцене потеряются.
– А… а зрители? Они же… не найдут! Не поместятся! Они…
– Не волнуйтесь. Мы объявим, где будет спектакль. И все прекрасно поместятся, поверьте моему опыту. Вот, кстати, у вас и магнитофон имеется. – Зоркий глаз Репризыча углядел пыльный «Юпитер» с колонками. – Установим на столике, я сяду на музыку…
– Вы не понимаете…
– Я все чудесно понимаю. Никотин, ты еще здесь? Бегом!
И снова – директрисе:
– Мы привыкли играть на той площадке, которая нам нравится. В конце концов, мы ведь свободные люди, верно? И вольны выбирать, где давать спектакль. Согласны?
– Господи! Перед кем… перед кем вы будете играть в этом дурацком фойе?!
Не ответив, Репризыч подходит к окну.

* * *

Возвращались поздно.
Автобус застрял у Градового. Упираясь всеми колесами, «луазик» фырчал и лез из грязи в князи. Водитель, единственный вынужденно трезвый и оттого заранее обиженный на козни судьбы, бранился монологами по пять минут каждый. В его качаловских паузах звучал пафос таинственной «кунсткамеры». Впрочем, авария никому не испортила настроения. Подогретое ольшанским первачом, настроение парило над суровыми буднями, выше ноября на целый локоть. Даже толкать автобус не хотелось.
Ну и не толкали.
Виртуоз чувствовал, что пьян. Это было чудесно. Во рту произрастали травы, коими изобиловал вкуснейший самогон хозяев. В сердце тек жидкий сахар, сбраживаясь в медовые реки. А в памяти до сих пор, упрямая, худая, какая-то вся несегодняшняя и нездешняя, стояла спина Репризыча – когда тот подошел к окну, наплевав на ноябрь, распахнул створки и взялся обеими руками за решетку.
Внизу, под ДК, ждали люди. Местные. Они никуда не делись. Виртуоз не мог их видеть из-за великолепной спины худрука, закрывшей обзор. Но знал наверняка: ждут. Вертят цигарки, чешут в затылках. Молчаливые истуканы, люди задирали головы один за другим, и на асфальтовых лицах пробивались чахлые, живые ростки удивления – первое человеческое чувство, помимо скучного ожидания невесть чего.
Руки, малопривычные к грубой работе, слегка тряхнули решетку. Словно попробовали на крепость. Крепость, Дворец культуры, неприступная, грозная цитадель, крепость, в которой испокон веков находились стены, стулья, сердца, души, без надежды на вольную, – да, Виртуоз понимал, что пьян, улыбаясь восторженно и слегка бессмысленно. Вот руки и попробовали: как держится? Еще разок тряхнули. И еще. Побелели костяшки пальцев, сомкнутых на упрямцах-прутьях. Что-то вякнула директриса, вжимаясь в угол. Закрыл руками голову псих Валерьян Игнатович: горбун окончательно стал похож на комика с картины.
Репризыч тряс решетку с веселым остервенением. Он честно собирался вырвать прутья из пазов и швырнуть на головы ольшанцам.
– Эй! Товарищи! – Затасканное, давно потерявшее смысл слово обрастало значениями, как на ране нарастает новая, розовая кожа. – Мы вам спектакль привезли! Обалденный! Классный! Смешной! Эй! Чего ждете! Заходите! Поднимайтесь! На второй этаж! В фойе! Эй! Товарищи, вашу мать! Опоздаете!
Базарный зазывала, бирюч на площади, Репризыч в кураже был неподражаем. Виртуоз и не заметил, когда подбежал, оттолкнув стонущего горбуна, встал рядом, тоже вцепился в прутья. Крепость содрогалась в неумелой хватке, от гранитных ступеней до лепнины на фронтоне. Крепость выворачивалась из рук и все никак не могла освободиться. Крепость хотела освободиться.
Тряслась решетка.
– Эй! Поднимайтесь! – И самое главное, истрепанное едва ли не больше, чем сакраментальное «товарищи»: – Вход свободный! Вход! Свободный!
– Чего стоите?! Эй! Мы же к вам приехали!
– К вам, чтоб вас! Вход свободный! Для всех!..
Пьяный, счастливый, откинувшись на спинку автобусного сиденья, Виртуоз крутил в памяти это безумие. Поворачивал разными гранями: так складывают головоломку, больше наслаждаясь процессом, нежели результатом. Наверное, насморк сказался на дикции или самогон – на воспоминаниях, только последние слова с каждым новым поворотом – дороги? памяти?! головоломки?! – звучали чуть иначе:
– Вход свободным!
– Эй! Вход! Свободным!
Хрипела директриса, призывая на городских разгильдяев кары небесные и гнев руководства. Сжался в комок несчастный Валерьян, ожидая по меньшей мере конца света. А внизу, в пустом фойе, напряглась тишина. Выгнула спину в ожидании удара. И удар не заставил себя ждать. Хлопнула дверь, одна из шести. Сквозняк? Случайность?
«Вы слышите, грохочут сапоги…»
Они шли: робкие, смущенные, озирающиеся. Плохо понимая, что делают и зачем. Чувствуя себя чужими в великолепном Дворце и все равно двигаясь вперед. Спотыкаясь о вездесущие стулья, задевая шторы и обходя склочный фикус. Громко топая по лестнице. Они шли смотреть смешной, классный, обалденный спектакль. Если эти психи из-за решетки так разоряются, значит, надо идти смотреть. Иначе проживешь всю жизнь и ни черта не увидишь. А на картине, вслушиваясь, переставал аплодировать пан Матюшкевич. Замедлял движение ладоней. Пока не замер совсем.
Напротив барина, прервав долгий бенефис, осекся его бешеный трагик.
– Вход свободным!
Виртуоз засыпал, убаюканный мерным движением автобуса. Когда его растолкают возле метро, он еще будет улыбаться. Будет улыбаться и водитель: измученному воздержанием шоферу выдадут трехлитровую банку с собой, «сухим пайком». А потом Виртуоз спустится в метро, сядет в поезд, в последний вагон, и поедет домой.
И милиция не станет задерживать пьяного, но счастливого человека.
Пусть идет.

Пентакль выбора
III

Пентакль – пять пальцев, пять чувств, пять сомнений,
Цвет солнца над крышей и нивы осенней,
Пожатье руки – связь пяти поколений,
Пять тусклых свечей по ночам,

Рассветные блики, вечерние тени,
Опять двадцать пять – и домашние стены
Укроют от странных, нездешних смятений…
Ты – завтра?
Сегодня?
Сейчас?!

Черти на асфальте таинственный знак —
Рубеж сопряжения яви и сна.

Проданная душа

1

Душу продай, а? – проникновенно попросил черт.
Клим тоскливо поглядел на монитор. Цветная рогатая рожа, заполнившая весь экран, ласково улыбалась. Рука Клима потянулась к кнопке «Reset».
– Не поможет. – Теперь голос черта был полон сочувствия. – Все равно появлюсь. Даже если диск отформатируешь. А выбросишь компьютер, переселюсь в холодильник. Устраивает?
Клим представил себе подобную перспективу и затосковал. Черт же, почуяв слабину, устремился в атаку.
– В церковь можешь не ходить, предупреждаю сразу. Святая вода через монитор не действует, крест тоже. А священнику я просто покажу язык.
Язык был немедленно продемонстрирован самому Климу. Того передернуло.
– Ладно тебе! – Черт хмыкнул. – Ты же деловой человек, совладелец фирмы. Оцени ситуацию! Тебе повезло – купил не просто компьютер, а компьютер с выигрышным лотерейным билетом.
– С тобой, что ли?
Клим прикинул, откуда рогатый знает о его фирме. Наверняка все файлы прочел! А это уже совсем худо.
– Со мной, со мной! – обрадовался черт. – Ну так как насчет души-то?

Черт и вправду был куплен вместе с компьютером. На прошлой неделе Клим специально заехал в областной центр, чтобы подобрать – не черта, конечно, – машину по вкусу. Отыскал – в огромном фирменном салоне, белом, словно упомянутый чертом холодильник. Дивчина в отделе выдачи, заполняя бумаги, как бы ненароком поинтересовалась: «Со всем  покупаете?» Естественно, Клим услышал «совсем», естественно, ответил «да»…
Поясняя эти обстоятельства, черт ласково улыбался. Отчего бы ему не улыбаться? Клиент честно ответил на извечный вопрос-ловушку, остальное было делом его, рогатого, техники.
На четвертый день это дошло и до Клима. Итак, теперь он обзавелся чертом – персональным, как и компьютер. Рогатый не безобразничал, вирусов не напускал и даже позволял работать. Зато теперь каждое включение машины сопровождалось деловым предложением.

– А чего взамен? – поинтересовался Клим, постаравшись вложить в вопрос весь свой запас иронии. И ошибся, причем непоправимо. Ему часто приходилось вести деловые переговоры, и Клим знал, как опасно проявлять любой  интерес.
Черт отозвался мгновенно:
– «Форточки-миллениум». Лицензионные. Плюс бесплатный Интернет. Выделенку поставлю.
Палец Клима лег на «Reset», и рогатый обиделся.
– Шуток не понимаешь?
Клим понял, что влип. Переговоры начались.

2

Он вернулся в родной город, в свои Ольшаны, два года назад. Коллеги по бизнесу посмеивались и руками разводили, не понимая, как можно променять огромный мегаполис на глухой райцентр с тремя школами и мебельной фабрикой. Прожигать заработанное лучше на Багамах, серьезные же дела в таких Тьмутараканях не делаются.
Клим так не считал. Начал он с того, что купил упомянутую фабрику. На паях, конечно.
Через год смеяться над ним перестали.
Но деньги, не очень большие, хотя и не маленькие, позволившие Климу быстро развернуться, все-таки не были главной причиной странного поступка. Он очень любил Ольшаны, откуда уехал шестнадцатилетним поступать в университет. Все годы хотел вернуться.
Вернулся. И очень скоро уразумел, что ошибся – как и с компьютером.

– «Феррари» не предлагаю, – уже вполне серьезно заявил черт. – Ездишь ты с шофером, сам не гоняешь. Но можно «Бугатти». Штучный, в мире всего пять экземпляров. Твой – пятый.
Клим поглядел на рогатую рожу не без интереса. От «Бугатти» он, положим, не отказался бы…
Но не такой же ценой!
Из-под нижней границы экрана появилась волосатая когтистая лапа. Послышался скрип – черт энергично скреб себя между рогами. – Ладно! Теперь без шуток. Пакет акций двадцати ведущих фирм мира. О сумме договоримся. Говорю сразу: чем она больше, тем быстрее завершится сделка. Понимаешь, о чем я?
Клим кивнул, раззадорив рогатого еще сильнее.
– Сейчас открою директорию, там файлы с расценками. Эконом-пакет – десять лет…
– Стой!
Клим сообразил, что дела плохи, и нажал сразу на «Power».

Дела и вправду были так себе. Деньги шли, бизнес понемногу, но расширялся, однако радости не приносил. Так случалось и прежде. Хлопец из дальнего райцентра со свежим университетским дипломом с головой окунулся в Мальстрим, разверзшийся на месте сгинувшей навеки прежней правильной  жизни. Первые «пирамиды», первые акции, первые бессонные ночи с пистолетом на туалетном столике. Выжили и выплыли не все. Климу просто очень повезло.
Несколько лет сумасшедшей гонки – то в огромном городе, то вообще за границей – обернулись черной депрессией и отчаянными попытками отвести от виска пистолетный ствол. Родные Ольшаны казались Палестиной, Землей Обетованной. Память детства: парк возле маленькой речки, шумная автостанция, запах весенней земли…
Парк оказался на месте, автостанция тоже, апрельская земля отчаянно пахла, и голубое весеннее небо по-прежнему сводило с ума.
Но все стало другим. И прежде всего – город.

3

Клим вышел во двор, зябко повел плечами, пожалев, что не накинул куртку. Начало апреля, вечер, еще три дня назад летали белые мухи. Но возвращаться в пустой дом, где можно поговорить только с чертом, не хотелось.
Дом достался Климу в наследство – родители так и не дождались его возвращения. Без них стало пусто, как и без одноклассников, разнесенных ветрами по всему свету. Те, что остались, смотрели косо, изредка прося в долг.
Города детства не было. Ольшаны оказались знакомым мегаполисом, только меньше, грязнее и скучнее. И люди в них были под стать городу. Даже хуже.
Клим помотал головой, отгоняя скверные мысли. Обычно черти входят в комплект с белой горячкой, его вариант еще провальней. Но, может, совсем наоборот? В конце концов, переговоры – не сделка.
Кроме того, с нечистой силой можно общаться не только с помощью креста.
Он улыбнулся – впервые за целый день. Вышел на улицу, сорвал с ближайшего дерева маленькую веточку с клейкими почками и быстро вернулся в дом.

Веточка была пристроена прямо перед монитором.
– Продолжаем? – радостно воскликнул черт, только появившись на экране, но мигом сморщил рожу. – Ой…
Теперь можно было и рассмеяться. Странно, у Клима резко улучшилось настроение.
– Эх, надо бы профессору написать, жаль, адреса не знаю. Опыт in anima vili! Осины боятся не только упыри. Доказано!
Рогатый пожевал черными губами, попытался улыбнуться.
– Зачем же так?
– Визитная карточка Ольшан! – весело пояснил Клим. – В Киеве – каштаны, в Одессе – акации, а у нас…
Он кивнул на веточку. Действительно, по давней традиции улицы райцентра (прежде – уездного города, еще раньше – казацкого села) были засажены именно осинами. До покупки нового компьютера Клима это очень удивляло.
– Будто не знаю, – так и не улыбнувшись, буркнул черт. – Всем нашим в этих местах, между прочим, день за три считается. И то добровольцев не найдешь… А ты о каком профессоре говоришь?
Клим был доволен. Первый раунд остался за ним.

4

Профессор, носивший совершенно невероятную фамилию Химерный, преподавал на их факультете историю. Специальность, ради которой Клим поступил в университет, была дальше от Клио, чем черт от алтаря, но Химерный Профессор, как прозвали его студенты, умел заставить себя слушать. Огромный, громогласный, невероятно ироничный, он приводил первокурсников в настоящий шок. Не понимая, зачем это нужно, они коротали вечера в библиотеке, конспектируя «Повесть временных лет» и заучивая наизусть строфы «Энеиды» великого Ивана Котляревского.

Любов к отчизне дэ героить,
Там сыла вража не устоить,
Там грудь сыльниша од гармат…

«Энеида», которую профессор использовал как пособие по изучению казачества, и привела первокурсника на спецкурс по украинскому фольклору, читаемый все тем же Химерным. Тут уж Клим увлекся не на шутку. Не только фольклором, конечно. Прошлое, так мало напоминавшее о себе в огромном городе, вдруг встало перед студентом, словно Вий перед Хомой. Пугающее, но зовущее: «Взгляни!»
На исторический факультет Клим не перевелся, но с Химерным Профессором общался до четвертого курса. Потом тот исчез. Почему и куда, Клим так и не узнал.
Осина, конечно, – мелочь. Из лекций, а потом и бесед студент запомнил куда больше. Возможно, это и стало одной из причин, заставивших Клима в конце концов вернуться домой. Под голубым весенним небом земля казалась роднее. Но вместо Вия-Прошлого его встретило совсем иное.

– Осина, значит, – кивнул черт, не дождавшись ответа. – Ладно, симметричный контрудар. С твоей документацией я ознакомился прямо тут, прочитал с жесткого диска…
Пауза, очевидно, требовалась, чтобы Клим осмыслил сказанное.
Он осмыслил.
– С долгами ты, конечно, расплатился бы, – черт дернул пятачком, словно принюхиваясь, – и то, что последняя сделка сорвалась, – еще не беда.
Пора было давить на «Power». Не просто давить – выдернуть вилку из розетки, грохнуть системный блок о паркет. Только что толку? Завтра он откроет холодильник…
– Но вот твои партнеры… С одним ты поссорился, и он, кажется, не прочь тобой позавтракать.
На этот раз рогатый облизнулся. Клим успел заметить черные пупырышки на самом кончике языка.
– И позавтракает. А второй партнер… уточним – партнерша…
– Заткнись! – тихо, но четко проговорил Клим.
– Зачем так? – Рогатый удивленно моргнул. – Можешь просто выключить машину. Ах, не выключаешь? Тогда смотри!
Рожа исчезла. Вместо нее по экрану поползли цветные снимки, как на старом диапроекторе. Клим вгляделся, и ему стало плохо.
– Когда истекает срок ультиматума? – Из динамиков послышался сочувственный вздох. – Подсказать? А ты смотри, смотри! С этой дамой тебе придется пойти в ресторан, потом она отвезет тебя на своей «Вольво» домой. Там у нее сауна, маленькая такая. Фотографии, кстати, именно оттуда.
«Даме», а точнее, компаньонше Клима Галине было за пятьдесят. Фотографии ясно показывали, что она не зря покупала одежду исключительно в Париже.
– Выводы! – Черт вновь продемонстрировал когтистую лапу и принялся загибать пальцы. – Первое. С деньгами плохо. Второе. Партнеры не помогут и скорее всего пожертвуют именно тобой. И третье…
– Заткнись, – повторил Клим уже без всякой надежды.
– И третье! – рогатый повысил голос. – Чтобы выкрутиться, ты скоро отправишься в упомянутую сауну и станешь ублажать даму, тоже упомянутую. Рассказать, как это будет? Между прочим, не поможет, мужчины ей надоедают в лучшем случае через месяц…
Палец наконец-то смог надавить на нужную кнопку.
Второй раунд явно остался за чертом.

5

На главной улице было темно. Фонари, поставленные в честь полувекового юбилея революции, намертво погасли к ее семидесятилетию. Светили лишь огни баров – в последние годы их открывали на каждом шагу. Клим, человек деловой, поначалу уверился, что все эти «точки» прогорят, но вышло иначе. Огни вывесок по-прежнему сияли, а за столиками кучковались безвкусно одетые хлопцы и девочки с безумными глазами.
Наркотиками торговали в открытую. Девочки с безумными глазами охотно садились в иномарку за один «корабль» с коноплей на борту.
Клим вспомнил, как Химерный Профессор со смаком повествовал о том, чем был справжний  казацкий шинок. Он вообще не спешил говорить серьезно. Что ели, как пили, где гуляли, и лишь потом, словно нехотя, – о главном.
– Вы считаете, жизнь тогда была лучше? – не выдержал Клим, когда о главном все-таки поговорили. – И люди лучше? Мы все «славных прадедов великих правнуки поганые»?
Профессор нахмурился, качнул седоватой головой.
– Нет, хлопче, не все так просто. Люди – всегда люди, и всегда – разные. Кому-то без телевизора и рай не рай. Каждый ищет в жизни свое. Тогда же… Тогда людей было меньше, значит, каждому доставался целый валун, который ему приходилось нести до самой смерти. Сейчас кирпичиком обходятся. Груз большой – но и награда большая. Потому и ели-пили всласть, и жизнь была вкуснее. Понимаешь? А телевизор… Кто спорит, нужная вещь, но поглядел бы ты настоящий вертеп, из тех, что киевские студенты ставили!..
– Дядьку! – Иззябшая на вечернем ветру малолетка подбежала к Климу. – А повеселимся, дядьку! Десять баксов за час… Ой!
«Ой!» – потому что узнала. Дочь соседки, запойной пьяницы, продавшей даже двери от хаты.
Девчонка отбежала, но недалеко. Мол, не проговоришься же ты, дядько Клим! И я, если чего, молчать буду. Сочтемся, свои ведь люди!
Клим вдруг подумал, что хорошо бы поговорить с профессором. Тогда, в пору их знакомства, настоящая  жизнь уже давала трещины. Многие радовались, ожидая невиданных перемен, но Химерный лишь хмурился. На прямой же вопрос предлагал список книг по истории любой революции, хоть Французской, хоть той, что ближе.
Дома возле главной площади все еще белели предвыборными плакатами. Климу тоже предлагали избираться, причем сумму за место в городском Совете просили просто пустяковую. Чуть дальше темнела громада Дворца культуры, в сумерках похожего на недостроенную пирамиду, – самого странного места в Ольшанах. Дворец, стоящий на месте бывшего маентка панов Матюшкевичей, был нелепо роскошен – и вечно пуст. В свое время Клим чуть не купил его, но вовремя вспомнил, что за долгие годы ни он сам, ни его соседи ни разу там не бывали. Не любили ольшанцы «Панский театр», стороной обходили.
Клим постоял возле сырой речки, долго смотрел на уродливый железный мост, напоминавший пляжный лежак, глядел в привычное звездное небо.
Его город, его земля…
А что сказал бы пращур, усатый и чубатый, расскажи ему Клим о своих бедах? Мол, чего выбрать, диду? Душу черту продать – или пойти в наложники к злобной дуре-бабе? А может, плюнуть на все, закинуть за плечи котомку, побрести битым шляхом, распевая «Лазаря»?
Он представил, каким мог быть ответ, и глубоко вздохнул. Ничего, впереди третий тайм!

6

– А почему все-таки кровью? – поинтересовался Клим, не отводя взгляда от монитора.
По экрану ползли буквы, огромные, словно весенние жуки. При работе с важными документами Клим всегда ставил четырнадцатый кегль.
Веточка осины сиротливо лежала на полу.
Из динамиков хихикнуло:
– Не только из престижных соображений. Хотя, признаться, впечатляет. Дело в другом. Кровь клиента обеспечивает автоматическое  выполнение контракта с его стороны. Допустим, подошел срок, а несознательный клиент укрылся в культовом сооружении.
– Извлечете? – Клим нажал на «Page down», гоня текст дальше.
– Не то слово! – В голосе черта звенело торжество. – Более того, всякое  нарушение соглашения приводит к тому же. Скажем, клиент обязался не вступать в церковный брак. Стоит ему сказать батюшке «да» – и вж-ж-жик! Контракт прерван, а в нашем заведении досрочно обеспечивается новое место с предоставлением всего комплекса услуг.
– Угу.
Стрелочка «мыши» коснулась крестика в правом верхнем углу экрана. Буквы исчезли, сменившись ухмыляющейся чертовой рожей.
– Эконом-пакет? – Рогатый извлек из пустоты толстую пачку бумаг в красном файле. – Советовал бы – и весьма. Бонусы приличные. Перед началом действия контракта клиенту обеспечивается интимный ужин…
Теперь вместо файла на экране красовался огромный аляповатый каталог с фотографиями. Первой шла зубастая Бритни Спирс.
– Десять баксов за час, – буркнул Клим, и каталог исчез.
– Экскурсии и туры, – неунывающий черт уже демонстрировал глянцевый веер проспектов. – Во все уголки мира. Рекомендую экстрим-тур в Непал…
– Экстрим-тур! – резко перебил Клим.
Рогатый замер, боясь спугнуть клиента. Тот хмыкнул:
– Сюда! В Ольшаны. На двести пятьдесят лет назад!

Перед тем как включить компьютер, он тщательно перелистал подарок профессора – желтый пузатый двухтомник Олексы Воропая «Обычаи нашего народа». «Память! – строго сказал тогда студенту Химерный. – Память – наша сила, хлопче!»
Клим всегда серьезно готовился к переговорам.

Черт выключил мобильник, тряхнул когтистой лапой, испаряя черную трубку.
– Там согласны. Одни сутки – с гарантией возвращения. Нужен отдельный контракт. Вставь дискету.
Клим достал из распечатанной пачки новенькую дискету «Verbatim», не глядя, отправил в дисковод. По экрану вновь поползли буквы-жуки.
– Носитель информации не уничтожать, – комментировал рогатый, – не терять, не дополнять содержания. В случае нарушения контракт прерывается автоматически. По истечении суток дискета обеспечит успешное возвращение… Все! Включай принтер.
Перед тем как проколоть палец, Клим долго протирал иглу одеколоном. Вату и пластырь он приготовил заранее.

7

За калиткой его встретила тьма. Настоящая, густая, плотная на ощупь. Клим тронул губами холодный вязкий воздух.
Где-то вдали залаяла собака.
Страха не было, лишь под ложечкой немного ныло, как перед каждой важной сделкой. Нет, не так! Подобное он чувствовал на экзамене, бросая первый взгляд на взятый со стола билет.
Клим улыбнулся.
Улица исчезла вместе с домами и асфальтом. Так и должно быть, в те далекие годы жили еще за рекой. Интересно, мост уже успели построить?
Клим огляделся и, определив направление, двинулся в сторону несуществующего парка. Правая рука скользнула в карман, отозвавшийся металлическим звоном. Не обманул рогатый – мелочи, серебряной и медной, было полным-полно. А вот переодеваться Клим не стал. Японская куртка, костюм от Воронина, итальянские туфли. Экстрим так экстрим!
Карту с разъяснением маршрута он бы взял, но с этим у черта вышла промашка. Кажется, рогатый был изрядно смущен.
Дискету с гарантией черт положил ему в карман лично. И сам же проверил, чтобы другой, подобной, Клим с собой не захватил. Предусмотрительный, вражина!
Парк оказался на месте, конечно, не парк еще – рощица. Клим сразу нашел городскую достопримечательность – тысячелетний дуб. Слегка помолодевший патриарх выглядел внушительно.
«Привет!» – сказал ему Клим и направился к реке. Только бы не ошибиться с мостом…

– И жили тогда трудно, – соглашался со своим студентом Химерный Профессор, – и Чужая Молодица, считай, за плечами стояла, и пенициллина не было. Все так, хлопче! А вот боялись меньше. Дивно? Не так и дивно, если подумать. Крепкими росли наши предки. Если смеялись, то до упада, а если уж гневались – столешницы кулаком расшибали.
– Нас бы они и на порог не пустили! – вздыхал первокурсник Клим. – На костер бы потащили, как того янки из Марка Твена.
– Вот и нет. – Профессор усмехался в густые усы. – Или не помнишь, хлопче, как на Сечи бывало? Горилку пьешь, в Бога веруешь – пишись в какой хочешь курень. В человеке тогда главное различить старались, в душу глядели, не на одежду. А прижились бы мы? Это и я узнать не прочь.

Мост оказался на месте – новенький, деревянный, пахнущий стружкой. За ним, в густых вечерних сумерках, не без труда различались неясные контуры приземистых хат.
Значит, и в этом не обманул рогатый. Казацкое село в полторы сотни домов, знаменитый на всю Малороссию шинок, ветряные мельницы на околице…
И тут его пробило морозом. Клим наконец-то осознал, куда  попал.
Первый шаг по деревянному настилу гулко отозвался в ушах. Ничего не случилось, и Клим занервничал. Пора бы! Второй шаг. Ничего.
Клим не выдержал, резко махнул рукой:
– Меняться хочу!
Странные слова эхом ушли за реку. И снова – ничего.
– Мостовой! – повысил он голос. – Или заспался?
Где-то совсем рядом послышался тяжелый вздох. Мостовой соткался прямо из черного воздуха – кряжистый, покрытый шипами, не отличимый от «импа» из игры DOOM.
– Чего тебе, козаче?
– Службу забыл? – Клим шагнул вперед, нахмурился. – Раз Мостовой ты, значит, давай меняться! А не то принесу ведро святой воды, окроплю тут каждую доску и тебя, морда нечистая, не помилую!..
– Пышный, вижу, ты, козаче. – Мостовой не без опаски поглядел на гостя. – Первый раз не я предлагаю, мне предлагают. Или ты из запорожцев?
Клим расправил плечи, представив, что за ним наблюдают его прежние коллеги. Это вам не японцам табуретки клееные продавать!
– Поменяешь мне вот чего…

– Нет! – стонал «имп». – Пощади, козаче! Жупан твой немецкий сменяю, каптан… Самый лучший дам, даже без дыры в спине. Сам зашью! Или чоботы…
Не умел Мостовой вести деловые переговоры. Ой не умел!
– А не поменяешь, вражья морда, по всей округе ославлю. Мостовой от обмена отказался! На все пекло срам. Мальцы голопузые приходить станут, на мост плевать. А дойдет до Люципера? Закрутит он тебе хвост узлом голландским…
– Твоя взяла, козаче. – Мостовой удрученно кивнул. – Видать, не просто запорожец ты – характерник!
Бедный «имп» не читал Олексу Воропая.

8

Шинок нашелся сразу. Ошибиться мудрено: все хаты в два оконца, эта же – во все шесть. И крыльцо повыше, и коновязь вдоль улицы тянется, а у коновязи гривастые красавцы скучают, хозяев ждут.
Окошки светились. Клим ступил на крыльцо.
Почему именно в шинок, он и сам не знал. Не иначе вспомнились фильмы про лихих ковбоев. Куда приезжий первым делом заглядывает? Не к шерифу ведь! И вечер уже, если есть где народ, так здесь.
Клим осторожно открыл дверь. Изнутри пахнуло теплом и крепким духом чеснока.
– А поворотись-ка, сынку! Экий ты смешной! Где жюстокор покупал, не в городе ли Париже на ярмарке, что у Нового моста?
Огромный козарлюга, сам себя шире, чубатый и седо-усый, шагнул навстречу.
Что такое «жюстокор», Клим не знал. Оставалось одно – поздороваться:
– Вечер добрый всем!
Надо было бы еще и шапку снять, но таковой не захватил.
– И тебе добрый, немчин залетный! – Козарлюга без всякого стеснения оглядел гостя с ног до головы.
Еще трое, такие же чубатые, но с черными усами, подтянулись сзади. Климу вновь вспомнились ковбойские фильмы. Сейчас бить станут.
– Или горилки выпить решил в шинке православном? – грозно нахмурился седоусый. – Так и быть, нальем. Только уговор – стерпишь удар мой, не прошибешь дверь затылком, тогда и за стол сядешь.
Клим сглотнул, вспомнил секцию ушу, попытался сгруппироваться…
– Ну, бей!
Взлетел к потолку кулачище с пивную кружку. Замер. И ударил хохот, да такой, что шибки в окошках затряслись.
– Годен, годен, хлопче! – Седоусый опустил руку, повернулся к землякам. – А налейте-ка немчину!
Вот как? Клим понимал, что пришелец в японской куртке едва ли сойдет за своего. Но ведь говорил Химерный Профессор: не по одежде судили.
– Бей! – повторил он, голос повышая. – Только во всю силу, не то обижусь.
Стих смех, переглянусь чубатые.
– Ой, хлопче! – покачал головой седоусый. – Два раза бью, второй – когда домовину заколачиваю. Ну, будь по-твоему!
Вновь взлетел кулак, рухнула на Клима соломенная крыша.
Устоял…
– Горилки хлопцу не наливайте. Нечего! – распоряжался козарлюга. – Усы отрастит, тогда уж. Меду лучшего несите – того, которым мы панотца Никодима в прошлый Великдень в изумление ввергли.
В голове еще шумело, но думать было можно. Рука полезла в карман – зачерпнуть горсть чертова серебра, сунуть шинкарю…
Нет, не годится, чтобы горстью! Иначе надо. Профессор рассказывал…
– Погодите! – Клим не без труда встал, ударил ладонью по столешнице. – Я… Наверное, и в самом деле на немца похож. Только здешний я, из наших краев. Давно дома не был, а теперь… Теперь, кажется, вернулся. Хочу, чтобы все со мной за это выпили, да не просто – от души!
И стал вынимать монету за монетой, стол устилая. Аккуратно, словно пасьянс раскладывал. Красивые денежки – какая с орлом, какая со всадником.
– Хлопец-то наш! – сказали за спиной.
– И вправду, наш, – кивнул седоусый, на стол одобрительно глядя. – Давно не видел, чтобы казак так справно гулять собирался. Будем знакомы, хлопче. Гнат Недоскорый я, писарь сотенный.
Удивился гость, только ненадолго. Вспомнил, что писарь в те времена не одним перышком черкал. Правая рука сотника, того убьют – писарь в бой ведет.
– Клим. Будем знакомы, пан писарь.
Его ладонь утонула в огромной лапище козарлюги.

– Не зови паном, Климко! Свои мы тут. Дядько Гнат я.
– Вот, значит, какие твои дела, хлопче! – вздохнул дядько Гнат. – Не горюй, не к лицу казаку кручина. Руки-ноги на месте, удар мой держишь. А что в грамоте силен, в делах торговых, так и это не в убыток. Приедет пан сотник, с ним и решим. А пока – гуляй, казак. День всего, зато твой!

9

И загулял казак…

10

С чертом встретились там, где в контракте и указано, – возле мельницы. Странно было смотреть на рогатого без монитора. Мелок оказался – по плечо едва.
– Отдохнул? – Черт радостно оскалился. – Рекламаций нет?
– Нет! – честно признался Клим.
– Тогда давай дискету.
Откуда ни возьмись, в когтистых лапах появился ноутбук. Клим вздохнул, полез в карман, поглядел на красную надпись «Verbatim».
– Держи!
Черт открыл крышку, повозился, вставляя дискету.
– Сейчас! Эконом-пакет готов, отсчет пойдет с момента возвращения… А к Галине в сауну мы такого басаврюка направим!..
Они рассмеялись, и черт нажал на «Enter».
Ничего не случилось.

– Обмануть, обмануть хочешь!.. – злобно шипел рогатый, вертя в когтях дискету. – Нас не проведешь! Ты что, отформатировал ее? Испортил?
– Кровь, – невозмутимо напомнил Клим. – В случае малейшего нарушения контракт разрывается автоматически . Не уничтожать, не терять, не дополнять содержания. Правильно? Но ведь я пока еще здесь?
– Черт! – выругался черт.
– Итак. – Клим принялся загибать пальцы не хуже, чем нечистый – когти. – Возвращения моего ты обеспечить не смог. Раз! Твоего эконом-пакета я не получу. Два! С одним форсмажором ты еще можешь апеллировать в пекельный арбитраж, а с двумя как? Думаешь, я документы читать не умею?
– К самому Люциперу пойду, – неуверенно пробормотал рогатый. – Ты кровью расписывался, в контракте дата указана.
Захохотал Клим не хуже пана сотенного писаря.
– К Галине в сауну ты пойдешь, башка пустая! Какая дата? Через два с половиной века которая? Ой, спасите, ой, страшно мне, бедному!
– Не погуби! – взвыл нечистый.
– Катись в свое пекло, вражья морда! – со смаком выговорил казак Климко. – Да не просто катись, чума рогатая, а катись ты!..

11

– Гляди веселей, Климко! – подбодрил дядько Гнат, подталкивая того к двери. – Хоть и сам робею, признаться. Суров, суров пан сотник. Ну да Бог не выдаст!.. Иди!
Нечего делать! Толкнул Клим тяжелые двери, вошел в горницу, голову склонил.
– День добрый, пане сотнику!
– И тебе добрый, хлопче! Заходи!..
Поглядел Клим, глаза протер.
– Или не узнал? – засмеялся Химерный Профессор. – А я все думаю, когда ты к нам пожалуешь?

– Так ведь в контракте что записано было? – развел руками Клим. – Дискету не уничтожать, не терять и не дополнять содержания. Но про поменять  ничего не говорилось! Вот я ее и обменял у Мостового – на такую же. Ох и просился он, плакался даже. Где, мол, я «Verbatim» в этих краях найду? Нашел!
На сотниковом столе красовался чернильный прибор размером с добрый арбуз, рядом стояла зеленая скляница, закупоренная деревянной пробкой. Внутри ее корчился черт – скляница была ему явно мала.
– Терпи, терпи, вражья сила! – погрозил пальцем сотник Химерный. – Не то серебром угощу!.. Ну что, Клим, запишу тебя в сотню. Скоро в поход, а там видно будет. Другая здесь жизнь, не загадаешь далеко. Живут казаки от боя до боя, никогда не знаешь, с кем вечером танцевать придется: с дивчиной своей или с Чужой Молодицей.
Клим кивнул. Да, жизнь другая. Черт в склянице, Чужая Молодица за плечами…

А все-таки не зря!
Любов к отчизне дэ героить,
Там сыла вража не устоить,
Там грудь сыльниша од гармат…

– Знаете что, профессор? Давайте перед походом в наших Ольшанах осины вдоль улицы посадим. Красивое дерево!

Базар

Андрей Ивченко возвращался из Житомира, где навещал родственников жены. Багажник немолодой «Шкоды» был набит принудительными гостинцами – кисловатыми яблоками в полиэтиленовых кульках, луком, зеленью, «поричкой», бутылками самогона и литровыми банками с неизвестным темным содержимым. Андрей возвращался не то чтобы раздраженным (родственники жены всегда принимали его хорошо) и не то чтобы усталым (было всего три часа дня, а встал он сегодня поздно). Просто лежало на дне души смутное ощущение, что воскресный день, а с ним, пожалуй, и добрая часть жизни потрачены впустую.
Когда-то Андрей мечтал стать танцором, а стал инженером, но по профессии работать не смог и устроился менеджером в фирму, торгующую путевками. Отправляя людей в Эмираты, Египет и Чехию, сам он никогда нигде не бывал – если не считать, конечно, регулярных визитов в Житомир и пары еще студенческих поездок в Москву. В первый год замужества жена родила ему двойню, чем катастрофически подорвала финансовое положение молодой семьи; с тех пор Андрей работал без отпусков и выходных, и даже неделя в Карпатах представлялась бессовестной тратой времени.
Пацанам сейчас стукнуло по десять лет, и они учились в хорошей школе, а впереди маячил (Андрей думал об этом заранее) приличный институт для обоих. Жена преподавала в художественном лицее за жалкие деньги. «Хрущевка» с двумя смежными комнатами давно сделалась мала; таким образом, Андрей начинал каждый день заботой о хлебе насущном и засыпал с мыслями о семейном бюджете. Тем обиднее было, что жена Антонина считала мужа скучным, ограниченным человеком и ни о чем, кроме хозяйственных дел, давно не разговаривала. Тоня жила, как балованная школьница под крылом обеспеченного папы, – Андрей в сердцах не раз ей об этом говорил, но она только улыбалась в ответ. Вот и сегодня визиту к родственникам Антонина предпочла «девичник» с сауной в компании Лариски Богатюк и Лильки Малениной, еще институтских подружек. Сыновья с утра обретались у бабушки; Андрей с тоской думал о кухонном смесителе, который предстоит поменять во что бы то ни стало. И никаких больше планов на этот вечер нет, кроме смесителя на кухне и телевизора в тесной комнате, а завтра начнется новая рабочая неделя, и Андрей забудет, как его зовут, – до самой пятницы…
Раздумывая таким образом, он катил и катил по шоссе – и вдруг увидел рекламный щит, на который не обращал внимания раньше: «Сантехника по низким ценам. Обои. Мебель. Бижутерия. Сахар. Трикотаж». Ниже, над стилизованным изображением Мухи-Цокотухи, красовалась «Косметика от Гели Реф». Под щитом обнаружилась стоянка, на стоянке – несколько десятков машин, от «жигуля» до «БМВ». Дорога вела от стоянки направо; там начинался вещевой базарчик, и Андрей издали увидел, как поблескивают никелированные детали на обширных прилавках.
Он притормозил. Смеситель все равно предстояло покупать, а на таком вот придорожном развале цены, как правило, невысоки. Правда, и товар выставляется лежалый, но Андрей был мужик с характером и целиком полагался на свой немалый опыт.
Он запер «Шкоду», поставил ее на сигнализацию и, потрогав бумажник во внутреннем кармане пиджака, двинулся по узкой бетонной дорожке к базару.
Продавцы сантехники лузгали семечки, потягивали пиво из бутылок и предлагали за смешную цену весьма разнородный товар – большая часть этих гаек, головок и шлангов годилась только на помойку, но попадались среди них добротные изделия. Андрей скоро увлекся, бродя между рядами, прицениваясь и рассматривая товар. Выбрал смеситель, полез за деньгами – но в последний момент разглядел микроскопическую трещинку и не купил.
За развалами с сантехникой тянулись прилавки с бижутерией, а глубже, под натянутым над головами полиэтиленом, маячил обещанный рекламой «трикотаж». Андрей, относившийся к рынкам без фанатизма, но и без брезгливости, решил осмотреть базар целиком – авось попадется хорошая недорогая вещь, джемпер, к примеру, или рубашка. Перед прилавком с детскими джинсами он простоял минут двадцать – хотел купить сыновьям по паре штанов. Продавщица старалась вовсю, ворошила ради него клетчатые тюки с товаром, но тщетно: не было подходящего размера, а если был, то неудачная модель, а если удачная, то слишком светлая ткань или девчоночий узорчик…
Поблагодарив тем не менее расстроенную продавщицу, Андрей неторопливо двинулся дальше.
Чем глубже погружался он в базар, тем меньше вокруг попадалось покупателей. Полиэтиленовые полотнища, защищавшие товар от дождя, тихонько шелестели на ветру – в некоторых местах приходилось наклонять голову, так низко провисал «потолок». Базар был многоярусный, как джунгли: прямо под ногами, на листах оберточного картона, стояла обувь, лежали пластиковые заколки и школьные тетрадки. На прилавках располагались колготки и носки, и снова обувь, пиратские видеодиски, зонты и посуда. На стойках, на вешалках, а иногда прямо над головой висели свитера и юбки, брюки, пиджаки и платья. Все они казались либо очень велики, либо малы; приторно-розовые, ядовито-зеленые, мышино-серых и черно-бурых расцветок. Оглядываясь вокруг, Андрей удивлялся: неужели находятся покупатели на такое убожество? Иногда он снисходил до того, чтобы пощупать свисающий сверху рукав, и безошибочно определял: синтетика…
Впрочем, ажиотажным спросом здешний товар и не пользовался.
Очень скоро Андрей обнаружил, что, пробираясь среди прилавков, среди стоек, среди стен уродливой одежды под низко натянутым полиэтиленом, он остался единственным покупателем в этой части базара. Продавцы, которым полагалось бы зазывать клиента, поглядывали с вялым интересом – будто им не было дела до залежавшегося на прилавках барахла, будто они наперед знали, что Андрей ничего не купит.
«Как они не прогорают? Явно ведь в убыток торчат…»
Проход между прилавками сделался таким узким, что, когда навстречу вывернула из-за угла бабушка с полной термосов тележкой, Андрею пришлось боком влезть в щель между двумя стойками, чтобы разминуться с ней.
– Чай, кофе? – спросила бабушка. – Пирожки с мясом, с картошкой, с рисом? Пицца?
Андрей понял, что хочет пить и, пожалуй, проголодался. Он взял у бабушки чай и пирожок; женщина, торговавшая сумками из искусственной кожи, взяла себе растворимый кофе и кусочек так называемой пиццы. Старушка с тележкой укатила дальше. Жуя, морщась и дуя на чай в пластиковом стаканчике, Андрей подумал, что пора уходить.
– Как тут к выходу пройти? – спросил он у женщины, торговавшей сумками.
– К какому? – охотно отозвалась она. – К шоссе или к электричке?
– К шоссе… там, где рекламный щит.
– Туда, – женщина махнула рукой. – Пройдите вдоль двадцать пятого ряда, у сто первого места сверните налево, дойдете до туалета и там можете еще спросить.
– Спасибо, – сказал Андрей.
Он двинулся вдоль прилавков в обратном направлении – шел не торопясь, по дороге купил носки себе и спортивные штаны пацанам. Минут через двадцать добрался наконец до туалета – солидного кирпичного здания с двумя входами. Перед зданием восседала кассирша в переднике. Помимо таблички «50 коп.» и тарелочки для денег, на прилавке перед ней помещались отрывные календари «Для хозяек», «Для садоводов», «Для физкультурников», а также пластмассовые градусники всех размеров и цветов.
– Платно, – сказала кассирша.
– Я хотел спросить, где тут выход. – Андрей огляделся. Даже у стен туалета стояли торгующие – кто с батарейками, кто с носовыми платками, кто с растворимым кофе в банках. Обнаружилась одна-единственная покупательница – дамочка задумчиво вертела в руках невообразимо пошлый розовый бант на резинке.
– Туда, – кассирша махнула рукой.
Андрей прошел мимо прилавков и мимо задумчивой дамочки. Из дверей туалета на него пахнуло сдержанной вонью. Узкие ходы тянулись, сворачивали, пересекались с другими. Шелестело, потрескивало, ветер то поднимал полиэтиленовый полог, то бросал его. Андрей устал.
– Этот базар кончится когда-нибудь? – сердито обратился он к старику, торгующему деревянными ложками. – Уже полчаса пытаюсь выйти!
– Иди прямо, – старик неопределенно махнул рукой. – Туда… к электричке.
– Мне на шоссе надо!
– На шоссе – в другую сторону…
– Блин, – сказал огорченный Андрей. – И смеситель не купил, и два часа времени убил. Удалось воскресенье, нечего сказать!
Он вытащил мобильник, чтобы позвонить жене и попросить забрать мальчишек у тещи, но телефон, как назло, разрядился. От огорчения захотелось в туалет. Еще сорок минут обратного пути – и он удостоился сомнительного удовольствия положить в тарелочку кассирши пятьдесят копеек.
– Бумагу брать будете? – неделикатно спросила кассирша.
Андрей взял – не потому, что нуждался, а потому, что заплачено.
Туалет, против ожидания, оказался не таким уж грязным. Андрей вымыл руки кусочком хозяйственного мыла, плававшим в мутной лужице на краю умывальника, и снова вышел под небо, вернее, под пузырящийся от ветра полиэтилен. Посмотрел на часы и ужаснулся: Тоня давно вернулась с «девичника», позвонила родителям в Житомир и узнала, что муж выехал утром. Мобильник его не отвечает…
– Здесь где-то есть телефон? – спросил Андрей у кассирши.
Та пожала плечами:
– Не…
– До которого часа рынок работает?
Обычно, как он знал, торговцы начинали собираться в шестом часу, а если покупателей было мало, то и раньше.
Кассирша снова пожала плечами, посмотрев на Андрея с величайшим сомнением.
– А пока люди есть… работает.
– Людей нет совершенно. Не вижу, чтобы что-то покупали.
Кассирша пожала плечами в третий раз, и Андрей, отстав от нее, обернулся к продавщице кепок и беретов:
– Мне надо выбраться отсюда срочно, к стоянке, к шоссе. Не подскажете, как лучше пройти?
– По сорок пятому ряду, – сказала женщина, приглаживая черную кепку специальной щеткой для ворса. – От хот-догов свернете направо.

* * *

– Парень, хочешь, я тебе дам пятерку, чтобы ты меня отсюда вывел?
Мальчишка лет четырнадцати, торгующий кроссовками, с сожалением покачал головой:
– Не на кого товар оставить.
– Дам десятку. Попроси, пусть соседи присмотрят.
– Нет, – мальчишка вздохнул. – Нельзя. А вы идите прямо, от двести пятого места – налево, и потом еще налево, и выйдете прямо на шоссе…
Андрей скрежетнул зубами. Он чувствовал себя круглым идиотом – заблудиться на рынке! И блудить, как дурак, четыре часа подряд!
Часы показывали восемь. Тем не менее торговцы не спешили собираться. Они по-прежнему лузгали семечки, разгадывали кроссворды, переговаривались, иногда предлагали примерить туфли или выбрать футболку. Сквозь разрывы в грязном полиэтилене выглядывало небо – дни в июле длинные, но не бесконечные, скоро начнет темнеть…
За приступом раздражения пришла апатия. Андрей купил хот-дог, присел на складной стульчик для примерки обуви и успокоился. В конце концов базар опустеет, сделается прозрачным, как лес в ноябре, и тогда легко будет найти выход. Надо же, понатягивали веревок, понавешали тряпья, устроили лабиринты – немудрено, что у них так вяло идет торговля…
Прошел скудный дождик. Тихонько простучал по полотнищам.
Антонине, подумал Андрей, пойдет на пользу легкая встряска. Жена привыкла, что вот он, безотказный, дом-работа, гараж-хозяйство, всегда под боком, всегда тянет свой воз… Пусть представит хоть на минуту, что с ним что-то случилось. Что он пошел налево, в конце концов. Может ведь Андрей, видный молодой мужчина, раз в жизни пойти налево?
Эта мысль развеселила его. Он ел хот-дог, запивая минеральной водой из пластмассового горлышка бутылки, и улыбался.

* * *

Стемнело. На прилавках зажглись где свечки, где электрические лампочки. Тусклые пятна света лежали на горах белья, на рулонах туалетной бумаги, на полированных тушках сувенирных карандашей «Донбасс», невесть каким образом затесавшихся среди стирального порошка и губок для обуви.
Ни один продавец не потрудился собрать товар, никто не думал уходить домой. Андрей, едва волоча ноги, брел по узкому проходу под нависающим полиэтиленом, и ему казалось, что он спит.
Этого не может быть, говорил разум. Этого не может быть. Он часами шел и шел, никуда не сворачивая, и, если рынок не протянулся на многие километры, он давно должен был выйти… ну, не на шоссе… но хотя бы к забору, к лесу, куда-нибудь, где нет рваного тента над головой, где не свисают отовсюду свитера и плащи…
Но день закончился, а кошмар продолжался. Рынок жил своей жизнью; покупателей по-прежнему не было, а продавцы не выказывали ни малейшего нетерпения. Андрей пытался с ними заговаривать; они вели себя совершенно естественно для людей, к которым пристает с дикими вопросами странный человек с безумными глазами. Все, к кому он обращался, спешили от него отвязаться, иногда холодно, иногда откровенно грубо. Вид денег, которые Андрей вытащил из кармана и пытался предложить кому угодно в обмен на спасение, пугал и отвращал их еще больше: вероятно, они думали, что он пьян или «под кайфом»…
Это сон, думал Андрей и щипал себя за руку. Запястье покрылось синяками, но безумие не прекращалось. Шаг за шагом по узкому проходу между прилавков – он брел, как механическая игрушка с подсевшими батарейками, и взгляд безумно скользил по тапкам, лифчикам, курткам, джинсам, спортивным штанам и мыльницам, по равнодушным лицам продавцов, ни капельки не удивленным повседневным лицам…
– Скоро полночь, – сказали за спиной.
Фраза, произнесенная невпопад, заставила вздрогнуть. Это были первые необыденные слова, услышанные на базаре. Андрей обернулся. Продавец купальников смотрел ему в глаза – не так, как смотрели прошлые продавцы. Не ожидая вопроса о цене, не удивляясь сумасшедшим просьбам вывести с рынка за любую сумму в твердой валюте…
Ногой продавец купальников отодвинул ящик, закрывающий вход за прилавок. Повторного предложения Андрей дожидаться не стал – вошел сразу.
– Садись.
Андрей сел на низкий, покрытый старым ватником табурет. Рядом висела, чуть колеблясь от ночного ветра, серая простыня – ею, по идее, отгораживались от посторонних глаз дамочки, вздумавшие примерить купальник прямо на рынке.
– После полуночи нельзя быть по ту сторону прилавка, – сказал продавец.
– Почему?
Продавец улыбнулся, поправил ряд бирюзовых плавок, казавшихся грязно-синими при свете маленькой керосиновой лампы.
– Ты новичок?
– Я заблудился, – шепотом признался Андрей.
Продавец кивнул. Над головой его покачивался пластиковый женский торс.
– Место человека – за прилавком. Во всяком случае, после полуночи.
Сделалось тихо. На грани слышимости шелестел полиэтилен. Мигала елочная гирлянда под навесом напротив.
– Почему? – снова спросил Андрей, потому что не нашелся, что еще спросить.
– Каждый из нас, – сказал продавец рассеянно, – в своем праве. Мы вправе продавать и быть проданными… А также покупать и быть купленными.
Андрей молчал.
Длинные часы, проведенные в поисках выхода, кое-чему его научили. Возможно, продавец шутит, разыгрывает, а возможно, он сумасшедший. В любом случае продавец купальников казался самым вменяемым человеком на целом базаре. Он, по крайней мере, не делал вид, будто ничего не происходит.
– Уже скоро. У Николая, который китайским барахлом торгует, в полночь будильники пищат. Вот как пропищат – тогда сам увидишь… А пока угощайся.
Он положил на колени Андрею яблоко, маленькое и зеленоватое, белый налив.
Андрей откусил не глядя. Бездумно выплюнул червяка. Откусил снова.
Продавец вздохнул:
– Как в девяносто пятом вышел на точку, так и стою. Не отпускает.
– Кто не отпускает?
Продавец посмотрел на него с сочувствием.
– Меня уже два раза покупали. Третьего, может, и не переживу…
– Кто покупал?!
– Они, – сказал продавец с невыразимым отвращением. – Первый раз… Я, может, и успел бы вырваться, но только сразу… купили. В первую ночь… точно так же.
Рядом, за стеной разноцветных купальников, запищал будильник. Ненавистный любому спящему звук моментально разросся, подхваченный многими механическими голосами. Будильники голосили хором секунд тридцать, потом один за другим стихли.
– Ну вот, – сказал продавец.
Огонек в керосиновой лампе вспыхнул ярче.
Минуту-другую сидели молча. Андрей ждал, что продавец рассмеется и скажет, что шутка удалась. И что пора собирать сумки – рынок наконец-то закрывается. Ждал, что продавец заговорит, но тот молчал, и тишина становилась все напряженнее. Андрей открыл рот, чтобы самому прервать молчание, – но в этот момент на него лег физически ощутимый, очень тяжелый взгляд.
Он замер с открытым ртом.
Из-за соседнего прилавка, из-за костюмов и пиджаков выдвинулась темная, неясная, безликая фигура. Огонек керосиновой лампы задрожал; черная тень скользнула дальше, по направлению к торговцу китайским ширпотребом. Андрей часто задышал, избавившись от взгляда, но из другого прохода, из-под бледно мигающей елочной гирлянды, выползла еще одна тень, на этот раз высокая и угловатая.
Андрею померещилось нездоровое, бледное, под толстым слоем грима женское лицо.
– Кто это?!
– Они. – Продавец закурил, загасил спичку, бросил под ноги. – Ночные покупатели…
– Люди?
– Ты молись, чтобы тебя не купили. Понимаешь… На этом базаре только днем люди продают вещи. А ночью – ночью вещи продают людей.
– Что?!
Прошли еще две тени – побольше и поменьше. Андрей чувствовал, как неотвратимо притягивает их внимание. Следующая тень остановилась перед прилавком и стояла минуты три – Андрей сидел, вжавшись спиной в мягкий баул с купальниками. По вискам текли струйки пота.
– Я сошел с ума? – беспомощно спросил он продавца купальников, когда настойчивая тень наконец удалилась.
– Может быть. – Продавец отхлебнул «Спрайта» из пластиковой бутылки. Нервно вытер губы.
– Какие же это вещи?!
– Разные. Дорогие, дешевые… А купят тебя. Присматриваются, прицениваются… До первых петухов непременно купят.
– Нет! – сказал Андрей, борясь с приступом паники. – Я же не… я ухожу!
И ломанулся к выходу из-за прилавка. Но там стояла очередная тень – высокая и угловатая. Пожалуй, она бывала здесь раньше, она смотрела на Андрея – он чувствовал взгляд, – как смотрит женщина на хорошую, нужную, но очень дорогую вещь…
– Спаси меня. – Андрей схватился за место на груди, где полагается быть нательному кресту. Рука поймала пуговицу рубашки. Креста Андрей не носил никогда, он лежал сейчас дома, в комоде, в старом бумажнике.
– Курить будешь?
– Спаси меня! – взмолился Андрей. – Я вырвусь… приведу сюда… ментов… УБОП… они этот рынок накроют… снесут…
Продавец горько усмехнулся. Покачал головой:
– Нет… На вещи нет управы. А спасти тебя… Вряд ли. Только…
Он замолчал. Взял длинную палку с крюком на конце, снял женский торс, покачивающийся на веревке, деловито примерил на него уродливый пестрый бюстгальтер.
– Что «только»? – выкрикнул Андрей.
Продавец обернулся. У него было очень немолодое, усталое, безнадежное лицо.
– Вещь тебя может спасти. Если у тебя есть… или была… своя вещь. Своя, в смысле – родная. Дорогая тебе. Если найдешь, вспомнишь… она тебя может вывести. Только она. Я тоже… я тогда не успел. Думал всю жизнь – чай, не баба, за вещи держаться… Вот и не вывел меня никто. Вот и купили. Стою…
И продавец снова взялся натягивать купальник на манекен. Андрей смотрел, как ловко и бесстыдно он управляется с женскими трусами. В голове было пусто-пусто. Он тоже не баба. Что такое для мужчины вещь? Машина… Мотоцикл… Яхта… Мотоцикла у него не было отродясь. Мечтал в мальчишестве, но потом бросил. Машина – старая «Шкода» – была объектом не любви, но постоянного раздражения. При слове «яхта» его охватил нервный смех.
Дорогая тебе вещь…
– Талисман! – крикнул Андрей. – У меня в школе билетик был… на троллейбус!.. Я его хранил… Да что я говорю! Кольцо!
И он вскинул правую руку, на которой блеснуло желтым обручальное кольцо.
– Талисман – это не вещь, – сказал продавец, не отрываясь от своего занятия. – Вещь ты покупаешь. Не знак. Не символ. То, что ты используешь и потом выбрасываешь. Да и подумай по чести: много хорошего у тебя связано с этим кольцом?
Андрей смотрел на свою руку. Они с Тоней прожили год в гражданском браке, прежде чем решили, что «подходят друг другу». Обряд в ЗАГСе оказался затянутым и ненатуральным, Андрею все казалось, что это театр…
Перед прилавком снова остановилась тень – очень большая. Она закрывала собой весь базар; огни гирлянды напротив сделались совсем тусклыми. Керосиновая лампа едва мерцала.
– Нет! – закричал Андрей.
Тень задержалась еще на несколько секунд, потом отодвинулась, но не ушла совсем. Встала на углу, будто раздумывая.
– Охо-хо, – еле слышно пробормотал продавец купальников. – Да ведь это…
– Что?!
– Как тебя зовут?
– Андрей…
– Думай, Андрей. Вспоминай. Обжитые вещи не уходят насовсем. А любимые вещи – тем более. Ты видишь их на старых фотографиях. Ты вспоминаешь их, когда вспоминаешь себя. Лучшие минуты… Думай. Иначе тебя купит этот жлобский мебельный гарнитур… До Страшного Суда будешь стоять, продавать кресла. Вспоминай…
Андрей лихорадочно ощупал себя. Летний пиджак – купили вместе с женой на выставке-ярмарке прошлой осенью. Со скидкой. Туфли – из приличного фирменного магазина. Не очень удобные, после долгой ходьбы ноги болят отчаянно… вот как сейчас. Рубашка. Пояс. Простые вещи. Равнодушные вещи. Могли быть эти, могли быть другие…
Если бы он купил себе ту флягу для коньяка, плоскую, к которой много раз приглядывался в сувенирном магазине! Он, пожалуй, полюбил бы эту вещь. И в конце рабочего дня…
Не то!
Мысли путались; тень, которую продавец купальников назвал «жлобским мебельным гарнитуром», смотрела на него. У тени было лицо – круглое, темно-синее, с глазами навыкате. С очень внимательными, холодными, оценивающими глазами.
Нож. Он вспомнил, что подарил себе перочинный нож на прошлый день рождения. Подарил руками жены; та спросила – что купить, он и показал тот ножик. Нож оказался слишком большим, плохо лежал в кармане. И скоро затупился. Подвела хваленая немецкая сталь…
Иногда по дороге с работы он останавливался перед какой-нибудь витриной в центре. На секунду; глядя на вещи за стеклом, понимал, что они ему не по карману, и это портило настроение. Тогда он ненавидел эти чужие вещи – за то, что не умеет быть от них независимым, за то, что они выставлены здесь, в витрине, вызывающе красивые и дорогие, как часть прекрасной жизни, которой Андрей не заслужил – ни для себя, ни для детей…
Не то! Любимая вещь должна принадлежать ему. И вызывать симпатию, а не раздражение…
Закрыв глаза и сжав ладонями голову, он стал вспоминать все мало-мальски значимые вещи, которые окружали его с рождения. Старый платяной шкаф в маленькой комнате, где они жили с родителями. Андрей ненавидел этот шкаф – скрипучий, неудобный. Восьмилетний мальчик мог дотянуться только до двух нижних полок. Треснувшее зеркало на внутренней поверхности дверцы отражало все в искаженном, мрачно-перекошенном виде. А главное – этот шкаф часто фигурировал в его ночных кошмарах. Загромождал всю комнату, падал на Андрея, душил…
Костюм, который ему с большой помпой купили на выпускной вечер. Андрей тогда еле дожил до утра – пиджак сковывал движения, брюки треснули в самом неприличном месте, и он ни о чем другом не думал – только бы скрыть дыру! Тем временем одноклассники тайком напились и вели себя как свиньи…
Не то.
Ваза, которую он подарил маме на первую зарплату. Мама была счастлива… Либо притворялась счастливой. Хрустальная ваза; теперь таким тусклым, вышедшим из моды хрусталем забиты все чуланы и кладовые…
Неужели за всю жизнь у него не было ни одной любимой вещи?!
Были неплохие, удобные, практичные, фирменные, дорогие… Были носки и рубашки, которые покупала жена. Мебель, в которой он ничего не понимал. Шариковые ручки, которые все время терялись. Сантехника, плитка, ковролин – неужели у кого-то язык повернется сказать, что он все это любил ?!
Спиннинг? Но у него не оставалось времени на рыбалку. Часы? Они все время напоминали: опаздываешь! день прошел! на вечер гора работы…
Неужели в его жизни вообще не было ничего значимого?
Жена? Антонина дарила ему полезные вещи – по его выбору, за его же деньги. Можно ли сказать, что жена никогда его не любила? Вздор, все знают, что любовь не имеет ничего общего с пошлыми шмотками – одеждой, обувью, полотенцами… Сыновья? Они рисовали ему машинки на день рождения и дедов-морозов на Новый год. Что же, и дети его не любили? Только потому, что у них не было денег, чтобы купить ему Вещь?
В последний раз он подарил им дорожные шахматы. Антонина твердила, что правильнее было бы купить роликовые коньки. Только переломов им не хватало! Жена инфантильна, непростительно ребячлива, привыкла жить за ним, как за каменной…
Он вдруг понял, что никогда ее больше не увидит. В этом осознании не было истерики: оно было простое и почти естественное – здесь, на темном базаре, в свете керосиновой лампы и мерцающей гирлянды над прилавком напротив. Под взглядом бесформенной тени с сине-черным неподвижным лицом…
Право продавать и быть проданным.
Право покупать и быть купленным.
Он вспомнил летний день. Тогда на его руке еще не было кольца. Они с Тоней гуляли вместе, едва ли не в первый раз. Ели мороженое. И забрели на такой же рынок… Нет. На обыкновенный вещевой рынок, возле стадиона «Звезда». Собирался дождик. И Тоня сказала, что у него нет летней куртки. И они пошли вдоль рядов, и Тоня смотрела на него…
Кажется, больше она никогда так на него не смотрела.
Он примерил одну куртку и другую… А Тоня критически оглядывала его и говорила, что он достоин лучшего. И когда наконец они совсем разуверились в возможностях вещевых базаров, им подвернулась женщина лет пятидесяти… рыжая с проседью… И у нее над прилавком висела вот эта куртка.
Черная. Мягкая.
Андрей надел куртку, и Тоня его обняла. И рыжая женщина улыбалась, глядя на молодых людей.
Они купили куртку – кажется, женщина сбавила им десятку. На куртке была застежка-»молния», и на каретке висел брелок из нержавейки – вроде как рыцарский герб. Они обнимались весь день. И куртка с тех пор пахла Тоней. Ее кожей, ее духами. Даже когда куртку стирали или забирали из химчистки – она все равно пахла тем днем, летним дождиком, Тониной влюбленностью…
Андрей содрогнулся и поднял голову. Черная тень, будто решавшая его судьбу под гирляндой напротив, шагнула вперед, заняла собой все пространство перед прилавком с купальниками. Андрей увидел, как в страшном сне, круглое лицо с холодными глазами навыкате.
– Все, – еле слышно сказал продавец. – По твою душу. И надолго. Такую мебель сейчас…
В этот момент наперерез круглоголовому метнулась маленькая, подрагивающая, невзрачная тень. Замерла между Андреем и его скорой судьбой.
Подняла неуверенную руку.
Там, где у человека находится кисть, у тени была зажата металлическая вещица. Брелок из нержавейки – потускневший, но все еще разборчивый: какая-то птица… Цветок… Щит…
– Иди, – еле слышно сказал продавец купальников. – Вспомнил-таки… Иди, и удачи тебе… Удачи…
Андрей, пошатываясь, выбрался из-за прилавка.
Вокруг был чужой мир – настолько чужой, что даже космический холод каких-нибудь марсианских пещер в сравнении с ним показался бы уютным. Маленькая тень стояла, покачивая металлической подвеской, как свечой. Дождавшись, когда Андрей подойдет, она повернулась и двинулась вдоль ряда – среди черных теней. Среди неверных огоньков. Среди бредового мира, в который Андрей отказался бы верить – если бы не суровая необходимость.
И Андрей двинулся следом.
…Курточка была совсем легкая – сколько-нибудь серьезный дождь пробивал ее навылет. Она не умела выдерживать сильный ветер; зато в кармане однажды раскрошилась Тонькина пудра… Почему-то ей некуда было положить пудреницу… И Андрей предложил свой карман… А пудреница возьми и тресни…
С тех пор монеты, которые Андрей ссыпал в карман, оказывались покрыты тонким слоем пудры.
Маленькая тень шла впереди. Несла перед собой брелок из нержавейки, как факел. Как верительную грамоту. И большие тени расступались, давая дорогу.
…Что случилось потом? Она потерлась. Лоснились локти, карманы в сотый раз прорвались и уже не подлежали починке. Полгода курточка праздно висела в шкафу… а дальше Антонина, безжалостная к хламу, вынесла ее к мусорным бакам.
Почему жена никогда не советуется с Андреем? Даже в делах, которые явно его касаются?!
Маленькая тень запнулась. Замедлила шаг. Опустила руку с зажатым брелоком. Оглянулась на Андрея; он не видел ее лица, только угадывал. Лицо подростка, девушки, а может, и мальчика. Очень короткие волосы и узкий подбородок мешали точно определить…
Вокруг сомкнулись тяжелые взгляды. Нахлынул страх…
Они гуляли с сыновьями, Игорь был у Тони в «кенгурушке», а Костя – у Андрея. Чешские клеенчатые трусики попались с браком, или другая техническая неприятность, – но куртка оказалась мокрой насквозь. Костик смотрел на отца круглыми голубыми глазами, нерешительно улыбался, а водопад тем временем пробивался сквозь «кенгурушку», а Андрей хохотал, и в смехе его не было ни капли притворства – в тот момент он гордился сыном, как если бы тот полетел в космос…
Брелок из нержавейки дрогнул – и поднялся снова.
Маленькая тень шла от ряда к ряду, темные силуэты расступались перед ней, и следом шел Андрей. Шелест полиэтилена над головой становился громче. Сквозь обычные базарные звуки – шорохи, голоса, бормотание радио, позвякивание, потрескивание – вдруг прорвался шум мотора, как если бы машина прошла совсем рядом.
Андрей увидел выход.
Он видел его столько раз – в бредовых видениях. В мечтах.
Он рванулся и побежал, ничего вокруг не замечая, и через несколько секунд вылетел на бетонированную площадку под рекламным щитом: «Сантехника по низким ценам. Обои. Мебель. Бижутерия. Сахар. Трикотаж».
Сонный парковщик сидел на складной скамеечке. Накидка с полосами-отражателями мерцала в свете проносящихся мимо фар.
– Ну вы долго, – сказал парковщик с осуждением.
Андрей оглянулся.
Пустые прилавки. Веревки покачиваются на ветру, как мертвые лианы. Шелестит полиэтилен; крохотный базарчик пуст. Сквозь него видно отдаленный лес – и огни проходящей электрички…
– Который час? – хрипло спросил Андрей.

* * *

– Господи! Где ты был?! Где ты был, я уже не знаю, куда мне бежать, что делать…
– Здравствуй, Тоня. Я вернулся.

Спасатели

И пожалел седого малыша
Симург, царь птиц, великая душа…
Фирдоуси, «Шах-наме»

Сегодня мы опять идем спасать мир. Мы – это Ленка, Жорик, Вась-Вась (который вообще-то Алпамыс, но «Вась-Вась» ему очень подходит) и я, Дум-Дум. По документам меня зовут Сергеем. А Дум-Дум – кличка. Я оружие люблю. Убивать не люблю, а оружие люблю. Пули такие есть, «дум-дум». Вот меня в их честь и прозвали.
Будем проникать в секретный институт. Надо добыть там один диск. А информацию на винчестере они стерли сами. Боятся, что украдут. Это облегчает нашу задачу. На диске записана очень опасная штука. Хорошо, что диск у них один, а тот, кто опасную штуку придумал, вчера умер от старости. Так нам передали. За институтом мы следим уже неделю. Надо бы еще пару дней, но завтра диск увезут. Далеко. Приходится спешить. Это плохо. Спешка – это всегда плохо. Если спешишь, что-нибудь обязательно пойдет не так. Я смотрю, как Вась-Вась дожевывает свой хот-дог. Последний кусок он глотает смешно: кадык дергается лягушкой.
– Пошли, – говорит Вась-Вась, утирая губы ладонью.
Здание института – самая обычная шестиэтажка. Похожа на общежитие. Только вывеска другая. Странно: когда я на нее смотрю, я все понимаю, что там написано. А стоит отвести взгляд – и ничего не помню. Один номер помню.
Двадцать три.
Институт такой секретный, что на входе даже охраны нет. Дядька-вахтер, и все. Сейчас обеденный перерыв, народ снует туда-сюда, и мы смешиваемся с толпой. Проходя мимо вахтера, Вась-Вась солидно кивает ему, как старому знакомому. И смотрит на часы, будто торопится. Вась-Вась умный. У него такой метод. Смотришь на часы, хмуришься, и вахтер думает, что ты свой. Что опаздываешь к директору. Или еще куда. Вась-Вась у нас самый старший, ему тридцать семь. Поэтому он идет впереди. Хотя на самом деле главного у нас нет. Каждый знает свое дело. У каждого – специализация . А вместе мы – команда. Вроде пальцев на руке: каждый сам по себе, а если сжать – кулак получится. Таким кулаком можно ого-го как врезать!
Сейчас нам вверх по лестнице и направо. Вась-Вась заранее рассказал. Он тут никогда раньше не был, как и мы все. Но Вась-Вась – видун . Может сквозь стенку видеть. Не всегда, правда. В воскресенье не может. И по средам, с десяти утра до двенадцати.
Ступеньки. Длинный коридор с дверями. Идти надо быстро, но не бежать. Чтобы не привлекать внимания. В конце коридора будет железная дверь. Она заперта. Жорик ее взломает. Он что хочешь взломает. Хоть дверь, хоть пароль в компьютере. Потому что Жорик – взломщик . У него есть маленькая блестящая отмычка. Щелк! Готово. Это старая раздевалка для рабочих. Зачем в секретном институте рабочие, я не знаю. Наверное, поэтому раздевалка заперта и тут никого нет, одни шкафчики. Здесь мы будем ждать. Не люблю ждать, но ничего не поделаешь. В институт можно попасть в обеденный перерыв. А в подземные этажи – вечером, когда сменяется охрана. Там, на подземных этажах, охраны много. Это только на входе один вахтер, чтоб никто не догадался. Наверное, те, кто здесь работает, тоже не все знают, чем они занимаются. И мы бы не догадались. Нам Симург сказал. Симург дает нам задания. Я вижу его у себя в голове и могу с ним разговаривать.
Я – связник .
Выслушав Симурга, я рассказываю задание остальным. И мы отправляемся спасать мир. Нам это нравится. Потому что мы – Спасатели. «Чип и Дейл спешат на помощь!» – смеется Ленка. Ведь нас как раз четверо. Вась-Вась – это, конечно, Роки. Он тоже большой, толстый и все время жует бутерброды. Ленка, понятно, Гаечка. А мы с Жориком – Чип и Дейл. Вот только кто из нас Чип, а кто Дейл, я никак не пойму. Я и в мультике их все время путаю.
Ленка из нас самая маленькая. Ей двадцать три года. «Двадцать три с половиной!» – любит уточнять Ленка. А выглядит на восемнадцать. Или на пятнадцать, если захочет. Жорику четвертак . Я смотрю на него чуть-чуть свысока, потому что мне тридцать один. Жорик – Ленкин жених. Уже давно. Года два, наверное. Не знаю, почему они никак не поженятся. Мне, между прочим, Ленка тоже нравится. Я с ней целовался. Три раза. Думал, после будет стыдно, а стыдно не было. Ни капельки! Наоборот, было хорошо. Жорик знает, но не сердится. Ему тоже другие девушки нравятся. Иногда.
Ждать нам долго. Я усаживаюсь на скамейку, прислоняюсь к железному шкафчику для одежды и засыпаю.

Дракон застрял. Здесь пещера слишком узкая, ему не пролезть. Одна шея с головой торчит из прохода. Пасть дымится, глаза отливают багровым блеском в свете фонаря. Красиво! «Скорее! – кричит Ленка. – Надо расширить проход!» Она права: лишь дракон может справиться с Черным Колебателем. Я уже слышу, как он топает внизу, приближаясь. Где-то рядом должна быть каморка со старым шахтерским инструментом. Симург говорил, когда давал задание… Вот она! Вась-Вась с Жориком шли позади дракона, и теперь им до нас не добраться. Двумя кирками мы с Ленкой отчаянно долбим стену. Ленка – она только с виду хрупкая. Если надо, работает как заведенная. Не всякий мужик так сумеет. Камень мягкий, слоистый, отлетает целыми пластами. Проход расширяется на глазах. «Быстрее!» – торопит дракон, фыркая дымом. Пот катится с нас градом, от каменной крошки першит в горле, слезятся глаза. «Ай!» Словно тысяча рыболовных крючков впивается мне в задницу! С криком роняю кирку себе на ногу. Пещерный крысобраз! Пускай это всего лишь детеныш… В следующий миг с грохотом обваливается огромный кусок стены. Походя отшвырнув крысобраза, дракон устремляется вперед, в глубину громадного зала. Словно в пасть чудовища с клыками-сталактитами. Детеныш крысобраза отчаянно визжит где-то в углу. Он насмерть обижен. Из прохода выскакивают Вась-Вась с Жориком, светят фонарями. В лучах возникает большущая черная фигура. Я сбиваю Ленку с ног, падаю сверху, закрываю… 

– Пора.
Я всегда просыпаюсь мгновенно. Жорик трет глаза кулаками, а я уже проверяю снаряжение. Сначала – одежда. Отлепить от футболки рисунок-самоклейку и надпись. Надеть поверх синюю куртку, извлеченную из сумки. Очень похоже на одежду здешних техников. Вась-Вась видел. Теперь – оружие. Пистолеты у нас особенные. С такими даже если полиция остановит, ничего нам не будет. Во-первых, Вась-Вась может сделать так, чтобы пистолеты никто не увидел. Гипноз. Я тоже так могу, но не всегда получается. А во-вторых, пистолеты на вид – как игрушки. Пластмассовые. Нажмешь на курок – из дула брызнет струйка воды. Ребенку купил, в подарок. Но если знать, где фиксатор… и снять верхнюю накладку с баллончиком для воды…
Крутое оружие. Мне нравится.
– Готовность – одна минута.
Вась-Вась смотрит на часы. Беззвучно шевелит губами. Должно быть, считает.
– Пошли!
Спускаемся по другой лестнице. Один пролет, второй, третий. На стене – электрический щит. Жорик снимает крышку, вырывает какие-то провода. Свет на лестнице гаснет. Проходит минуты две. Внизу лязгает дверь, слышны голоса. «Опять фазу выбило! Схожу за электриками…» Удаляясь, голос ругается. Очень плохо ругается. Я понимаю, что это значит, но повторять стыдно.
– Включить фонари! – шепчет в темноте Вась-Вась. Три луча света рвут темноту, и она спешит удрать вниз, вниз… Нам туда. Ленка фонарик не включает. Она идет позади меня и сопит. Ленка всегда сопит, когда злая или сосредоточенная.
Навстречу громко топают шаги.
– А, вы уже… Быстро!
– В первый раз, что ли? – пожимает плечами Вась-Вась.
Охранник кивает, спускаясь впереди нас. Вась-Вась спрашивает в спину:
– Где тут у вас фаза?
Фазу мы находим за углом в распределительной коробке. Дальше по коридору и налево будет комната, где хранится диск. Охранник возвращается на пост у входа в подземный этаж. Остальная охрана сейчас сдает смену этажом выше. Там свет не отключался, и они ни о чем не подозревают. Переодеваются, складывают автоматы в специальный шкаф, начальник расписывается в журнале. На постах стоят три человека. Или четыре: Вась-Вась точно не уверен. Будь у нас еще пара дней…
Под потолком вспыхивают лампы аварийного освещения. Багровые, как глаза дракона. Надо спешить. Хорошо, что коробка – за углом и охранник со своего поста нас не видит.
– Жорик, остаешься здесь. Делаешь вид, будто чинишь фазу. Следи за коридором. Если что, мы пошли менять перегоревшие лампочки. За мной!
Это Вась-Вась для порядка. Любит командовать. Мы и так знаем, что делать.
Достаем пистолеты и идем следом.
Низкие потолки. Под потолком – толстые трубы. От одной пышет жаром. Отопление? Зачем летом отопление? А вон вода капает. Совсем как в обычном подвале. И ничуть не похоже на секретный институт. Я все себе иначе представлял. Шкафы с приборами, колбочки разные, что-то булькает, индикаторы мигают, люди в белых халатах…
Поворот. Нужная дверь приоткрыта. На ней замок электрический, а электричество-то мы вырубили!
– Эй, вы куда?! Стой!
Из боковой дверцы выныривает охранник. Эх, зря мы заранее пистолеты достали. Не подумали. Так, может, сошли бы за электриков… Не люблю стрелять. Вернее, не так: не люблю никого убивать. Стрелять-то я как раз люблю. Но дело обходится без пальбы. Вась-Вась наставляет на охранника пистолет. Охранник пятится в дверь, откуда выскочил. Запирается там и трясется от страха. Стрелять или звать подмогу он боится. Это хорошо.
– Действуйте! – продолжает командовать Вась-Вась.
А то мы без него не знали…
Сейф открыт. Над сейфом, спиной к нам, склонился толстый лысый дядька в костюме. Пиджак задрался, круглый, обтянутый брюками зад смешно оттопырен. Хочется пнуть в этот зад ногой. Я с трудом сдерживаюсь, а Ленка пинает. Она известная хулиганка.
– Диск! Быстро!
Дядька белеет. Это видно даже в мигании аварийных ламп. Блестящие бисеринки пота выступают на лбу.
– Я… я не имею права!
– Имеешь! Скажешь: тебе оружием угрожали.
– Помогите! Террористы! – взвизгивает дядька, пятясь в дальний угол комнаты. Сейчас он очень похож на крысобраза.
Ленка грозит ему пистолетом:
– Не ори! Все равно не услышат. Мы дверь закрыли. Давай диск – или…
– Там! В сейфе… Вторая полка сверху…
Лысого трясет. Он очень боится за свою жизнь. Зря боится, мы не убийцы. Но ему об этом знать ни к чему.
– Есть! Идем.
– Подожди. Надо его связать и рот заткнуть. Чтоб не поднял тревогу раньше времени.
Ох, накаркал!
На нас обрушивается вой сирены. Я быстро оглядываюсь по сторонам, ища коробку сигнализации, чтобы ее разбить. Как в компьютерной игре. Коробки нигде нет, а связывать лысого уже не имеет смысла.
– Уходим!
Лампы вспыхивают, едва мы оказываемся в коридоре. Кричат динамики: «Караул! Проникновение на минус второй уровень! Четверо вооруженных террористов в одежде технического персонала! Охране принять меры к задержанию!»
– За мной!
Я очень надеюсь, что Вась-Вась знает, куда нас ведет. Поворот. Один, другой. Да тут настоящий лабиринт!
– Ленка, диск у тебя?!
– Да.
Вась-Вась довольно пыхтит.
Повороты, железные двери, трубы, штабеля жестяных бочек, деревянных ящиков с грифом «Секретно»… Лестница! Вроде пожарной. Ступеньки влажные, скользкие. Не сорваться бы… Минус первый уровень. Заброшенный холл: пыль, горы хлама. Снова лестница: обычная, каменная. Перила отполированы касаниями многих рук. По таким хорошо съезжать. Только нам не вниз, а наверх! Там светло, там солнце, свобода! Бежим, торопимся. Я люблю приключения. Но мне не слишком нравится, когда за мной гоняется толпа здоровенных охранников. С автоматами и в бронежилетах.
– Уходим через окна второго этажа. На первом решетки.
Главное – добраться до ближайшего кабинета или лаборатории. Для Жорика любую дверь взломать – раз плюнуть. Но за углом взрывается топот, крики. Опоздали! За всех принимает решение Ленка. Молниеносный стриптиз, я краснею, не успев отвернуться… Мелькает одежда. И вот перед нами – строгая училка в белой блузке с кружавчиками, старомодной юбке, в очках и с узлом волос на затылке. Эта… «синий чулок». Никогда не думал, что Ленка может выглядеть такой старой. Лет на сорок! С половиной.
– Охрана! Сюда! Я их видела!
Здорово вопит. Оглохнуть можно. И голос дрожит правильно.
– Они побежали вон туда! Туда!
Вжимаемся в стену. Не дышим.
– Спасибо! – рявкает Ленке старший, с грохотом проносясь мимо. За ним топочут остальные. Молодец, Ленка. У нее специализация – отвлекала . Умеет.
Снаружи доносится вой полицейских сирен.
– Окна отменяются. Полиция окружает здание.
– Канализация?
– Верно мыслишь, Дум-Дум. Пошли.
Приятно, когда Вась-Вась тебя хвалит. Но в канализацию лезть совсем не хочется. Лазил однажды.
Даже если сам придумал, все равно не хочется.
Нас настигли, когда Жорик с Вась-Васем выламывали решетку стока. Ленка замешкалась, стрелять пришлось мне. К счастью, на охраннике был бронежилет. Он просто упал, а потом его отвезут в больницу и вылечат.
– Уходим!
Под ногами хлюпает грязная вода. Очень сильно воняет.
– Снимайте ботинки. И брюки. Нам потом наружу выбираться.
Хлюпаем босиком. Обувь и брюки держим в руках. Ленка юбку тоже сняла, сверкает белыми трусиками. Хочется все время посветить на нее, но я сдерживаюсь. Труба расширяется. Это уже не труба: кирпичный свод, кладка явно старая. В разные стороны расходятся три коридора. Вода доходит до колен. Вась-Вась зажмуривается, молча стоит несколько секунд. Мы стараемся ему не мешать.
– Туда! – он машет рукой вправо.
Идем долго. Кирпич сменяется потрескавшимся бетоном, бетон – ржавым железом, железо – полупрозрачным пластиком. Светлеет. Запорные вентили сверкают хромом в свете наших фонарей. Никакой ржавчины, потеков на стенах, даже вонь стала слабее. Колпаки из пластмассы, в баках пузырятся цветные жидкости. Я уверен, что так и должно быть. Если мы близимся к спасению, значит, делается светлее и чище. Нормально.
Последняя лестница.
Карабкаемся наверх. Вась-Вась упирается в крышку люка, с усилием сдвигает…
Пустующий общественный туалет оказался кстати. Мы привели себя в порядок. Смыли грим, отклеили: я – накладную бороду, Вась-Вась – усы. Ленка выбросила в урну парик. Теперь нас не узнать. Побрызгались одеколоном, чтоб не воняло. На улице сели в трамвай, честно взяли билеты у кондуктора. Только штрафа нам не хватало! Проехали мимо секретного института. Сирены, сполохи мигалок. Снова не могу прочесть вывеску. Кроме цифры: 23. Вокруг полно полиции. Но до ползущего мимо трамвая и глазеющих в окна пассажиров им нет никакого дела. Ловят неуловимых террористов. Обманули дураков аж на восемь кулаков!
– Дум-Дум, свяжись…
– Сейчас.
Закрываю глаза. Ответ приходит быстро. Симург, как всегда, в костюме, при галстуке, гладко выбрит. Скулы у него такие острые, что о них, кажется, можно порезаться. Иногда я думаю, что это у него не лицо, а маска. Никогда не видел Симурга живьем. А в моей голове он может показывать себя таким, каким захочет. Интересно, кто он вообще? С какой планеты?!
– Спасибо, – говорит Симург.
– Вы опять спасли мир, – говорит Симург.
– Возвращайтесь, вас ждут, – говорит Симург и улыбается.
Улыбаюсь в ответ.

* * *

Закончив сеанс, Симург встал с кушетки. Отошел к окну, слегка согнув колени, присел. Смешно растопырил руки и закрыл глаза. Этой дурацкой процедуре он якобы научился у какого-то ламы с Тибета, пьяницы и святого. Врал, пожалуй. Анна Николаевна наблюдала за ним, стыдясь своей детской влюбленности. Попасть в интернатуру к Симургу было для нее безумным везеньем, даром судьбы, который молоденькая «тетя доктор» никак не заслужила. Об этом человеке рассказывали легенды и анекдоты. Он работал без шлема: начинающие психопомпы  записывались в очередь на блиц-тесты, надеясь, что комиссия позволит и им выходить на контакт без адаптеров, – голова потом раскалывалась от боли, а председатель комиссии механически подписывал отказ за отказом. Ну и, наконец, Симург был учеником Деда Мазая.
Любимым учеником.
Того самого Деда, чей бюст стоял у ворот интерната.
Анна Николаевна подошла сзади, легонько тронула пальцами виски Симурга. Очень стараясь, чтобы жест был деловитым, в рамках обычной процедуры считывания. Как всегда, ничего не получилось. И, как всегда, Симург остался доброжелательно-равнодушным, помогая «выйти на тропу».
– Я очень устал, Анечка, – счастливо сказал он. – Очень.
– Вам надо в отпуск, Дмитрий Ильханович.
Она еле удержалась, чтобы не ахнуть. Считка шла легко, но результаты!.. Базовая коррекция за шесть недель?!
– Обязательно, Анечка. Доведу этих архаровцев – и уеду в Крым. Дикарем. В самый разгар сезона. Сниму сарай в Судаке и буду делать глупости. Сгорю на пляже, густо измажусь кефиром… поднимусь в Генуэзскую крепость, на Алчак…
– Врете вы все. Никуда вы не поедете.
– Анечка, обижаете! Пальцы держите ниже, на ямочках, так вам будет удобнее. И не бойтесь дышать мне в затылок. В моем почтенном возрасте это входит в число маленьких радостей, еще оставшихся старому мизантропу.
В его возрасте… Анна Николаевна отступила назад, до сих пор не веря результатам. Ни одного убийства на второй месяц коррекции. Ни единого. Даже раненых не было.
– Вы тоже заметили? Ах архаровцы, ах молодцы… Помните первые три сеанса?
Еще бы она их не помнила! После считки ее тошнило. Нет, она знала, как спасают мир эти несчастные, озлобленные на всех дети, знала из учебников, из лекций, из лабораторных работ – но когда пациенты днем бегают наперегонки под твоим окном, смеясь, а потом сеанс – и кровь, кровь, смерть… Месть за причиненное зло – проклятый безусловный рефлекс. Анна Николаевна ненавидела формулировку: «Интернат для детей, пострадавших от насилия». Ей больше нравилась шутка Деда Мазая: «Лодка для зайцев».
И еще ей нравился Симург.
– Вам надо в отпуск, Дмитрий Ильханович, – повторила она. – Вы устали. Архаровцев я доведу сама, если позволите. Тут осталось всего ничего. Я до сих пор не понимаю, как вы это выдерживаете. С вашей интенсивностью контакта… Вы учились этому у Деда? То есть я хотела сказать – у академика Речицкого?
Симург выпрямился. С хрустом потянулся.
– Учился? Анечка, милая, я лечился  у Деда. Около года. Мне тогда было… э-э-э… мало мне было. Очень мало. Димка Симург, отпетая душа… У меня мир спасался такой кровью, такой оглушительной местью всем и вся, что архаровцы – ангелы в сравнении со мной, грешным. Разве что эта, Ленка… С ней пришлось повозиться. Трудно мне с женщинами, Анечка. По сей день трудно.
Что он имел в виду, Анна Николаевна не поняла.
В окно влетела мохнатая бабочка-ночнушка и стала кружиться под лампой.

* * *

– …Подъем! – Вставать не хочется. Глаза слипаются. Почему я там всегда просыпаюсь сразу, а здесь – нет? Почему там я взрослый, а здесь… Ничего, здесь я тоже вырасту! И тогда…
Еще месяц назад я знал, что тогда. Знал так, что в животе все слипалось от ненависти. А сейчас я знаю совсем иначе.
– Вставай, Серый. Завтрак проспишь.
Бреду в умывальную. Вода, как всегда, будет ледяная и слишком мокрая. Ладно. Вообще-то здесь неплохо. Это я просто сонный. Если б не заставляли вставать так рано! И если б не приходилось есть на завтрак манную кашу! И пусть чаще дают поиграть на компьютере. А уколы – ерунда. Я уколов не боюсь. Тем более что их с прошлой недели отменили. Только Ленку колют и таблетки дают. Одну желтенькую раз в три дня, на ночь.
Сейчас лето, занятий нет. После завтрака мы пойдем строить крепость. А после обеда поиграем в ее штурм. И книжки тут всякие, в библиотеке. Оказывается, книжки бывает интересней читать, чем играть на компе. Там за тебя уже все нарисовано, а тут читаешь и сам рисуешь. Воображаешь. Но не так, как Ленка воображает, а по-другому. Ленка так не умеет. Она книжки редко читает.
Но спасать мир интереснее всего!
Мы – хорошая команда. Сыгранная. А еще нам везет. Так Симург сказал. Он сказал: «Вам очень, очень везет!» Я все наши задания помню. Там  почти все забываешь, а здесь сразу вспоминаешь. Главное – никому из взрослых не рассказывать про Симурга с его заданиями. Даже Аннушке, хотя ей очень хочется рассказать. Она добрая. Но глупая, как все взрослые. Решит, что у нас крыша поехала… Я, если честно, поначалу тоже так думал. Даже испугался немного. А потом с нашими поговорил: с Жориком, Вась-Васем, Ленкой. Вот скажите: разве так бывает, чтобы у четырех человек сразу одинаково крыша поехала? Значит, с нами все в порядке. Нас Симург куда-то переносит, пока мы спим, и мы там по-настоящему спасаем мир! Можете не верить, но это все не понарошку. И не глюки. Потому что мы – настоящая команда. Спасатели. А никакие не психи.
Когда я из умывальной выходил – ну, из нашей, мальчишечьей, конечно! – из девчачьей Ленка как раз вышла. Подмигнула мне. И я ей тоже. Мы с ней вчера опять целовались. Забрались в кусты, сидим, смотрим друг на друга. У обоих – улыбки до ушей. Жорик знает, но он не обижается. Он сам с Надькой и с Викой целовался. И Ленка тоже не ревнивая. Надо будет научить ее книжки читать.
После завтрака будем крепость строить… А, да, я уже говорил. Хотите с нами? После обеда я крепость поштурмую, а после ужина, наверное, книжку почитаю. А потом – отбой. Мы ляжем спать, и снова придет Симург. Даст нам новое задание. И мы опять будем спасать мир. Только не тот, что в прошлый раз. Другой. Тот мы спасли, и теперь там все будет хорошо. Иногда мне хочется вернуться туда, где я успел побывать. Насовсем? Нет, насовсем не хочу. Тут лучше. Я только недавно начал понимать, что тут лучше. Хотя и там хорошо. Симург обещал, что время от времени будет давать нам «отпуск». Тогда мы сможем попасть куда захотим. Меня дракон из пещеры, кстати, покатать обещал. Как только Симург нам отпуск даст, я сразу – к нему в гости. Обещал, мол, – катай! И вообще, дракон хороший. Добрый. Симург тоже добрый. Был бы злой, стал бы он нас отправлять миры спасать?! Вот и я думаю, что не стал бы. А еще он говорит: не волнуйтесь. Никого вы не убили. Даже когда стреляли и попадали. Раненые и те выздоровели. Это он раньше говорил. А сейчас не говорит. Незачем сейчас такое говорить. Вот сами подумайте, разве может такой человек быть злым?! И я говорю: не может. А пусть даже и не человек, все равно.
Ладно, мне на завтрак пора. Наверное, я сегодня манную кашу все-таки съем. Думаете, это легко – мир спасать?!

Колоброд

Сидела нежить на лесной поляне, Миллениум отмечала. Хоть и крещеный праздник, а все одно – событие немалое. Как такое пропустить? Съехались нечистые со всего района, «Мерседесы» и «Ауди» в сторонке спрятали, чтобы глаз случайный не смущать, бросили в снег шубы меха дорогого, открыли бутыли джина, виски откупорили.
Гуляй, упыры да потопельники, русалки да лешие! Однова не живем!
Спросить можно, конечно: отчего сила некрещеная на кочергах не прилетела и клубками не прикатилась, как ей испокон веку предписано? Почему виски с этикеткой черной, а не дедов первак? Э-э! Кто всякой роскоши с машинерией в придачу главный заводчик? Измыслил кто все? До сих пор бы люди добрые в наших краях на волах ездили, кабы черт не придумал паровоз. А уж насчет виски или, допустим, коньяка «Камю» и спорить нечего. Их, их затея! Хоть, прямо сказать, не всегда и плохая.
Гуляет сила вражья, пьет да закусывает в полную свою нечистую волю. Вот и полночь близко – близко, но не рядом. О чем бы еще потолковать? Обсудили уже все подряд: грехи людские, злодейства бесовские, шкоды ведьмины, чемпионат хоккейный.
– Так давайте я вам историю расскажу, – предложил Старшой Упыр, всей нечисти районной шеф и самого Люципера областного секретарь. – От деда ее узнал, когда еще пионером был.
– Опять соврешь, ой соврешь! – дружно заорала нежить, шефа своего куда как знавшая.
– Правду поведаю, не тонуть мне в болоте! – махнул синим кулачищем Упыр. – А если совру, то пить мне до остатка дней моих пекельных одну освященную горилку. Знатная, знатная история, доложу я вам. Здесь же и началась она, на этой поляне…

1

Стоял посреди поляны дед Мамай. Стоял – на панов офицеров поглядывал.
– Повесить бы тебя, сволочь кгасная! По всем пгавилам, на вегевке пеньковой да с мылом ваггавским, – мечтательно вздохнул ротмистр Клюке фон Клюгенау. – Жаль, вгемени в обгез. Шашкой пгидется.
– А и не придется, – весело подмигнул дед Мамай. – Ни вешать, ни рубить. Лучше езжай своей дорогой, пан пышный, под шабли славного отряда товарища Химерного. Не то до Страшного Суда жалеть станешь.
От такой наглости ротмистр чуть не застонал. Деду же как будто еще веселее сделалось. Стоял он в свитке старой, пояском кумачовым, революционным, подпоясанной, перед самой конской мордой, травинку в пальцах прокуренных вертя. Назад не отошел, напротив, ближе подступил.
– Красный подпевала, чаклун здешний, – пояснил хорунжий из местных. – Сильный чаклун! С нежитью знается, порчу наводит. Панов и священников на дух не переносит. Давно в Сибирь отправить хотели, только не вышло. Теперь же и вовсе – с красными снюхался, самому бандиту Химерному ворожит… А все ж таки, господин ротмистр, отпустили бы вы его подобру-поздорову! Мало ли?
– А не мало! – хмыкнул неукротимый дед Мамай. – Катитесь отсюда горшком да горошком, пока не передумал. Катитесь – и не оглядывайтесь.
– Онежане на рогах онучи сушили, – как обычно невпопад заметил белый с похмелья штабс-капитан Вершинин. – Ростовцы озеро соломой зажигали…
При этих словах Клюке фон Клюгенау понял, что стонать все-таки придется, хоть и по должности не положено. И вправду! Заблудились, приказ не выполнили, а тут этот дед!
– Мы в Малогоссии, штабс-капитан! – покосился он на безразличного Вершинина. – До Онеги и Гостова из гаубицы когпусной не добить!
– Ну, так чего, паны ахвицеры? – совсем обнаглел дед. – Распрощаемся по-доброму или как? Иначе устрою вам такой колоброд, чертям в пекле жарко станет.
– Ливны – ворами дивны, – согласно кивнул бескровным лицом Вершинин. – Кромы – ворам хоромы, Елец – ворам отец.
Не выдержал ротмистр фон Клюгенау – застонал.
Стояло над Украйной буйное лето 1919-го. Насмерть сцепился конный отряд ротмистра Клюке фон Клюгенау с боевой революционной частью товарища Химерного. Рубились, расходились по лесам и балкам, чтобы снова встретиться в лютой схватке. Имел приказ ротмистр – истребить красного командира со всем его войском, только не выходило никак. А тут три беды сошлись: заблудился отряд среди лесных тропинок, не похмелился штабс-капитан Вершинин, вдобавок красного шпиона поймали, ругайся теперь с ним! Подумаешь, дед Мамай! Хан, видите ли!
Плохо, ох плохо знал кровный остзеец фон Клюгенау Малороссию!
– Рубите! – рявкнул ротмистр, трудную литеру «р» внезапно обретая. – Получай, кр-р-р-раснопузый!
– Значится, колоброд вам и будет, – сообщил вредный дед, травинку хитрым узлом завязывая. – Прощавайте пока, панове! В пекле свидимся.
Взметнулись шашки к самому небу, ударили в пустоту. Где дед? Нет деда! Переглянулись офицеры, перекрестился кто-то украдкой…
– Предупреждал ведь! – вздохнул хорунжий из местных.
– Галичане корову в баню тащили, – кивнул штабс-капитан Вершинин, словно ничего иного не ожидавший. – У ельчан курица утенка вывела.
– Господин ротмистр, господин ротмистр! – донеслось сзади. – Разведка вернулась! Есть дорога. К полуночи в Ольшанах будем.
– По ко-о-оням!!!

2

– Колобгод он устгоит! Гудини кгасный нашелся! – никак не мог успокоиться ротмистр. – Ничего, мы сами кгаснопузым колобгод пгопишем! Накгоем господина Химегного тепленьким!
– Брянцы – куролесы, валдайцы – колокольники, – соглашался с ним штабс-капитан Вершинин. – Владимирцы – печи деревянные.
– Пе-е-есню! – не выдержал фон Клюгенау и, желая напомнить штабс-капитану о прикладной географии, уточнил: – Малогоссийскую!
Никто не удивился. Чего только не пели в эти годы! Переглянулись…

Колы б я був полтавськый соцькый,
Багато б дэчого зробыв,
Пампушкы жирнийи в смэтани,
Плачинды б з кабаком я йив.

Поставыв бы я кризь дэрэва
З мэдовых пряныкив самых,
И нижкы з холодцив свынячи,
Щоб з часныком рослы на ных…

– Хохлы глупее вороны, а хитрее черта, – сообщил ротмистру прозревший на миг Вершинин. – Казак когда не пьет, так воши бьет, а все-таки не гуляет.
Не стал спорить с ним Клюке фон Клюгенау. К черту доморощенную мистику! Не ошиблась разведка – на верную дорогу вышли. После полуночи гореть господину Химерному в его малороссийском пекле!

Замисть лозы – рослы б ковбасы,
А лыстя всэ було б – млынци,
Зэмля була б з самойи каши
Та з добрых свижих потрохив…

Едет отряд шагом, смотрит дозор в вечерний сумрак, прикидывает ротмистр, как ловчее ему разрубить товарища Химерного от плеча до пояса…
Вот и звезды небо укрыли. Глядят вниз, дивятся. Куда спешите, добрые люди?

3

– Никак волки, господин ротмистр!
Заржали кони, повели тревожно ноздрями…
– Волки?! Какие еще волки?
Всего ожидал Клюке фон Клюгенау в этих края, но не волков. Однако же рассудил, что дивного в том, пожалуй, меньше, чем в фокусах красного Гудини-Мамая. Леса, глушь, дикость…
– Идти остогожно. Винтовки!
– Осташи – волчьи объедки, – зловеще обмолвился Вершинин, доставая револьвер. – Волк осташа съест, суздальцем закусит.
Стрелять, впрочем, не пришлось. Первый волк, подбежав почти к самым копытам ротмистровой лошади, тут же сдал назад. Удержав поводья, фон Клюгенау помянул на родном остзейском тысячу чертей (ой, не к месту!) и привстал на стременах.
Волки! Хоть и темно, а видно: вдоль всей лесной дороги, и слева, и справа. Почти почетный караул для государевой встречи. Недвижно стоят – то ли ждут, пока отряд проедет, то ли засаду готовят по всем уставным правилам.
– Лишь бы Волчий Пастырь не показался! – Хорунжий из местных поспешил сотворить большой крест. – Ох, только бы…
Накликал! За рядом волков появился новый зверь. Не волк даже – волчина. Всякое видеть довелось ротмистру, но и его путом ледяным прошибло: чуть ли не с быка, глаза-плошки в желтом огне, белые зубы даже сквозь темноту ночную сосчитать легко.
Стоит волчина впереди всех – на ротмистра смотрит. Внимательно так.
Выхватил фон Клюгенау верный клинок, за храбрость от самого Брусилова полученный. Шагнул вперед волчина, хвост вверх задирая…
– Не можно! – повис на локте ротмистровом хорунжий. – Ой не можно! То ж он, Пастырь, и есть!
– В Вологде два дня бьют, – подхватил заметно посуровевший Вершинин. – На третий водки дают, на четвертый – хоронят.
Вновь чертыхнулся по-остзейски ротмистр, шашку пряча. Ехали на войну – на охоту попали. Только кто охотник, кто дичь?
Словно понял его волчина. Оскалился, назад отступил. А с ним и остальные. Пуста стала дорога ночная, словно привиделось все.
– Песню! – не выдержал фон Клюгенау. – Да поггомче, глоток не жалеть!

У Чорним мори – запиканка,
Сывуха б у ричках тэкла,
В Дунай бы напустыв слывьянкы,
А дно зробыв бы я из скла…

Разогнала песня ночную тишь. Откликнулся на звонкие голоса сыч – недоволен был старый.
– А ведь жалко! – заметил Волчий Пастырь, провожая отряд долгим взглядом огненных глаз. – Люди все-таки!
Прочие волки были с ним вполне согласны.

4

Ближе к полуночи посвежело. Штабс-капитан Вершинин и тот, слегка оклемавшись, смог правильно сообщить, который час, для чего долго вглядывался в светящийся фосфором циферблат.
– Аккурат без пяти двенадцать. А знаете, господа, нижегородцы – не уродцы, зато Нерехта враз на ум поставит!
На этот раз и Клюке фон Клюгенау не спорил. Полночь! И если он не ошибся, если карта не лжет… А с чего бы лгать карте Генерального штаба?
– За тем холмом, господин ротмистр. Река, мост, а за мостом – Ольшаны!
Есть! Прищучим краснопузых! Недолго тебе ждать, красный командир Химерный!
– Остогожно! Остогожно! Дозог – впегед, не шуметь!..
Подобрались люди, взбодрились привычные лошади, близкий бой чуя. Сейчас, сейчас!..
– В Луцке все не по-людски, – прошептал внезапно штабс-капитан, словно чувствуя что-то, – вокруг вода, посреди – беда!
Редко ошибался бравый рубака Вершинин – даже с похмелья. Как выехали дозорные из леса, как поглядел вперед ротмистр, бросил взгляд на застывший под звездами недвижный простор…
– Так что, ваше благородие, города-то и нет!
Чуть не ударил фон Клюгенау усердного дозорного, хоть в последние годы привычку эту опасную постарался забыть. Хроникер газетный нашелся!
– Китеж, – на сей раз определенно к месту заметил капитан. – Смотришь, а не видишь!
Точно! Все есть, все как на карте: река с камышами, мост деревянный с перилами, лес вдали… Стой, какой такой лес? Не лес, там город быть должен.
Стиснул зубы ротмистр, вновь вперед поглядел. Ладно, нет Ольшан. А что в наличии?
– Мельница там, ваше благородие. Водяная, от моста чуть правее… Фу ты! Да не правее она, прямо перед мостом устроилась! Да чего же это творится?
Вгляделся фон Клюгенау: верно! Не взойти на мост – прямо на крыльцо наткнешься. Вброд? А если глубоко? А если на мельнице засада красная с пулеметами?
– Спешиться! Отгяду укгыться в лесу. Дозогным – наблюдать!..
Вдохнул ротмистр свежий травяной дух, опустил бинокль немецкий, трофейный, повернулся к Вершинину. Тот же, приказ исполнять не желая, просто лег в траву. Устроился поудобнее, на звездное небо глянул.
– Глупая истогия, пгавда? – прошептал ему фон Клюгенау, стараясь, чтобы нижние чины не услышали.
– Холмогорцы царя из-за угла встречали, – задумчиво проговорил тот, взгляд от звезд не отводя. – А юрьевцы…
– Сергей, будь человеком! – не выдержал ротмистр, на миг малый ловя заветное «р». – Мы же скоро спятим!..
– Уже! – совершенно трезвым голосом перебил Вершинин. – Уже спятили, Георгий!
Перекатился на живот, ударил добела сжатым кулаком по влажной земле.
– Разве ты не замечаешь, Георгий? Все сошли с ума: страна, народ, мы с тобой, этот сельский колдун. Все сошло с ума, даже Время! Ты что, до сих пор думаешь, мы воюем с последователями учения немецкого экономиста Маркса?
– Гас-фи-ло-соф-ство-ва-лись, господин штабс-капитан? – выдохнул сквозь зубы фон Клюгенау. – Спекуляциями по Гегелю заниматься изволите? Пгиказываю наблюдать – и докладывать!
– Водки хочу! – безнадежным тоном откликнулся Вершинин, перемещаясь на бок и прикладывая бинокль к глазам. – В Вильне семь дорог для жида и три для поляка…
Ротмистр попытался повторить про себя последнюю фразу, наткнулся на «р» в слове «дорог» и бросил безнадежное дело.
Оставалось одно – ждать и наблюдать. Докладывать, впрочем, тоже.

5

Первым бочку заметил не дозорный, а все тот же Вершинин. Увидел – и поспешил сообщить начальству. Так и сказал:
– Движущаяся бочка слева!
Доклад был повторен опоздавшим дозорным, постаравшимся, правда, заменить точное название на неопределенное «объект». «Объект» с хорошо различимым хлюпаньем выбрался из воды и, чуть переваливаясь, двинулся к мельнице.
– Бочка на крыльце! – бодро отрапортовал штабс-капитан, после чего фон Клюгенау с привычной для остзейца основательностью перекрестился: естественно, по-лютерански.
– Бочка в доме, дверь закрылась!
– Господин ротмистр, господин ротмистр, бежать нам надо! Сей же час! – заспешил выскочивший из темноты хорунжий.
Вторая бочка пробкой вынырнула из темной воды – и столь же легко взлетела на берег.
– Бе-жать?! – страшным шепотом переспросил кавалер Георгиевского оружия Клюке фон Клюгенау, расстегивая кобуру. – Ты сказал…
– Вторая бочка в доме!
Нрав командира знали, и хорунжий нашелся мигом:
– Совершить военный маневр! Обойти! Только скорее, скорее, это же водяная мельница, тут они и собираются!
Ротмистр сплюнул и вцепился в бинокль. Он не знал точно, принято ли в Малороссии, чтобы бочки по ночам собирались на мельнице, но паники в отряде допускать было нельзя. Тысяча чертей и одна ведьма! Бочки – не торпеды, в конце концов.
И тут он увидел стог.

Проморгал дозорный – и Вершинин не в ту секунду глаза от окуляров отвел. Вот и замечен оказался стог лишь у самого крыльца. Тяжко было стогу, но путь по ступенькам преодолел он на диво быстро. И в открывшуюся дверь нырнул с невиданной резвостью, почти не наклоняясь.
Креститься на этот раз фон Клюгенау не стал, порадовавшись, что вовремя отправил нижних чинов в лес. Впрочем, стог – не мокрая бочка, по нему можно и зажигательными…
– А вот теперь точно – гаплык! – вздохнул хорунжий, тыча вперед пальцем. – От казав же я вам, пане добродию!..
От волнения он явно растерял весь запас русских слов, полученный в унтер-офицерской школе.
– Попгосил бы использовать великогоссийскую гечь! – шепотом рявкнул ротмистр, тоже отметив данное обстоятельство. Но не утерпел: – Что там?
– Вода! Разве не видите, господин ротмистр? Вода к нам…
– Любимовцы – водохлебы, ладожане щуку с яиц согнали, – заметил штабс-капитан Вершинин, резко вскакивая и пряча бинокль. – Тамбовцы воду за степь приняли да неделю топли!
Клюке фон Клюгенау согласно кивнул, оценив точность похмельного штабс-капитана. Тонуть было самое время.

Река наступала. Ни плеска, ни волн, только сырость стала заметнее. Вот исчезли перила моста, вот закачалась на гладкой хляби мельница, вот плеснуло на сапог шагнувшего вперед ротмистра…
– Потоплеников водяник позвал, – со знанием дела рассудил хорунжий. – Да и не без русалок тут. Говорил же: гаплык! Чаклунство упыриное!
– Отходим! Быстро! – Слово «отступаем» фон Клюгенау произнести так и не смог, зато с ходу одолел несогласный с ним согласный. – Штабс-капитан, поднимайте отряд – и р-р-рысью обратно. Поищем дорогу!..
Маленькие ласковые волны уже обнимали щиколотки. Блеснул сквозь воду горящий синим огнем девичий лик…
– По ко-о-о-оням!

6

Звезды над фуражками, и над стриженными по уставу конскими гривами звезды, и над темными кронами, и над пустой дорогой. Не отступает ночь, отряд отступает. Обратно, обратно, к той самой поляне.

Ставкы б з смэтаною стоялы,
З лэмишкы з салом бэрэгы,
В ставках варэныкы б стырчалы:
Товсти, гарячи и пухки…

С рыси на шаг перешли, потому и запели. Вовремя вспомнил Клюке фон Клюгенау об усталых лошадях – и о нужной дороге, которую в прошлый раз наверняка не заметили. Потому и останавливаться приказывал, и походный компас зажигалкой то и дело подсвечивал.
Ротмистр даже прийти в себя успел, пусть и не в полной мере. Если подумать, что за беда? Не туда свернули, лишний час проехали. Дело военное, вся ночь впереди!
Так и объявил нижним чинам. Про бочки же велел всем видевшим молчать – как и про реку, из вековечного русла вырвавшуюся. Хорунжему особо объяснил, что никакое это не чаклунство упыриное, а природное явление. Пусть и редкое.

Уси крыныци – з добрым квасом,
Та й на пэчи, щоб нэ ходыть,
Щоб чоловик з похмилля часом
Мог до бэзтямы його пыть…

При слове «похмилля» штабс-капитан Вершинин на миг приободрился, но вновь поник головой. Совсем худо стало бедняге: бормочет, а что – не разобрать. И ротмистру было не до веселья, но он держался.
– Дозогный! Догоги не видишь?
– Есть тропа, вашбродь. Налево ведет!
Встрепенулся теперь и фон Клюгенау. Есть, значит, дорога. Не иначе она, нужная!
– Буй да Кадуй черт три года искал, а Буй да Кадуй у ворот сидел, – пробормотал Вершинин. Не без сарказма, зато внятно.
Фон Клюгенау подумал – и обиделся.

Лошадей решили не томить, подчиненных – лишний раз не смущать. Отряд на дороге оставили, как раз у перекрестка, на разведку же собрались втроем: ротмистр с вахмистром – и штабс-капитан в придачу. Оставлять Вершинина с нижними чинами было опасно, а вахмистра фон Клюгенау захватил в качестве специалиста по Малороссии. Взял бы другого, так негде.
Ехали рысью. Недолго, впрочем.
– Тихо, господа! Кажется, поют?
Переглянулись Вершинин с вахмистром, кивнули разом. Что спрашивать, ясное дело, поют! И не просто, не про полтавского соцкого – душевно распевают, по-церковному.
– У пгавославных имеет быть пгаздник? – шепотом уточнил фон Клюгенау, лихорадочно вспоминая календарь.
– Видать, – только и вздохнул вахмистр. – Ох, господин ротмистр, какой уж в таком лесу календарь!
– Белозерские святки, тульские колядки, сибирский Велик-пост!
Штабс-капитан полностью разделял его сомнения.
– Впегед! Шагом!
Тронулись и сразу поняли: шире стала дорога. А после и вовсе исчезла. Была дорога – полем обернулась.
Широкое поле, до горизонта. И не пустое.

7

– Доброй ночи, панове! И вам, и родне всей вашей!
– Добгой ночи, господа!
Приложил ротмистр руку к козырьку и головой покачал. Было отчего: там пусто, тут густо. Идет толпа ночным полем к церкви, а еще одна с края противоположного тянется. Чуть не все поле в шапках и очипках. Мерно шагают, не спешат, поют негромко, по сторонам не смотрят. Только ближние самые поздних гостей заметили. Вежливые – первыми шапки сняли.
– Не большевики, – рассудил фон Клюгенау, постепенно успокаиваясь. – Но и не нужные нам Ольшаны. Обидно, конечно…
Ударил колокол – глухо, словно из-под земли.
– …Зато имеем полную возможность получить необходимые сведения.
– Уезжать, уезжать надо! – внезапно засуетился хорунжий. – Ой, трэба, панове! Ой, що зараз будэ!..
– По-великогоссийски излагать! – скривился ротмистр. – Штабс-капитан, опгосите абогигенов!
Вершинин изумленно поглядел на начальника, пошатнулся, попытался слезть с коня…
Получилось, хоть и с третьего раза.

– Лично загублю, паникег! Без всякого тгибунала! – шептал фон Клюгенау замершему в седле вахмистру, наблюдая, как пошатывающийся Вершинин беседует с «абогигенами». – Слышите, вахмистг? Загублю!
– Так загубили уже нас всех! – махнул рукой тот. – Помните, о чем красный дед толковал? Видать, колоброд даже гаплыка горше.
Потянулась рука ротмистрова к эфесу, но спас вахмистр паникерскую свою голову. Не сам – штабс-капитан Вершинин помог. Доковылял обратно, вцепился в край седла, чтобы в пыли не растянуться.
– Докладываю! Ольшаны не здесь – впереди, как мы и ехали вначале. Тут – Мертвецкий Спас. Церковь такая, господа. Покойники данного уезда получают духовное окормление… Эх, водки бы!
Не выдержал фон Клюгенау – ударил коня каблуком в бок. Если неправда, если опять философский бред, не посмотрит, что они с Сергеем фронтовые друзья!
Недалеко проехал – и десятка саженей хватило. И раньше бы сообразил, но темнота мешала. Что ночью различишь, кроме шапки и очипка? А как подберешься ближе, как наклонишься в седле…
Майн готт! Майн либер, либер готт!..
Вздохнул ротмистр безнадежно, по сторонам поглядел и внезапно для себя встал в стременах.
– Господа! Прошу простить! Я – офицер Вооруженных Сил Юга России…
Вовремя «р» появилось!
– …Не хочу мешать вашему вечному покою, но если имеются живые… Прошу вас, очень прошу, отзовитесь!..
– Та есть, есть, пане! – прошелестело слева. – Как не быть?
– Вы и есть живой. Пока що… – справа.
– То не тратьте сил, пане зацный! – Вежливый остов в истлевшем каптане поклонился не без старинного изящества. – Присоединяйтесь, привыкать вам пора!
– Имею честь быть лютеранином! – железным голосом прохрипел Клюке фон Клюгенау. – За предложение, однако, спасибо. Всего наилучшего, господа!
И – подбросил руку к козырьку.

8

– Разве ты не понимаешь, Георгий? Революция – не политика, не штабная карта с синими и красными стрелами! – шептал штабс-капитан на ухо своему другу и начальнику. – Революция – действительно потрясение основ!
– Потгясение! – только и вздохнул фон Клюгенау. – Поэтический обгаз, не больше.
Горели костры, прогоняя тьму. Отдыхал отряд – и люди, и кони. Пристроились у огонька уставшие офицеры. А ночь все тянулась, тянулась, и не было ей предела.
– Сегодня ты видел этот… образ. Наша жизнь, привычная, такая дорогая нам жизнь, – не только земля и города, не только церковь и люди. Она – нечто неуловимое, духовное, восходящее к самому Небу. И одновременно – страшное, адское. Обычно все эти слои, видимые и невидимые, почти не соприкасаются, текут параллельно. Революция… В революцию все смешивается, рушится привычный Космос, жизнь теряет структуру, скелет. Вот и происходит со всеми нами, со всей жизнью нашей… колоброд.
Хотел возразить ротмистр, в огонь неровный поглядел. Не возразил.
– Хочешь сказать, что в эту ночь нам все показали… наглядно?
– Показали, – кивнул Вершинин. – Боюсь, еще не все, самое интересное впереди… А я тут прикинул, где все-таки началась заваруха – в Государственной Думе или вот в таком лесу? Обидели священник или урядник очередного деда-колдуна…
Снова смотрел в огонь фон Клюгенау. Думал. Долго думал.
– Стгашная месть?
– Страшная месть.

9

– Город! Ольшаны там, вашбродь. Христом-богом, город!
Закусил губу ротмистр Клюке фон Клюгенау, прижал руку к груди, усмиряя холодное остзейское сердце. Прорвались! Все-таки прорвались!
– Искали Казань, нашли леща да тарань, – начал было Вершинин, но ротмистр лишь локтем дернул. Хватит философии, в атаку пора!
– Гека есть, гебята? Мост есть?
– Та-а-ак точно-о-о!
Встрепенулся отряд, долгожданные слова услышав. Повеселели бойцы, обо всем лишнем забывая. Чего ждем? И так всю ночь проездили, проплутали!
Всю ночь? Поймал фон Клюгенау руку штабс-капитана с циферблатом светящимся, поднес к глазам… Ерунда, Вершинин спьяну просто часы не завел!
– К мосту! За мостом – в лаву! Шашки подвысь!..
Эх, чубарики-чубчики! Не поможет тебе, господин Химерный, колдовской колоброд. Ничего не поможет! Скольких уже таких к большевистской бого-душу-матери отправили, теперь и твой черед пришел вместе с красным Мамаем!
– Вперед!
Вот и «р» на месте!
– За матушку Р-р-россию! Впер-р-ре-е-ед!!!

10

Одэжи вжэ було б нэ трэба,
Панам нэ трэба кунтушив,
Ходылы б, як святи по нэби,
В одных сорочках, бэз штанцив…

Грустно звучала малороссийская песня – долгая, бесконечная, как эта ночь. Устал отряд. И если бы только устал!
Еле шагали кони, едва не падали с седел люди.
– А казино ничего, – равнодушным голосом заметил фон Клюгенау. – Пгистойно, чисто, пгислуга вежливая. И кгасных нет. Если бы не пгиказ, я бы, может, и остался. А ты видел хогунжего, хохла хитгого? Так и бгосился, подлец, штандагт петлюговский лобызать!.. А мне этот… телевизог больше по душе пришелся.
Дернул плечами давно протрезвевший штабс-капитан Вершинин:
– Телевизор… Не в штандарте дело, по телевизору твоему любимому нам все оч-чень убедительно продемонстрировали. В Москве то же самое, страшнее даже. Девочки тринадцатилетние собой торгуют, на каждом углу наркотики, бандиты оружия не прячут, городовые – бандитов хуже.
– Милиционегы, – без особой нужды поправил друга ротмистр. – Как у нас пги Кегенском. Так какой это был год? Сколько лет пгошло?
– Брянцы куда из дому ни поедут, далеко не отъедут, все к кружалу попадут, – то ли со значением, то ли очень впопад отреагировал Вершинин. – Какая разница, Георгий? Вот нам и еще кусочек показали. Мы хотим большевиков выгнать? Выгнали и без нас. Ну и как, нравится? Лучше стало? А ведь целый век, считай, целый век!..

Уси жинкы и молодыци
Знову дивчатамы булы б:
Тонки, высоки, блидолыци.
Погани в свити нэ жылы б…

Стихла недопетая песня, сбавили кони шаг. Словно и они чувствовали что-то.
– Агасферы мы с тобой, Сергей! – вновь поймал непокорную букву фон Клюгенау. – Как есть Агасферы! Только Жиду Вечному довелось из прошлого в будущее брести, а нам – куда попало… Тем, кто погиб и погибнет на фронте – и нашим, и краснопузым, все-таки легче. Для них мир по-прежнему плоский… правильный.
– Колоброд! – опять дернул плечами штабс-капитан. – И на небесах, и на земле, и под землей… Что ж, Агасфер не меньше нашего был виновен. И мы – виновны! Значит, всем не простится. Будет нам, и детям нашим, и стране всей – страшная месть. Колоброд… Может, и устоится когда-нибудь мир. Увидеть бы – до Страшного Суда!
– Прекратить, господин штабс-капитан! – вздернулся в седле ротмистр Клюке фон Клюгенау. – Не желаю больше слушать. Не простится, видите ли! Наше дело – пр-р-риказ! Деда Мамая испугались? Телевизор не понравился? На ближайшем же привале приведите себя в должный вид. Перед лешими стыдно-с!
– В Муроме и лешак – первый большак, – подумав, согласился Вершинин.
– Отря-а-ад! Па-а-ачему песню не допели? И – раз!

А мы б сыдилы та гойдалысь,
Мов диты в люльци уночи,
Спокийно б раю дожидалысь,
Задэрши ногы на пэчи…

* * *

– Ой соврал так соврал! Ох насмешил! Ой и силен! – гоготала нечисть, распугивая ночной лес и без всякой субординации в Старшого Упыра когтями и пальцами тыча. – Гей, у кого горилка освященная есть, плесните, время самое! Да где такое видано? Слыхано где? Чтобы по лесам нашим, по тропам тайным, между живыми и мертвыми, год за годом чужие шлялись? Кто такую силу имеет? Ой, не верим! Или ты всему свидетель?
– Сам не видел, – упрямо повторил слегка обиженный шеф. – А вот дед мой, Мамай, как раз всему свидетель и есть. Ладно, не верите, ваше дело. Тем более и полночь рядом.
– Шампанского! – в один голос провыла вражья сила. – Миллениум!
Хлопнули пробки, зашипела пена, зазвенел штучный хрусталь. И вдруг сквозь гам, сквозь визг донеслось – сперва еле слышно, потом громче, громче…

Колы б я був полтавськый соцькый,
Багато б дэчого зробыв,
Пампушкы жирнийи в смэтани,
Плачинды б з кабаком я йив…

Тихо-тихо стало вокруг, лишь песня гремит. Переглянулись упыры и потопельники, ведьмы и русалки. Наконец сглотнул кто-то:
– Сюда едут…
Встал Старшой Упыр, брови мохнатые сдвинул:
– Значит, нальем хлопцам. И не на донце, а как годится – по полной, до краев! Миллениум все-таки…
Помолчал, вздохнул сурово:
– А главное… До самого Страшного Суда – долго-то как!

Квартеронка

Проезжая перекресток Садовой и Добролюбова, Саша Маленин вдруг осознал, что в его жизни недостает мелкого, но очень важного компонента. Саша служил всего лишь клерком, но зарабатывал неплохо и ездил на работу за рулем собственного «Опеля»; у него имелись жена, сын, любовница, квартира, дача, два-три нескучных друга и счет в банке.
Чего еще?
Всю дорогу Саша напряженно пытался сообразить, какая именно фигурка выпала из жизненного паззла, и только на пороге офиса наконец-то прозрел: в его биографии ни разу не было пылесоса «Никодим».
Угнездившись в рабочем кресле и «разрулив» два-три неотложных дела, Саша позвонил жене и попросил зайти в магазин «Хозтовары» на Добролюбова.
– «Никодим», – сказал Саша, – это такая новая марка. Мне много раз рекомендовали.
– У нас есть пылесос, – сказала жена с неуместным, по мнению Саши, раздражением. – Неужели ты думаешь, что «Бош» хуже твоего «Никодима»?
– Не понял, – сказал Саша. – Кто в этой семье зарабатывает деньги?
Жена положила трубку, и Саша пожалел о своей несдержанности. Супруга в обиженном состоянии творила чудеса; их последствия приходилось потом ликвидировать на пределе сил, эмоций и финансовых возможностей.
Он перезвонил ей через полчаса, но телефон не отвечал.

Возвращаясь домой, он, поколебавшись, все-таки свернул на Добролюбова, проехал двадцать метров и разинул рот. Улицу и тротуар наглухо забили транспортом, так что непонятно было, кто как сюда заехал и каким образом собирается выезжать. Три ступеньки перед входом в магазин покрывало густое человеческое скопление, и Саша смутно вспомнил советские времена – в магазин привезли тогда чайники в горошек, и очередь вытянулась на километр…
Он аккуратненько, задом, выехал опять на Садовую и припарковался на вытоптанном газоне. Хозяйственный оказался закрыт, наглухо залит чешуйками жалюзи, хотя время было еще рабочее. Народ на крыльце что-то живо обсуждал.
– А что тут? – осторожно спросил Саша.
– Да пылесосы размели, – охотно пояснил мужичок в мышиного цвета кепке. – Парень вон из ЦУМа только что, говорит, там то же самое. Ажиотажный, понимаешь, спрос на «Никодим». А «Самсунги» стоят, и хоть бы хны.
– Да? – неприятно удивился Саша. Он сам не мог понять, почему невозможность купить пылесос сегодня вызвала такое острое разочарование.
– Директриса, – мужичок кивнул на закрытые двери магазина, – обещалась завтра со склада привезти сто штук. И цена, между прочим, будет новая…
Мужичок вздохнул. Саша глянул поверх голов на закрытую дверь магазина; он уже понимал, что новая цена его не испугает. Был бы товар… Подойти завтра к открытию… Или рвануть прямо сейчас на склад?
Саша нахмурился, глянул на часы. Полвосьмого; в принципе, есть возможность вычислить директрисин домашний телефон…
Он едва удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Круглосуточные супермаркеты! Отделы бытовой техники! Слава богу, не советские времена, купить пылесос можно хоть в три часа ночи!
Он поспешил к машине и два часа провел, колеся по городу. В трех крупнейших супермаркетах были закрыты хозяйственные отделы, что само по себе – дело неслыханное. Далеко-далеко от дома, в колоссальном оптовом магазине, переделанном из крытого рынка, ему наконец повезло: добыл-таки «Никодим», маленький невзрачный пылесос. Последний в партии.
– Посказились все, – недовольно сказала кассирша. – Мотор слабенький, насадки плохие, цвет только один – коричневый… А цена, как у «Боша»!
Пока Саша расплачивался, еще двое подошли и спросили, как пройти к отделу бытовой техники и есть ли в продаже пылесос «Никодим».

* * *

Подъезжая к дому (а было уже почти одиннадцать), Саша опомнился. За весь вечер он ни разу не позвонил жене. Ссоры ссорами, но надо и совесть иметь!
Держа коробку с «Никодимом» за пластиковую веревочку, он отпер дверь своим ключом и вошел на цыпочках, заранее напустив на лицо измученную мину тяжелобольного человека.
Сын спал в своей комнате. Жена сидела на кухне, перед ней на полу стояла раскрытая коробка и рядом – пылесос «Никодим», темно-коричневый, с ребристым шлангом, торчащим из бока. Жена вертела в руках щетку-насадку, будто пытаясь понять, зачем вообще нужна эта вещь и зачем она нужна конкретно ей, Сашиной жене.
Саша остановился в дверях кухни. Выпустил из рук коробку, и она тяжело грянулась о покрытый плиткой пол.
– Я купила, – сказала жена, не глядя на мужа. – Пошла за лампочками… И подумала… Там народ его так активно брал… Я подумала и… взяла.
– Ага, – безвольно сказал Саша.
Прошедший день показался дурным сном.

* * *

В пятницу вечером Саша выразил желание съездить на дачу, заранее зная, что жена откажется: у нее в субботу планировалась сауна с подружками Ларисой и Тоней. Сын традиционно проводил выходные у бабушки; Саша дал знать любовнице, что дорога свободна, купил два кило свинины для праздника жизни и семена редиски для отвода глаз. Разыскивая в кладовке складной мангал, Саша наткнулся на два пылесоса «Никодим» – они стояли рядышком, благополучно забытые.
– Тьфу ты, – сказал Саша. Пылесосы почему-то будили в нем чувство вины.
Машину он оставил под окном, намереваясь выехать рано утром. В половине двенадцатого ночи грянул телефонный звонок.
– Алло! – сказал Саша, голосом давая понять нежелательному собеседнику, что звонить в такое время – наглость и моветон.
– Саня? – быстро спросили на том конце провода. – Слава богу, ты дома…
– Кто это? – гавкнул Саша, не позволяя себя разжалобить.
– Это Захар… Захар Кононенко…
– Привет, – сказал Саша без радости. Захар когда-то был его одноклассником; последние несколько лет они виделись не то чтобы часто, но регулярно – Захар, на все руки мастер, продавал по дешевке вазочки, полочки, резные фигурки гномов для дачного интерьера и прочие изделия народного промысла. Тот же Захар три года назад сложил Маленину камин на даче и однажды починил машину, когда три продвинутые автомастерские отказались браться за ремонт.
Ни о какой дружбе между ними речь идти не могла – хотя порой Саша находил некоторую приятность в том, чтобы «раздавить» на пару с Захаром бутылку «Медовой с перцем». На даче, разумеется, и лучше поздней осенью, когда огонь в камине и дождь за окном располагают к задушевным беседам. Но теперь был май, хотя и прохладный, и Саша не считал, что поздний звонок Захара хоть сколько-нибудь уместен.
– Слушай, – сказал он сухо и посмотрел на часы. – У меня был тяжелый день… И я сплю. Позвони в понедельник.
– Саня! – взмолился голос в трубке. – В понедельник меня уже… Слушай… – Захар явно подбирал аргументы, желая удержать Сашину руку, несущую трубку на рычаг. – Слушай… Ты Янку Маасу помнишь?
Янкой Маасой звали их общую одноклассницу. Когда-то Саша целый год был влюблен в Янку; воспоминания о ней остались наполовину приятными, но только наполовину.
– Чего ты хочешь? – спросил он устало.
– Меня хотят убить, – призналась трубка.

* * *

Спокойный уик-энд с Лилькой и шашлыками определенно летел ко всем чертям. Во-первых, в субботу с утра зарядил дождик. Во-вторых, уютная Сашина подруга прислала SMS-ку с извинениями: она-де не может приехать в связи с нездоровьем. В-третьих, и в самых ужасных, у ворот дачи обнаружился Захар – у Саши создалось впечатление, что тот ночевал в обрезке огромной трубы, больше пяти лет ржавеющей в лопухах под забором.
– Ты прости, – сказал Захар с заискивающей улыбкой. – Я сейчас уйду…
Саша полез во внутренний карман, вытащил пятидесятку:
– Возьми.
– Спасибо, – пробормотал Захар, прижимая бумажку к груди. – Я верну… Честное слово – буду жив, верну…
– Ладно, – пробормотал Саша. Никогда еще он не видел однокашника в таком жалком состоянии – Захар выглядел обыкновенным бомжом, старым, несмотря на свой тридцатник, и насмерть перепуганным.
– Я уеду, – бормотал Захар, глядя в сторону. – Я тебе не буду больше докучать… Мне надо спрятаться, понимаешь, чтобы меня не нашли… Если бы еще паспорт поменять… А так – хоть с моста в воду!
– Да брось, – сказал Саша, давя невольное сочувствие. – Обойдется.
Однокашник печально покачал головой. Сделал шаг в сторону, как краб, – будто пытаясь уйти. Без особенного, впрочем, желания.
– Кстати, – сказал Саша неожиданно для себя. – А при чем тут… Янка Мааса?
Захар посмотрел ему в глаза – впервые с момента встречи.
– Ты еще спроси, – проговорил еле слышно, – при чем тут пылесосы «Никодим»…

* * *

До девятого класса Захар Кононенко был твердым хорошистом, бессменным редактором стенгазеты и компанейским, в общем-то, парнем. Учителя его любили за безотказность и неприметность и за осмотрительность, часто граничащую с трусостью; пацаны не шпыняли – во многом благодаря тому, что Сашка Маленин был к тихоне доброжелателен.
Захару удавались шаржи и самодельные комиксы. Маленин пускал их на уроке из рук в руки, пацаны ржали, картинки изымались, запись в дневник получал автор – Кононенко. Но Захар не роптал и рисовал снова; серия его карикатур на учителей долгое время украшала маленинский портфель изнутри.
Ни о какой дружбе между ними речь идти не могла – хотя порой Сашка находил некоторую приятность в том, чтобы посидеть с художником на перилах школьного крыльца, давая смешные прозвища проходящим мимо девчонкам. Иногда за такое творчество девчонки били их портфелем по голове; Сашка Маленин одноклассниц не ставил ни во что и издевался беспрестанно – над всеми, кроме одной.
Янка Мааса перешла в их школу в девятом классе. Ее попытались дразнить «негритоской», но затея умерла, едва родившись. Янка была квартеронкой – то есть на четверть африканкой; кожа светло-кофейного цвета, глаза черные, миндалевидные, волосы вьющиеся – но не курчавые, а волнистые, мягкие, свободно лежащие на плечах.
Скоро девчонки стали называть ее – шепотом, с оглядкой – Пиковой Дамой. Оказалось, Янка потрясающе гадает на картах, и что ни предскажет – непременно сбывается.
Родители ее были обыкновенные инженеры, зато бабка по материнской линии жила где-то в Полтавской области и числилась, безо всяких сомнений, ведьмой. А дед по отцовской линии, когда-то учившийся в Киевском мединституте, теперь обретался на родине, в Африке. Неизвестно, какой из него вышел врач, но то, что он – потомственный африканский колдун, тоже сомнению не подлежало.
Вот такая Янка. Случилось так, что Сашка Маленин и Захар Кононенко влюбились в нее одновременно.
Сашка был по характеру решительнее и смелее. Он взялся окучивать квартеронку по всем правилам первой любви. Приносил билеты в кино на «детям до шестнадцати», небрежно бросал на парту шоколад «Вдохновение», в присутствии Янки всегда бывал необыкновенно язвителен и потешался над одноклассниками так тонко, что порой доходило до драки. В спортзале он забирался на самую верхушку каната и оттуда заводил остроумные беседы с учителем; учитель выходил из себя, класс ржал, Янка хранила бесстрастие. В ее совершенно черных глазах ничего не отражалось – ни одобрения, ни гнева. Сашка приставал к ней с просьбой погадать, и она ответила однажды, глядя прямо и спокойно: «Нет, тебе я гадать не буду».
И – как отрезало.
Говорливый Сашка вдруг обнаружил, что не может в ее присутствии открыть рот. Что сидеть с ней за одной партой невыносимо; девчонки смеялись и перемывали ему косточки. Но самым обидным было то, что тихоня Захар Кононенко пользовался, по-видимому, куда большим успехом.
Янка даже несколько раз приглашала его к себе домой. Захар возвращался обалдевший, рассказывал мальчишкам, понизив голос и оглядываясь по сторонам:
– Там маски… такие! У Янки в комнате на стене настоящая высушенная голова… Прикиньте, да?!
Художник сделался мечтателен, бросил играть в футбол на переменах и чернильной ручкой навел на руке «татуировку», очертаниями подозрительно похожую на «Я. М.». Квартеронка милостиво улыбалась и позволяла провожать себя домой. Очень часто, уже добравшись до Янкиного подъезда, парочка описывала круг-другой вокруг хрущевской пяти-этажки и поросшего ивами двора.
Сашка не знал, что Захар говорил Янке во время долгих прогулок. Разумеется, какую-то ерунду – сю-сю, пу-сю, Яночка, ты лучше всех, ты самая красивая, и тому подобное. Сашкин язык никогда не повернулся бы сказать такую глупость и банальность; Маленин затаился и стал ждать реванша.
И дождался. К празднику Восьмое марта мальчишки сообща задумали выпустить «альтернативную стенгазету» – с портретами девчонок «как они есть на самом деле». Захар радостно выполнил социальный заказ. На его карикатурах девчонки вышли как в жизни – заносчивые, глупые, безобразно толстые либо костлявые, с длинными языками, полными сплетен. Единственной, кто выглядел более-менее прилично, была, конечно, Янка; беда заключалась в том, что специфически африканские черточки в ее облике ярко выделялись на общем фоне. А Захар, как истинный художник, поддался вдохновению и отобразил их пусть не очень зло, но довольно точно: у Янки на портрете наличествовали вывернутые негритянские губы, нос картошкой, широкие скулы и много косичек на макушке.
Перед тем как вывесить газету на доску объявлений, Сашка подкрасил лицо Янки Маасы коричневым карандашом.
На следующий день случились шум и разбирательство и даже истерики у некоторых девчонок. Но главное было не это. Маленин навсегда запомнил взгляд Янки, когда она смотрела на свой портрет; оказалось, Захар Кононенко этот взгляд запомнил тоже. И кое-что еще.

– …Она так и сказала, – бормотал Захар, не поднимая глаз от сероватой поверхности пластикового дачного стола. – Она сказала: «Что на словах – вранье. Что на бумаге – правда».
– И что? – жадно спросил Саша.
Захар поднял на него измученные глаза:
– И я к ней больше не мог подойти. Хотел… объяснить… Не вышло.

* * *

События той весны в школе запомнили надолго. Во-первых, в апреле случилось землетрясение прямо во время уроков – окна все повылетели, и уроки сорвались, но, слава богу, стены устояли.
– У нас была самостоятельная по физике, – сказал Захар. – Помнишь?
– Нет, – честно признался Саша.
Захар низко опустил седеющую голову:
– Я… понял, но… понимаешь… Я написал в коридоре… на уголке «Памятки учащимся»… Маленькими буквами… «Бобров – идиот».
– Что-то помню. – Саша сдвинул брови. Бобров из десятого «Б», драчун и хулиган, весной вдруг перестал ходить в школу – говорили, его положили в больницу на обследование. Просачивались слухи, что больница – психиатрическая…
– Понимаешь… Я написал на бумаге, что он идиот, и он стал полным идиотом…
– Он и раньше-то…
– Да нет! Он был придурок, но нормальный… Я тогда не понял. Написал в реферате по географии, что поселок Кузьки – районный центр… А он и стал районным центром! Мне географичка еще сказала, вроде в шутку, что мне повезло – когда я писал, это была грубая ошибка, а потом из-за произвола местных властей вышло, что правда… Вот тогда я стал догадываться. Написал на полях: «Контрольная по математике отменяется» – и ее на другой день отменили. Тогда я…
Захар замолчал. Взял кусок сыра с пластиковой тарелки. Меланхолично надкусил; Саша с досадой подумал, что вот суббота, Лилька не приедет, шашлыки замаринованы, а он сидит под старой грушей и слушает откровения сумасшедшего однокашника.
– Ты думаешь, я сошел с ума? – Захар поднял голову.
– Ну… – Саша поморщился, – вообще-то… Ты на двенадцатичасовую электричку успеешь?
Захар вздохнул:
– Чуть-чуть осталось рассказать… Слушай. Три дня я ходил и думал, чего бы мне написать… Например, что я нашел тысячу рублей. Или что меня позвали играть главную роль в каком-то фильме. Или что мне подарили машину… При этом, заметь, на слово мне резко перестали верить. Когда я из-за бабушки опоздал в школу – ну, бабушка заболела, я бегал в аптеку… Надо мной биологичка только посмеялась. И мать тоже… Говорю – был воспитательный час, а она – не ври, в футбол играл… Вот так. И я уже почти придумал… как тут «самка» по физике, ну, самостоятельная. И я перепутал формулу…
Захар замолчал, глядя на свои руки.
– И случилось землетрясение.
– Не веришь? – безнадежно откликнулся Захар. – Да… я перепутал формулу… по-моему, что-то напортачил с законом всемирного тяготения. И…
Саша вспомнил, что с той самостоятельной Захара увезли на «Скорой». Кононенко потерял сознание.
– …и оно сломалось, – шепотом договорил Захар. – Что-то в ее проклятии… не выдержало. Все-таки закон всемирного тяготения… знаешь… не всякой ведьме под силу.
Саша встал и открыл багажник. Вытащил мангал. Вытащил трехлитровую банку с замаринованными кусочками свинины. Мариновал безо всякого уксуса – майонез, лимон, красное вино.
– Давай жарить, что ли, – сказал сухо. – А то перекиснет.
– Я доскажу, – быстро пробормотал Захар. – Я… с тех пор… ну, как я школу окончил, ты помнишь… или нет? Ну, неважно… Я с тех пор боялся брать в руки ручку, карандаш… На доске еще мог писать… а на бумаге – нет. Дали мне справку, что у меня дисграфия или еще что-то… какая-то фигня, короче, что у меня расстройство письма… Не поступить никуда, об институте и речи нет… И стал я поделки резать из липы. Ну, кирпичи клал… В автомастерской три года… Неважно, неважно! – выкрикнул он, видя, что Сашино терпение заканчивается. – Ты знаешь, я… с тех пор время прошло… Немного рисовал… Писать мог – чуть-чуть… Заявление там на работу или просто подписаться… Уже мог! И подбили меня… Плакат им нарисовать. Чтобы рекламщикам не платить… Профессионалам… А тут – просто листовка. Про пылесосы.
– Что? – Саша резко обернулся.
Бывший однокашник смотрел на него тревожно и грустно, как старая собака.
– Я нарисовал пылесос, – тихо сказал Захар, отводя глаза, – и написал… написал: «Пылесос „Никодим“ – позарез необходим».
– Что?!
– Ты знаешь. – Захар втянул голову в плечи. – Потом… вот… такое… и они узнали.
– Кто – «они»?
– У меня под домом дежурят, – продолжал Захар, глядя мимо. – Звонили… обещали миллион долларов… Потом, когда я для них стану рекламу рисовать…
Саша молчал.
– А другие обещали убить. – Захар потер ладони. – За такое убивают… правда?
Саша выпустил мангал, тот улегся на траву, растопырив три коротких ножки.
– Так, – сказал Саша. – А ну выметайся отсюда. Давай чеши, чтобы духу твоего…
Захар покорно поднялся. У калитки остановился, обернулся:
– За деньги спасибо… Только… Это ты ей тогда портрет подрисовал. Я знаю.
– Иди себе!
– Я почему тебе все рассказал… Потому что это ты подрисовал. И она… про тебя сказала тоже. Тогда. В проклятии.
Захар Кононенко повернулся и вышел за ворота.

* * *

«Врал, подлец. Или крыша поехала. Параноик чертов. Миллион баксов… убить обещали… Кому он сдался, псих?! Блин, я столько шашлыка один не сожру!.. Ладно, пожарю, там видно будет. Как в анекдоте: „Что не съем, то понадкусываю!“
Руки предательски дрожали. Остро пахнущие куски свинины выскальзывали из пальцев.
«Это не от страха, а от лютой ненависти!» – пришел на ум финал другого анекдота. Такие цитаты всегда помогали успокоить нервы. Вот и сейчас: Саша криво, по-волчьи усмехнулся. Нанизал последний шампур. Огляделся в поисках чистой ветоши. На краю раскладного стула, где сидел Захар, обнаружился мятый клочок бумаги. Придавленный камешком, чтоб ветром не унесло. Тайком оставил, зараза…
Впрочем, бумага не граната, а хозяин дачи за бывшим однокашником особо не следил. Записка? А хоть бы и так!
В самый раз сойдет руки вытереть.
Любопытство победило: прежде чем использовать записку по назначению, Саша принялся разбирать каракули Захара. Дисграфия, чтоб тебя! Первоклашки разборчивей пишут…
«Я знал ты не поверишь. Я тебе правду… а ты… Зря. Удачи, Саня!»
Ага, правду. Держи карман шире! Нашел дурака…
Тем не менее вытирать руки Захаровым посланием Саша раздумал. Отыскал кусок старой газеты. Вскрыл купленный заранее пакет, засыпал в мангал уголь.
Правду он, бомжара… правду…
Из багажника Саша извлек флакон с разжигателем, плеснул на уголь. Поднес спичку. Гори он синим пламенем, этот Захар, с его проблемами… Сиреневые язычки жадно облизали топливо. Буквально через минуту уголь зарделся, словно от смущения. Вскоре пламя сошло на нет, от мангала ощутимо потянуло жаром. Настало время шампуров.
«Ну ладно, допустим, Захар не врет. Насчет проклятия. Я ведь Янке только лицо подкрасил, карандашом. Значит, на Захаре процентов восемьдесят, а на мне – двадцать. Хорошо. Допустим…»
Саша любил мыслить конкретно. Числами. Процентами. Суммами.
Поднялся легкий ветер. Словно вдруг заработали два пылесоса «Никодим», без дела скучавшие в кладовке. Два никому не нужных пылесоса. Два позарез необходимых каждому гражданину пылесоса.
«Я всего лишь сделал допущение. Верно? Если на мне проклятие, еще со школы, оно как-то должно действовать. Как? „На словах – вранье. На бумаге – правда“. Когда Захар рассказывал, я ему не верил. Когда прочитал его чертову записку…
На бумаге – правда…»
Саша честно попытался вспомнить: что ему довелось писать от руки или набирать на компьютере за годы, минувшие после окончания школы. Бред собачий. Тонны бумаги. Но, может, было что-то особенное? Имевшее последствия, которые он не сопоставил?
Ничего экстраординарного на ум не приходило.
SMS-ки на мобильнике? Нет, речь шла о бумаге… Институт? Конспекты? Диплом? Изложение прописных истин, доказанных много лет назад. Правда, письменные экзамены Маленин сдавал куда успешнее, чем устные. Действие проклятия? Вряд ли. Просто язык не слишком хорошо подвешен. Женитьба? Окучивая привередливую Татьяну, Саша действовал больше подарками и приглашениями в кафе. Пылкие речи и любовные записки здесь не котировались. Работа в «Элитстрое»?
Работа…

* * *

– Иван Антонович, комиссия приехала!
– Зови скорее! Чего стоишь? Только их и ждем!..
«Поляну» строители накрыли по-царски. Как и на всех предыдущих объектах «Элитстроя», где Саше доводилось бывать в составе комиссии по сдаче жилкомплексов «Олимп». «Третий – не лишний!» – любил говаривать шеф, со значением подмигивая Маленину, которого регулярно посылали третьим.
Раз за разом.
– Может, сперва объект посмотрим? – для приличия заикался зам, напуская на себя показную строгость.
Глава комиссии благодушно махал пухлой ручкой:
– Успеется. Объект не волк, в лес не убежит.
– Все путем, – присоединялся начальник участка, скручивая пробку у штофа «Купеческой». – По высшему классу, мама не горюй. Утеплитель в паре мест проложим, столярочку докрасим и окна помоем. Неделя максимум!
Маленин помалкивал. Он собаку съел на таких делах. Тут и высшего образования не надо, чтобы понять: работы осталось на месяц-полтора. Однако глава комиссии закусывал водку балыком и лоснился от удовольствия. Зам старательно следовал его примеру. После застолья глава распорядится составлять акт, Саша возьмет заранее подготовленные бланки, впишет все необходимое: соответствует, отвечает нормативам, сдано в срок…
Третий – не лишний.
Не было случая, чтобы после акта сдачи-приемки, заполненного Александром Малениным лично, в доме позднее обнаружились недоделки или неполадки. Даже когда при высотных работах, нарушив правила безопасности, разбился монтажник Николай Курсак, дело сошло на тормозах, а монтажника реаниматоры вытащили с того света. Потому что некий Маленин написал: все в порядке. И баста.
На бумаге – правда.

* * *

Вот, значит, как. А он, дурак, еще удивлялся: в должности не повышают, хоть убей, гоняют по объектам «третьим-не-лишним», а зарплату без напоминаний и просьб трижды поднимали. За что? А вот за это самое, господин проклятый! Выходит, он, Александр Маленин, – живой талисман «Элитстроя»? «Подкова на счастье»?!
Саше стало обидно. Но не слишком.
В конце концов, работа как работа. И платят хорошо. Один из его нескучных приятелей, Тоха-балабол, хозяин автомойки и магазина с запчастями, всегда говорил: «Твори, пацан, бабло! Бабло всегда побеждает зло!» Фразу эту Тоха перенял у старших товарищей по бизнесу.
Проклятие? Хрен тебе, Янка Мааса, смуглая квартеронка, первая любовь!
Благословение!
Так, самое время перевернуть шампуры. По классическим правилам шампур следует переворачивать всего один раз: чтобы корочка с двух сторон зажарилась, запеклась до хруста, а сок остался внутри, не вытек на угли. Такую «классику», в отличие от всяких Бахов-Брамсов, Саша уважал.
От важного занятия его отвлекли далекие хлопки. Маленин прислушался.
Бах! Бах! Брамс!
И четвертый хлопок; допустим, этот… Децл!
Шпана петардами балуется? Кто-то из стройпистолета заклепки сажает? А-а, какая разница!
«На словах – вранье. На бумаге – правда». Ладно, с бумагой разобрались. Если всего двадцать процентов правды добавляется, уже на бутерброд с икоркой хватает. А вот слова… Получается, ему, Сашке Маленину, никто не верит? На эти самые двадцать клятых процентов?
Саша задумался. От мыслительного напряжения и жара мангала его пробил пот. Любой человек не всем на слово верит, так? Так. Сомневается. А если к сомнениям еще двадцать процентов накинуть?..

– …Танюха, я завтра на дачу! Поехали? 
– Ты же в курсе, у меня по субботам сауна… 
Глядит искоса, кривит ярко накрашенный рот. 
– Ну, как знаешь, а я съезжу. С редиской разберусь, свежим воздухом подышу. А тебе удачно попариться! 
– И тебя, Санек, с легкой парой! 
Послышалось? Или Танька нарочно? 

Конечно, не верит! И про Лильку наверняка знает. Только молчит, свою выгоду блюдет. Он ведь деньги в дом приносит. Сын опять же… Блин! Дурак ты, Саня, баран лопоухий! Хоть бы раз задумался: с кем твоя Танька по саунам субботничает? С подружками?! Ага, держи карман шире!
Раньше тебя доверие – или равнодушие – жены вполне устраивало.
А сейчас неверие – или равнодушие – устроит?!

– Привет, Вадюшка! Папка по тебе знаешь как соскучился?! 
– Знаю, – бурчит сын, взлетая к потолку. 
Врет папка. Он всегда врет. Ничего он не соскучился. Зато пожарную машину купил. С дверцами, фарами-фонарями и выдвижной лестницей. Ну и ладно. Папы вечно нет дома, папа на работе, папа с друзьями в кабаке, папа с тетей Лилей, папа запирается с мамой в спальне, папа уехал на море – а потом врет, врет, врет: соскучился… 
Пусть врет папка. 
Зато подарки дарит. 

«Господи, за что?!» – в отчаянии воззвал Саша. Господь, явившийся воображению почему-то в облике Янки Маасы, беззвучно ответил: «А ты как думаешь?»
Катаешься как сыр в масле, дуралей?
А тебя ножичком исподтишка – на ломтики, на ломти…

– …Я хочу поднять этот тост за нашего дорогого Борислава Олеговича! Здоровья вам, Борислав Олегович, хорошего настроения и толковых подчиненных! А мудрости желать не стану: куда ж еще?! Больше просто не бывает! 
Улыбается шеф, благодарит, руку с рюмкой тянет. Глаз острый щурит. Врешь ты все, мил-дружок Маленин, думает. Насквозь тебя вижу. Дураком старым меня считаешь, подсидеть надеешься, на теплое место метишь. Ври, Сашок, да смотри, не завирайся. Были б у тебя мозги и удача – пришлось бы выкинуть талисман на помойку. К счастью, обделила тебя судьба. Одно и дала: фарт немереный и вранья с три короба. 
Это хорошо. 
Брехливой собаке Бог клыки стачивает. 

Захар, сука поганая, что ж ты со мной сделал?! Откуда взялся на мою голову со своими откровениями?! Жил бы себе, как раньше, поживал, плевал в потолок… Трахал бы Лильку по субботам, с друзьями водку пил, Танька бы вид делала, что ничего не замечает, – а я б и вправду не замечал… Подавиться тебе, Захар, и твоей правдой, и твоим враньем! Убить тебя хотели? Правильно хотели! Я тебя, козла, поймаю – сам придушу!
От душевного расстройства Саша извлек из багажника бутылку красного «Ахашени», со злостью вырвал пробку, едва не сломав штопор, – и залпом выхлебал добрых полбутылки прямо из горлышка.
Скрипнули ворота.
– Саня! Они… Спрячь меня!
У ворот стоял трясущийся Захар. Лицо его было в крови.

* * *

– Ты что, совсем придурок?! Они же сюда за тобой явятся… и меня, как свидетеля…
– Они не видели!.. Я побежал, а они… Саня, кажется, они друг друга перестреляли!
Далекие петарды получили объяснение. А желание придушить однокашника собственными руками – новый импульс.
– Точно не видели?
– Точно! Клянусь!
– Ладно. – Саша выглянул за ворота. Вроде и правда тихо. – Сходи к умывальнику, ополоснись. Потом расскажешь.
Из сбивчивого рассказа Захара выяснилось следующее. На полпути к станции его встретили. Юркнуть в кусты Захар не успел. Бритоголовый амбал, выбравшись из черного «БМВ», молча врезал жертве по зубам – для профилактики – и стал заталкивать на заднее сиденье. Сопротивления Захар не оказал. Во всяком случае, до тех пор, пока рядом не тормознула другая тачка. Кажется, в «Вольво» сидели заказчики рекламы пылесоса «Никодим». После короткого выяснения отношений, сводившегося преимущественно к жестам и междометиям, началась пальба. Дальше Захар смотреть не стал: ринулся в кусты, кубарем скатился в балку и дал деру.
– Да, влип ты конкретно…
Саша налил трясущемуся Захару вина и достал вторую бутылку. Мотнул головой на поспевшие шашлыки: кормись! Душить Захара расхотелось.
– Но ты все-таки придурок!
Захар виновато развел руками, расплескав «Ахашени».
– Твоя проблема решается в один момент. И моя, кстати, тоже! – Эта мысль, честно говоря, только сейчас пришла в голову Маленину, и он сразу повеселел. – Ты ж записку мне накорябать смог?
– Смог, – не стал отпираться Захар.
– Значит, садись и пиши: «У меня все будет о'кей. Они все от меня завтра же отстанут, я за год заработаю кучу бабок, женюсь на Наоми Кэмпбелл, проживу сто… нет, триста!.. пятьсот лет!..» И все такое. Оно ж у тебя сбывается? Сбывается. Пользуйся, дурья твоя башка! А потом я напишу… или нет, лучше ты про меня напишешь – у тебя восемьдесят процентов…
Захар смотрел на него грустными глазами побитой собаки.
– Если б все так просто было… Думаешь, я совсем дурак? Думаешь, не пробовал?
– И… что? – Честно? Лучше тебе не знать. Крепче спать будешь.
– Н-не понял…
– Нельзя проклятого его же проклятием спасать. Оно… в резонанс входит, что ли? Отдача потом такая… Лучше не пробовать. Здоровье дороже.
– А если… вперекрест?! Ты про меня пишешь, а я – про тебя!
– Не выйдет. Или еще хуже будет. У нас проклятие – общее. На двоих.
– Врешь! – Саша взмахнул шампуром, словно шпагой, едва не пронзив однокашника. – Ты когда мне все рассказал, я тебе не поверил. Прогнал взашей. А когда записку твою прочел – поверил! Действует оно вперекрест! Действует!
Взгляд Захара остался прежним.
– Нет, Саня. Ты мне просто так поверил. Это ты сам себе признаться боялся…
Оба мужчины надолго замолчали, уставясь в землю.

* * *

Большая собака осторожно проползла в щель под забором.
С дачи оглушительно несло едой, но инстинкт подсказывал собаке: рано. Надо дождаться, пока чужие люди уедут. Можно было, конечно, рискнуть взять чужаков «на любовь». Явиться, виляя хвостом, униженно заглянуть в глаза, устроить грустный скулеж… Такая игра, бессмысленная с местными недоверчивыми жадинами, иногда срабатывала с дачниками. Особенно с их щенятами.
Но инстинкт, жестокий мудрец, держал голод за шкирку железными пальцами. Не пускал. «Ждать! – командовал инстинкт. – Ждать и не лезть со своей блохастой любовью!» Инстинкт умел трезво оценивать ситуацию.
А собака, которую звали Дыркой, умела терпеть.
События сменяли друг друга. Один человек приехал вместе с едой, второй вылез из укрытия вместе с бедой. Бедой пахло и от первого, но слабее. К счастью, первый оказался глух к собственным запахам и остался на даче. Они лаяли друг на друга, потом первый человек зарычал, и второй убежал. Первый звякал банкой о металл и разжег огонь. Еда, еле различимая раньше, взвила свой запах, словно знамя. Видимо, почуяв это, вдалеке громыхнула опасность, и второй человек вернулся, воняя страхом отсюда до пруда.
Все это происходило не подряд, а с перерывами, но собака была не в ладах со временем. Ей казалось, что аромат мяса плывет над дачей целую вечность.
Маясь под забором, Дырка слушала, как двое скулят. Едят и скулят. В короткой собачьей памяти застряло новое слово. Рычащее слово «квартеронка». Скажи кто-то Дырке, что она тоже в некоторой степени квартеронка, собака и ухом не повела бы.
И зря.
Родители Дырки числились банальными дворнягами, каких в дачном поселке – пруд пруди. Зато дед по материнской линии, знаменитый Ярчак батьки Кулиша, славился по области и за ее пределами. Бабка же по отцу имела паспорт с родословной, выписанный не где-нибудь, а в «Dinastia Bradly», осиновском питомнике доберманов и минпинов цвергпинчеров. Гулящая была бабка, мир ее праху… Все это никак не сказывалось на Дыркиных похождениях, но в редкие минуты сытости собака не сомневалась, что достойна лучшей жизни. Зря, что ли, кобели бегали за ней стаей, а суки-соперницы и огрызнуться не смели?
Главное: уметь ждать.
И все будет.
Хлопнула дверца машины. Чихнул, заурчал мотор. Выждав, пока рев автомобиля стихнет за Яльцевой рощей, собака ринулась в щель. И судьба вознаградила Дырку за умение слушать приказы инстинкта.
Остатки шашлыка.
Куски батона, обжаренного над мангалом.
Она съела даже лук из эмалированной миски.
Подул ветер. Прямо на собаку, дремлющую на солнышке, со стола слетел лист бумаги. В этот лист ничего не заворачивали, рук об него не вытирали и в качестве скатерки не использовали. Удивительный лист. Почти живой. Словно с дерева упал.
Вверху корявым почерком, напоминающим галочьи следы на снегу, было написано:
«Янка, прости нас!»
И ниже, острыми угловатыми буквами с обратным наклоном, еще раз:
«Янка, прости нас!»
Оставшееся на листе место занимал рисунок, сделанный шариковой ручкой. Двое старшеклассников с виноватыми физиономиями стояли возле стенгазеты, еле намеченной резкими, отрывистыми штрихами. Четко выделялись канцелярские кнопки, которыми газету крепили к стене. Между лоботрясами счастливо хохотала смуглая девчонка в форме с передником, держа обоих парней за руки.
Очень красивая девчонка.
Впрочем, Дырку рисунок не заинтересовал. Шашлык пахнет куда вкуснее, чем надежда. Собака немного покаталась на спине, заходясь от удовольствия, легла прямо на исчерканный лист, свернулась калачиком и уснула. Дырка не знала, что написанное на бумаге – правда. Она и к сказанному-то относилась с подозрением.
А девчонка все смеялась.

Пентакль будней
IV

Оконная рама сверкнет пентаграммой,
Брусчатка дороги от площади к храму
И дальше, к базару, направо и прямо,
Как губка, впитает шаги,

Клин ведьм журавлиный – скорее! пора нам! —
Пятеркою римской, клювастым тараном
Ударит в зенит над строительным краном…
Мы – спутники?
Братья?
Враги?!

У старого кладбища звякнет трамвай,
И в пенной сирени угаснут слова.

Туфли

Зимой Кирилл покупал абонемент в бассейн «Чайка», именовавшийся также банно-прачечным комплексом. Несмотря на оскорбительное название и малый размер, бассейн пользовался оглушительной популярностью среди окрестных школьников и пенсионеров. Дабы не плескаться, как в корыте, в толпе детей и стариков, Кирилл выбирал самое позднее время – с половины девятого до половины десятого вечера.
В этот час в бассейне кроме Кирилла бултыхалось еще человек пять-шесть. Все они молча плавали от бортика к бортику – сосредоточенно и даже торжественно. Один – научный сотрудник, уверявший, что особо ценные мысли приходят к нему именно в эти часы ритуального плавания взад-вперед. Другой – журналист, очень заботящийся о своем здоровье. Прочие трое-четверо все время менялись.
В бассейне были высокие окна под самым потолком. В ясные дни плывущий Кирилл мог видеть над собой звезды, а иногда и луну в морозной дымке; тогда жизнь казалась пронзительной, емкой и полной смысла.
Сезон в «Чайке» заканчивался рано – в апреле. В последнюю пятницу накануне Пасхи Кирилл явился поплавать в последний раз. Добросовестно проплыл триста метров, полежал на спине, глядя в требующий ремонта потолок, прыгнул с трехметровой вышки. С сожалением выбрался из воды – земное притяжение заново навалилось на плечи – и побрел в душ, а потом в раздевалку.
Оделся и ушел, попрощавшись до осени, научный сотрудник. Потом ушел журналист. Кирилл остался один, и недовольная тетушка-гардеробщица заглянула в раздевалку не раз и не два, пока он кое-как высушил слабосильным феном свои слишком длинные, по мнению многих, волосы.
В кармашке сумки имелось два номерка – на куртку и на кроссовки. В «Чайке» царило твердое правило: сдавать обувь на хранение перед входом в раздевалку. Сонная и злая гардеробщица поставила перед ним на стойку пару черных туфель – очень дорогих и модных, как показалось Кириллу.
– Это не мои, – сказал он. – У меня кроссовки.
Гардеробщица поджала губы:
– Номерок-то ваш? Шестьдесят три? Там они и стояли!
– Но это не мои. – Кирилл улыбнулся, пытаясь задобрить строгую тетку. – Посмотрите, пожалуйста, там должны быть кроссовки, синие с белым…
– Смотрите сами. – Гардеробщица распахнула перед Кириллом деревянную дверцу.
Он вошел и сразу понял, что кроссовок нет. Ячейки с номерками пустовали; кое-где остался песок от грязной обуви, а в одном месте – троллейбусный талончик, скомканный и серый, прилипший, видимо, к подошве, а потом в тепле отклеившийся. Но кроссовки отсутствовали. Были щегольские черные туфли, и были резиновые шлепанцы на ногах у Кирилла. Все.
Хрипло распевал приемник на кособокой тумбочке: «Над тобою солнце светит, Родина моя-а…»
– Что же мне делать?
– Не задерживать, – посоветовала гардеробщица. – Бассейн закрыт.
– Но это не мои! А мои пропали!
Гардеробщица ткнула пальцем в написанное от руки объявление: «За сохранность сданных в гардероб вещей администрация ответственности не несет». Но, оценив жалкий вид Кирилла, смягчилась:
– А может, вы сами забыли, в чем пришли? И кроссовки ваши дома?
– Это даже не мой размер, – безнадежно отозвался Кирилл.
– А ну, примерьте…
Кирилл взял со стойки правую туфлю. На вид размер сорок пятый, а он носил сорок третий. Надел, дабы продемонстрировать гардеробщице всю вздорность ее предположения, притопнул ногой – и вдруг понял, что размер подходящий. Более того – обувь сидит как влитая.
– Это не мои! – Он быстро стянул чужую туфлю, будто чего-то испугавшись. – У меня были кроссовки! Я за ними полтора часа в Москве в очереди стоял…
– Эти тоже ничего себе, – сообщила гардеробщица. Она внимательно разглядывала оставшуюся на стойке левую туфлю, сгибала и разгибала подошву, щупала кожу, пыталась прочесть «лейбл». – А знаете что? Пишите заявление, что у вас кроссовки пропали. А эти я себе заберу. Может, кто-то вспомнит да придет за ними.
– Э, нет. – Кирилл, спохватившись, снова натянул правую туфлю и завязал шнурок. – В чем я тогда домой пойду?
Он замолчал, и стало тихо. Во всем здании «банно-прачечного комплекса» в этот час было пустынно и мрачно. Гардеробщица смотрела на него, не выпуская из рук левой «спорной» туфли.
– Заявление на ноги не наденешь, – сказал Кирилл тоном ниже. – Если кто-то за ними придет – я оставлю свой телефон… То есть телефон соседей, они позовут.
Гардеробщица молчала.
– И пусть он отдаст мои кроссовки. Что за безобразие! В шлепанцах мне домой идти, что ли? И на работу – в шлепанцах?!
Насчет работы он слукавил – работа у Кирилла была не та, чтоб в кроссовках ходить.
Гардеробщица наконец выпустила из рук левую туфлю. С легкой брезгливостью отодвинула к краю стойки:
– Который час?! У меня рабочий день давно закончен! Давайте, не задерживайте…
Кирилл обулся (туфли сидели как родные). Нашел в сумке ручку, вырвал листок из блокнота. Написал, привычно попадая цифрами в клеточки, телефон соседей. Приписал внизу: «Позвать Кирилла Стержева из пятьдесят седьмой».
– До свидания.
Гардеробщица не ответила. Возилась зачем-то под стойкой.

* * *

Утром, пока Кирилл заливал в себя горячий чай, мама долго рассматривала его неожиданное приобретение.
– Кроссовок жалко, – сказала наконец. – Но эти вообще-то подороже. Импортные, сразу видать… Может, ты их в школу наденешь?
– Не буду я их носить, – отмахнулся Кирилл, доедая пшенную кашу с маслом. – Тот растяпа, что ушел в моих кроссовках, вернется и отдаст. А я тогда ему верну.
Мама с сомнением покачала головой:
– Странно как-то… Пьяный он был, что ли?
– Не знаю. – Кирилл уже стоял в прихожей, натягивал свои рабочие, с черными круглыми носками, грубоватые башмаки. – Если позвонит – отдашь ему, ладно?
– В обмен на кроссовки, – твердо заявила мама.
– Ага… Ну, я побежал?
На остановке топталось полно народу, но троллейбусы в этот час шли один за другим. Кирилл протиснулся в салон и проехал три остановки, покачиваясь на поручне, как обезьяна на лиане. Выбираться обратно было трудно, Кириллу оттоптали все ноги, и, если бы не мощные круглоносые башмаки, он хромал бы весь день, наверное.
– …Здравствуйте, Кирилл Владимирович!
– А макулатуру сейчас сдавать?
– А субботник на втором уроке или на третьем?
– А Петренко плюется!
– Тихо! Тихо!..
Он поставил сумку на скрипучий стул. Оглядел ораву красногалстучных, шумных, ни хрена не способных к математике; обвел их взглядом, и они замолчали. Молоденькая физичка Лариска, второй год работающая в школе, страшно завидовала этой его способности. Сама-то надрывалась до хрипоты, грохотала по столу тяжелыми предметами, бывало, и за уши хватала. Ничего не помогало, дети у нее на уроках орали, будто в зверинце.
– Здравствуйте, пятый «А». Кто принес макулатуру, поднимите руки. Мало, мало… Девочки, красные косынки есть у всех? У кого нет? Плохо, плохо… На первый урок вы идете на ботанику. На второй – собираетесь здесь, и я скажу, кому что делать…
Впереди был безумный день, тем более безумный, что Пасха в этом году совпала с Днем Рождения Ильича, и видит бог – переругиваясь с завучем, добывая своим школьницам дополнительные красные косынки, руководя побелкой деревьев на школьном дворе, Кирилл не вспоминал ни о пропавших кроссовках, ни об импортных туфлях, доставшихся ему волей странного, довольно-таки дурацкого случая.

* * *

Через несколько дней (была, кажется, среда) в дверь позвонили, и соседка Марья Павловна позвала Кирилла к телефону.
– Добрый вечер, – сказал незнакомый голос. – Это Кирилл Стержев?
– Да, – подтвердил Кирилл, предчувствуя недоброе.
– Я по поводу туфель… Простите, это моя вина. В бассейне вам выдали мои туфли. Черные, производство – Велико-британия. Вы слышите?
– Да… конечно. А кроссовки?
– Какие кроссовки?
– Ну, у вас должны быть… По ошибке… Мои кроссовки, которые пропали… в обмен…
– Увы, – отозвался голос после паузы. – Кроссовок ваших у меня нет, но я готов взамен дать вам деньги. Скажем, сто рублей. Этого достаточно?
Кирилл молчал. В месяц ему платили сто тридцать.
– Я заеду к вам, если вы не против. Назовите адрес.
Кирилл молчал.
– Алло, алло! Вы меня слышите?
– Да, – сказал Кирилл. – Хорошо.
И назвал адрес.

* * *

Туфли стояли на полочке под зеркалом.
Мама начистила их бархаткой, и они выглядели во всех отношениях блестяще.
В половине девятого в дверь снова позвонили. Пришедший был человек лет сорока, высокий, светловолосый, с улыбчивым ртом и неподвижными голубыми глазами. Кирилл пригласил его в переднюю. Человек вошел и остановился, с неделикатным любопытством разглядывая убранство самой обыкновенной «учительской» прихожей.
– Неловко получилось. – Кирилл потер ладони. – Но, поверьте, у меня пропали кроссовки, а идти домой в шлепанцах я не мог…
– Ну разумеется. – Обладатель неподвижных глаз улыбнулся, показывая блестящие зубы. – Вот, однако, деньги… Где же мои туфли?
– Мне неловко брать с вас деньги, – сказал мужественный Кирилл. – В конце концов, это ваши туфли. Это просто ошибка. Я не могу пользоваться вашим… э-э-э…
– Где туфли? – мягко повторил визитер.
Кирилл обернулся к полочке под зеркалом. Полочка была пуста.
– Мама… Ты взяла туфли?
Мама выглянула из кухни. Настороженно поздоровалась с визитером, обернулась к Кириллу:
– Какие туфли? Те? Нет, я их поставила вот здесь… – Она посмотрела на полочку и разинула от удивления рот. – Своими руками поставила вот здесь! Четверть часа назад!
Кирилл долго рылся в шкафчике для обуви. Вытряхнул оттуда все; туфель не было. Сгорая от стыда, обшарил прихожую, оглядел комнату, заглянул во все шкафы.
– Мама! Ну где же…
– Я не брала, – отозвалась мать твердо, и по ее голосу Кирилл понял, что шутки кончились. Мама, проработавшая в школе тридцать лет, слишком серьезно относилась к таким понятиям, как «вранье» и «правда».
– Я, – Кирилл прятал глаза, обращаясь к визитеру, – я ума не приложу, куда они делись… Они стояли вот здесь, мы приготовили их к вашему приходу…
– Не волнуйтесь, – сказал визитер неожиданно мягко. – Не стоит так расстраиваться. Они найдутся. А когда они найдутся, позвоните, пожалуйста, – он вытащил из внутреннего кармана прямоугольник визитной карточки, – вот по этому телефону. Хорошо?
– Обязательно, – пообещал красный как свекла Кирилл. – Непременно… Обещаю!

* * *

Ночью Кирилл проснулся от грохота. Подскочил на скомканной постели, рывком включил лампу-бра над головой. Дверца платяного шкафа была приоткрыта, оттуда наполовину вывалилась старая обувная коробка от маминых сапог. Крышка коробки валялась посреди комнаты, и рядом лежала на боку знакомая черная туфля производства Великобритании.
– Ч-черт, – пробормотал Кирилл.
Вторая туфля обнаружилась в коробке, вместе с ворохом каких-то стелек, полиэтиленовых кульков и оберточных бумажек.
Мама выглянула из своей комнаты – производимый Кириллом шум разбудил и ее тоже.
– Кирюша! В чем дело?
– Ну, мама… – проныл Кирилл трагически-укоризненно, указывая взглядом на туфли.
В следующую секунду, посмотрев на ее лицо, он отбросил всякие подозрения.
Мама не прятала туфли в шкаф.

* * *

– Ну может быть, – сказал Кирилл, сдаваясь.
– Да-да. – Мама закивала. – Иногда так случается. Сам засунешь куда-нибудь и совершенно не помнишь куда. Ты их автоматически спрятал в шкаф.
– Или ты.
– Или я, – согласилась мама просто затем, чтобы не начинать все сначала. – Слава богу, у этого… странного человека есть телефон. Ты позвонишь ему и скажешь, что туфли нашлись.
Туфли стояли посреди комнаты ровно и строго, будто в почетном карауле. Черные блестящие шнурки тянулись к Кириллу, как умоляющие руки игрушечных негритят.
– У меня сегодня уроки, – напомнила мама.
– У меня тоже, – вздохнул Кирилл. – Вот черт, не выспался из-за этой ерунды…
Пока мама умывалась, Кирилл приготовил два бутерброда с вареной колбасой. Снял с веревки два выстиранных и высушенных полиэтиленовых кулька, положил в каждый по бутерброду и по яблоку. Отправился в комнату в поисках своего портфеля; едва переступив порог, споткнулся о черные туфли и чуть не выронил сверток с бутербродом.
Туфли отлетели к стене – правая, а за ней и левая. Кирилл чертыхнулся, открыл портфель, сунул сверток в пространство между книгами, щелкнул замочком – и тогда только сообразил. Все эти несколько минут мама не выходила из ванной. Туфли, он помнил, стояли посреди комнаты, как в почетном карауле…
– Эй!
Он зачем-то заглянул в мамину комнату (кровать аккуратно убрана, зато на письменном столе – беспорядок, стопки тетрадей и три стакана из-под чая и кофе). Потом, поколебавшись, заглянул в шкаф; там не было ничего, кроме пары маминых платьев да рыжего Кириллового пальто, короткого по ушедшей моде. Выглянул в окно – пятый этаж, голуби на карнизе, поток хмурых утренних прохожих на тротуаре…
Резко обернулся.
Туфли снова стояли под дверью – там, где он споткнулся о них полминуты назад.
– Тю-у, – сказал Кирилл. Универсальное междометие Тани Яковенко из пятого «Б» прилипло к нему еще в прошлой четверти. Толстенькая Таня искренне поражалась свойствам дробей и, глядя на доску, не могла сдержать своих чувств.
– Полвосьмого. – Мама вошла в комнату с чашкой кофе в руке. – Что ты… – И, в свою очередь, запнулась о неожиданное препятствие, расплескала кофе на старый выщербленный паркет. – Да кто же ставит туфли вот так под ногами?!
– Они сами. – Кирилл давился от нервного смеха. – Бегают.
– Я заметила, – проворчала мама желчно. – Я опаздываю, ты опаздываешь… Туфли то прячутся, то выпрыгивают ночью из шкафа, то бегают под ногами… Если этот чудак их не заберет, они в конце концов прыгнут в мусорный бак – с моей помощью. Все, я пошла.
За мамой захлопнулась дверь.
Кирилл осторожно закрыл окно, оставил только форточку. Вздохнул, подошел к туфлям – они теперь снова стояли посреди комнаты, но не уверенно и строго, как прежде, а жалобно, привалившись одна к другой, будто в поисках защиты и поддержки.
– Кроссовок жалко, – процедил Кирилл сквозь зубы.
Правая туфля вдруг опрокинулась подошвой вверх. Кирилл отскочил как ужаленный.

* * *

– Закрыто, – сказал сапожник.
– У вас написано, что вы до пяти…
– А сегодня санитарный день. Закрыто. – И окошко с нарисованным на нем красным сапогом захлопнулось.
Кирилл вполголоса чертыхнулся. Если бы не воспитательный час – а по четвергам у них обязательно воспитательный час… Если бы не завучиха с ее идиотскими придирками (стрижки в его классе, видите ли, не соответствуют стандартам! Волосы касаются воротников, а виной всему классный руководитель, у которого патлы висят, как у Бабы Яги!)… Если бы не вся эта ерунда – с набойками давно было бы покончено, Кирилл позвонил бы странному растяпе с голубыми глазами, отдал туфли и вздохнул бы спокойно…
Странно. Когда Кирилл обувался в бассейне, набойки черных туфель были целы. А теперь они стерты так основательно, будто туфли без хозяина прошагали много километров. Не может же он, Кирилл, возвращать туфли в таком виде! Раздумывая, он дошел до следующего сапожного ларька – на углу. Синее окошко оказалось, по счастью, открыто; Кирилл приободрился.
– Вот…
Сапожник, не выпуская изо рта сигареты, взял туфли. Наметанным глазом глянул на набойки, осмотрел туфли, отогнул стельку, присмотрелся…
Быстро поставил на стойку перед Кириллом.
– Не возьмусь.
– То есть как?
Сапожник вынул сигарету изо рта. Раздавил – недокуренную – в круглой жестянке из-под гвоздей; Кириллу показалось, что рука у него дрожит.
– Не возьмусь, – повторил сапожник. – Они импортные… Дорогие… Испортить можно…
– Да это же набойки! Всего-навсего!
– Ты глухой? – тихо поинтересовался сапожник. – Не возьму я твои туфли! И вообще проваливай…
Кирилл взглядом сказал наглецу все, что о нем думал. Взял туфли с прилавка и снова упаковал в холщовую сумку с ручками. На одной стороне сумки была когда-то нарисована Алла Пугачева, а на другой Михаил Боярский, но с тех пор в сумке переносили столько овощей и молока, консервов и хлеба, что лица их сделались почти неотличимы друг от друга.
…А может, наплевать и отдать туфли хозяину как есть? И пусть думает о Кирилле что хочет?
Уже почти сутки Кирилла мучила тревога. Он проклинал бассейн, тот вечер, когда не отдал туфли гардеробщице, а отправился в чужой обуви домой. Лучше бы вернулся в резиновых шлепанцах. Не умер бы. И черт с ними, с кроссовками…
– Не чертыхайтесь, – резко сказали над ухом.
Он поднял голову. Пожилая женщина, сухая и строгая, больше не смотрела на него – шла по своим делам, покачивая мужским портфелем; Кирилл готов был поклясться, что вслух ничего не говорил. Значит, все-таки вырвалось… Плохо. Надо владеть собой. Не ребенок.
Он посмотрел на часы – большие, круглые, еще отцовские. Без пяти четыре. По идее, до закрытия как минимум час, а сапожных мастерских в городе много. Следующий сапожник окопался в сыром подвале по соседству с детской комнатой милиции. Мастер чинил полусапожки на каблучках таких тонких, что ими, пожалуй, можно было ковырять в зубах; во всяком случае, так подумалось мрачному, усталому Кириллу. В углу мастерской сидела на клеенчатой банкетке манерная блондинка в чулках – ждала окончания работы.
Кирилл уселся на свободный край банкетки. Им владела угрюмая решимость охотника – затравить зверя во что бы то ни стало, пусть и придется сидеть у норы до утра.
Сапожник был молод – немногим старше самого Кирилла; руки его двигались, как притертые друг к другу части сложного механизма. В углу мастерской бормотало радио, невнятно отчитывалось о прошедшем пленуме. Кирилл поднялся: во-первых, потому, что наблюдать за работой сапожника лучше стоя, а во-вторых, потому, что пахнущая духами блондинка раздражала его.
– Покажите, – тихо попросил сапожник, не отрываясь от работы.
Кирилл сперва не понял, а потом спохватился и выгрузил на низкий прилавок черные туфли с шелковыми шнурками.
Сапожник бросил на них косой взгляд; огонек настольной лампы блеснул на металлической набойке острого женского каблучка.
– Я напишу вам адрес, – сказал сапожник прежним бесцветным голосом. – Вы пойдете по адресу… и там вам все скажут.
Кирилл молчал.
Сапожник в последний раз оглядел набойку. Кивнул блондинке:
– Готово…
И, пока та оценивающе разглядывала полусапожки, вытащил обрывок бумаги из нагрудного кармана потертой клетчатой рубашки. Похлопал руками по рабочему столу в поисках ручки; нашел огрызок карандаша. Написал несколько слов, протянул бумагу Кириллу:
– Удачи…
Кирилл вышел, так ни слова и не сказав. Даже «спасибо».

* * *

По адресу, нацарапанному на листке бумаги под типографской шапкой «Счет-фактура», располагался, к большому Кирилловому облегчению, Дом быта. Не приемная экстрасенса, не психиатрическая клиника – обыкновенный Дом быта с ателье, ремонтными мастерскими, прачечной и химчисткой. И, конечно, с сапожником – пожилым дядькой в рабочем комбинезоне, в толстых квадратных очках.
В мастерской никого не было. Время шло к закрытию; Кирилл, понатаскавшийся по городу в час «пик», выложил туфли на стойку и тяжело опустился на стул.
– Хочешь чаю? – спросил сапожник.
От неожиданности Кирилл кивнул.
Сапожник вытащил кипятильник, две зеленые кружки, жестянку из-под импортного кофе и пачку сахара-рафинада (кусок такого сахара не растворится в кипятке, если его не долбить упорно и не размешивать минут пятнадцать). Налил воды из графина, поставил кипятиться, снова глянул на Кирилла.
– Ты их надевал. Это был не вопрос, а утверждение.
– Да, – сказал Кирилл. – Я шел в них из бассейна…
И рассказал, сам не зная зачем, свою историю.
Вода в кружке закипела. Не выключая кипятильник из розетки, сапожник ловко перебросил его в другую кружку.
– Значит, хозяин знает, где они.
– Да.
Сапожник сжал губы. Уголки рта опустились вниз, отчего Кириллов собеседник сделался похож на угрюмого сома.
– Плохо.
«О боже, – подумал Кирилл. – И здесь – псих! Проклятые туфли и меня самого сведут с ума!.. Встать немедленно и уйти…»
И остался сидеть.

* * *

– Да ты вообще знаешь, что такое обувь?
Напротив Дома быта располагался гастроном с двумя буфетными стойками в углу. Там варили кофе и разливали водку. Кирилл поделился с сапожником половинкой несъеденного бутерброда.
– Не обязательно смотреть в лицо, ты посмотри, как человек идет… Как ставит ногу… Как у него стесывается каблук… Вот ты проносишь туфли, скажем, год – и в них сидит твоя душа. Запах, ритм… Ты идешь или они тебя водят? Почему Петр Первый сам себе сапоги сшил? Знал…
Водку Кирилл не любил, а кофе в гастрономе отдавал желудями.
– Присмотрись к обуви. К любой. Особенно к той, что проработала хотя бы сезон… Она живая. А некоторые…
Сапожник хотел еще что-то сказать – и вдруг в ужасе уставился Кириллу за плечо. Кирилл поперхнулся кофе:
– Что?!
У прилавка стояла очередь, человека четыре. Высокий светловолосый мужчина в костюме и галстуке мелкого партработника покупал красное вино.
– Показалось, – глухо пробормотал сапожник. – Слушай, парень… Тебе эти туфли достались… правильно, наверное. Есть в тебе что-то… такое. Вот только хозяин…
Сапожник замолчал. Откусил от Кириллового бутерброда, вытер губы указательным пальцем, с болезненным видом уставился в глаза собеседнику.
– Не отдавай их ему. Молчи, слушай… Выкупить предложит – не отдавай. Грозить станет – не отдавай… Они сами к тебе пришли, сами и уйдут, но ни продавать, ни дарить, ни отдавать их – никому! – нельзя. А хозяину – тем паче… они от него бегут, к тебе прыгнули, считай, от отчаяния…
– Как же…
– Как хочешь. Они счастье приносят. А если ты их отдашь – счастья тебе не видать вовек. Сгниешь в тоске, сопьешься.
– Может быть, вы…
– Эх, парень… Если бы ты их не надевал – я бы их у тебя взял… А так – нельзя. Они твои. Надень и носи.

* * *

– Кирюшка, ты что, пил?!
– Я набойки ставил. На туфли…
– Да что за напасть с этими проклятыми туфлями!
Кирилл вздрогнул:
– Мам, ты таких слов… не говори. Мало ли…
Он прошлепал – в носках – в комнату, к телевизору. Передачу «Что? Где? Когда?», несмотря на все странности и тревоги этого дня, он никак не мог пропустить.
Звонок в дверь.
– Не открывай!
Поздно. Мама даже вопрос «Кто там?» считала невежливым.
– Добрый вечер, – раздался в прихожей знакомый прохладный голос. – Ничего, что я без предупреждения? Дело в том, что ваших соседей нет дома…
«А туфли под зеркалом, – подумал Кирилл тоскливо. – Как я их бросил в сумке, так и лежат…»
– Мои туфли нашлись? – осведомился визитер.
– Извините. – Слышно было по голосу, что мама очень смущена. – Так получилось, что…
– Так получилось, что мы их не нашли, – сказал Кирилл, входя в прихожую.
Мама, кажется, на минуту потеряла дар речи. Кирилл мельком глянул на холщовую сумку, привалившуюся к обувному шкафчику; ткань явственно подрагивала, отчего казалось, что Михаил Боярский на портрете шевелит усами.
Кирилл поднял голову – и встретился взглядом с голубоглазым.
– Мы не нашли их, – тихо повторил Кирилл. – Мне очень жаль. Вы можете пойти в бассейн и написать жалобу на гардеробщицу. Правда, она все равно не несет никакой ответственности…
– Простите, – мягко сказал визитер. – Как я понял, вы не намерены отдавать мне мою вещь? Мои туфли?
– А вдруг это не ваши туфли? – Кирилл поразился собственной наглости. – А вдруг вы просто узнали от гардеробщицы, что у меня пропали кроссовки?.. Короче говоря, я прошу вас больше к нам не приходить.
Мама тяжело дышала за его плечом. Смотреть на нее Кирилл не осмеливался.
– Кирилл Владимирович. – Визитер улыбнулся краешками губ, глаза его оставались холодными. – Вы напрасно верите всяким… людям, которых видите, между прочим, впервые. Которые пьют плохую водку и в алкогольном бреду рассказывают странные сказки… А вы ведь математик. Вам в сказки верить не пристало.
– Откуда вы знаете? Вам-то что за дело?
Визитер улыбнулся шире. Сунул руку во внутренний карман пиджака.
– Вот вам двести пятьдесят рублей, Кирилл Владимирович. За пару поношенных туфель – более чем достаточно.
– У меня нет ваших туфель, – шепотом выдавил Кирилл.
– Триста? Четыреста пятьдесят?
И тогда взорвалась мама. Мама, тридцать лет проработавшая в советской школе, имела твердые представления о том, что дозволено, а что – нет.
– Молодой человек! – заявила мама резким, металлическим голосом, который прорезался у нее всякий раз, когда требовалось выстроить в узеньком коридоре четыре класса по тридцать пять человек. – Что это за торги, я не понимаю? У нас нет товара, чтобы с вами торговать! Мой сын ничего у вас не брал. Если, в самом деле, в гардеробе случилось недоразумение – обращайтесь в гардероб! Пусть Кириллу звонит администратор бассейна! И, кстати, пусть вернут его пропавшие кроссовки!
Показалось Кириллу или нет, но в неподвижных глазах незнакомца что-то изменилось. Чуть-чуть.
– Хорошо, – сказал он по-прежнему мягко, глядя на Кирилла. – Я буду ждать вашего звонка…
И, не прощаясь, вышел.

* * *

Кириллу снилось: статья в вечерней газете о зверском убийстве пожилого сапожника.
Кириллу снилось: он приходит домой и, повернув за угол, на месте окна кухни видит выгоревшую черную дыру. Сажа вверх по стене… Дымящиеся развалины на месте балкона…
Кириллу снилось: он приходит домой, а у подъезда стоит белая машина «Скорой»…
Кириллу снилось: толпа на улице, на переходе кого-то сбили… Он подбегает, заглядывает через чье-то плечо… И видит сначала знакомую сумку – в луже молока…
Кирилл не мог спать. До утра сидел, проверял тетради.

* * *

– Какие у вас туфли, Кирюша, – сказала завучиха Анна Васильевна, едва поздоровавшись. – Импортные?
– Да, – кивнул Кирилл.
И неловко замолчал.
– Все-таки как обувь красит человека, – подала реплику молоденькая физичка Лариска, скромно забившаяся в угол учительской.
– Человека красит не обувь, – завучиха привычно-назидательно вскинула палец. – Человека красят знания… Вы слышите, Лариса Евгеньевна? Знания!
И, не опуская пальца, выплыла из учительской прочь.
Лариска осмелела:
– Где ты достал, Кирюша, такую прелесть?
– Сами пришли, – сказал Кирилл.
Лариска подобострастно захихикала.

* * *

Семиклассник Маленин отвечал у доски, путаясь в иксах и игреках; Кирилл, не отрываясь, смотрел на его кеды. Вообще-то в кедах приходить на любой урок, кроме физкультуры, строжайше запрещалось, но данные кеды – не Кириллова забота; пусть болит голова у Лариски, это ее седьмой «Б» класс.
Кирилл смотрел на босоножки серьезной отличницы Башмет, вызванной на помощь Маленину.
Потом, на перемене, Кирилл смотрел на тупоносые, бульдожьего вида туфли Марьи Алексеевны, учительницы литературы, на хлипкие неустойчивые «лодочки» молоденькой глупой Лариски, на завучихины полуботинки: высоченные толстые каблуки – как античные колонны…
Шагая к троллейбусной остановке, Кирилл не поднимал головы, разглядывал ноги прохожих. Поначалу ему казалось, что он в самом деле что-то понимает, что туфли, как собаки, перенимают характер своих хозяев и демонстрируют его в преувеличенном, гротескном виде; потом он запутался. Туфли говорили кое-что о возрасте, роде занятий, степени достатка и аккуратности владельца – но ничего больше Кирилл не мог узнать по каблукам и пряжкам, сбитым набойкам и развязавшимся шнуркам. Ему надоело; он устал и присел на скамейку.
– Кирилл Владимирович?..
О господи!..
Он сидел на лавочке в незнакомом дворе, перед ним в песочнице возились малыши, а рядом сидела, удивленно глядя, девушка лет восемнадцати, тощая до прозрачности, с темными тенями вокруг карих глаз. Он узнал ее. Она выпустилась в позапрошлом году: Ира Толочко, алгебра – четыре, геометрия – пять.
– Привет, – сказал Кирилл, обрывая неловкость. – Что ты здесь делаешь?
Она неуверенно улыбнулась, кивнула на годовалого малыша, толкающего по дорожке летнюю коляску:
– Выгуливаю…
– Твой?
– Мой.
– А я не знал, что ты замужем, – брякнул Кирилл. И прикусил язык.
– А я и не замужем, – сказала Ира просто.
– А-а. – Кирилл проклял свой глупый язык. – А я… из школы иду. Домой.
– Вы переехали? – зачем-то спросила Ира.
– Нет.
Ира странно на него посмотрела. Ничего не сказала.
Кирилл огляделся. Улица, видневшаяся за неровным строем отдаленных кустов, казалась совершенно незнакомой.
– Какие у вас красивые туфли, – сказала Ира.
– А?
Ира была почему-то красной. Даже темные круги под глазами слились с румянцем. Потупилась, отвела взгляд.
Кирилл смотрел на ее туфли. Простые, без каблуков, открытые туфли с ремешком вокруг щиколотки, с носком, устремленным вперед, как нос взлетающего самолета. На пластмассовой подошве туфель имелся узор, многократно оттиснутый вокруг скамейки на песке. Будто печать, подумал Кирилл.
– А какая это улица? – спросил он, наконец отрывая взгляд от Ириных туфель и их отпечатков.
Идущий малыш оттолкнул коляску, шагнул, шлепнулся – и басовито заревел.

* * *

В десять часов он проводил Иру на троллейбус. Посадил в тусклый салон, помахал рукой.
И она помахала в ответ.
Троллейбус ушел, оставив Кирилла на темной остановке – внутренне пустого и легкого, как надутый гелием шарик. Еще вчера ничего не было. Еще сегодня утром ничего не было! Была всякая ерунда – туфли, набойки… Сапожники…
– Кирилл Владимирович?
Что-то подпрыгнуло в животе, судорожно дернулось; нет, ерунда. Еще горят окна. Еще идут прохожие. И он, Кирилл, не хлюпик и не трус.
Голубоглазый стоял перед ним, загораживая дорогу; Кирилл быстро огляделся. Толпы дружков, которую хозяин туфель мог бы привести, поблизости не наблюдалось.
– Поздравляю вас, Кирилл Владимирович. Ваши новые туфли очень быстро отплатили вам добром за добро.
Кирилл молчал.
– Ну да, как же… Вы героически вступились за них – не зная, чем рискуете. То есть на самом деле вы не рискуете ничем. Я не стану преследовать вас, не стану угрожать вашим близким. Вы ведь этого боялись?
Кирилл молчал.
– Я не стану поджигать вашу квартиру, не стану охотиться за дураком-сапожником, который дал вам дурацкий совет. Когда вы отказывали мне, вы ничего этого не знали, принимали решение на свой страх и риск. Много лет назад один человек попросил меня достать для него туфли. Я достал. Но не смог удержать. Тот человек до сих пор ждет…
Кирилл молчал.
– Понимаю, – голубоглазый кивнул. – Что ж… Время у меня есть. А у вас есть мой телефон.
Шагнул в темноту – и растаял. Будто и не было.

* * *

Мама все еще сидела на кухне, перед тремя немытыми чашками из-под чая.
– Ну надо же, – сказала, обращаясь не то к Кириллу, а не то к самой себе. – А ты ничего не замечал?
– Нет. – Он отрезал кусочек торта «Песочный», оправдывавшего название и цветом, и вкусом. – Не замечал. То есть что-то припоминаю…
– Как тебя занесло в тот двор? – тихо спросила мама. – Ты знал?
– Нет.
– Значит, знал. – Мама вздохнула. – Сердце иногда знает такое, о чем разум не подозревает…
Кирилл постарался не морщиться. Мама любила устраивать восьмиклассникам «Вечера поэзии».
– А об отце ребенка она что-то говорила? – снова начала мама.
– Нет.
– Глупые девчонки. Вот дурочки… Как же она это себе представляет – и работать, и учиться на вечернем? И ребенок в яслях?
– «Москва слезам не верит», – мрачно пошутил Кирилл.
– Она хорошая девочка, – продолжала мама, не слушая. – Но ведь ребенок… Сынок, ты от меня точно ничего не скрываешь?
– Ма, да ты что?!
Стало тихо.
Ира Толочко, алгебра – четыре, геометрия – пять… Они никогда не общались вне школы, а после выпускного и вовсе не виделись. Кирилл – не очень распространенное имя. И не очень редкое. Но записать в свидетельстве о рождении сына «Кирилл Кириллович»?!
Удивительное дело, за всеми этими волнениями он и думать забыл о голубоглазом незнакомце. Отвязался – и слава богу.

* * *

В воскресенье утром Кирилл не нашел черных туфель в обувном шкафчике.
Вытряхнул все. Долго рассматривал – вот стоптанные полукеды, вот зимние ботинки, вот мамины босоножки, вот выходные туфли на каблуке, мама надевает их только на выпускной вечер… Все – привычные, смирные, старые друзья, хранящие память ноги, призрак ноги, очертания подобранных пальцев…
А черных туфель нет.
Вздохнуть с облегчением? Позвонить голубоглазому – ушли, дескать, ваши туфельки, в другом месте ищите? Ира ждет его к десяти… Не в кедах же топать. Придется надевать верные, с круглыми носами «рабочие» башмаки…
Кирилл потянулся за кепкой – и на полочке для головных уборов вдруг нащупал мягкий кожаный задник. Неосторожное движение – и вторая туфля свалилась прямо на голову, больно стукнула по макушке.
Ну не мама же, учительница с тридцатилетним стажем, так оригинально шутит?!

* * *

– Эй, смотри, куда идешь!
Кирилл дернулся и поднял глаза.
Он возвращался от Иры. Малыш устал, капризничал, никак не желал засыпать; наконец Ира попросила прощения, пообещала завтра подойти к школе, и они расстались.
Угораздило же по дороге снова засмотреться на обувь! Сперва – на кирзовые сапоги молоденького солдатика, потом на слоновые, на огромной платформе, сапоги-чулки какой-то модницы, потом на войлочные полусапожки старушки с продуктовой сеткой. Вслед за старушкой он влез в троллейбус, не посмотрев на номер…
И вот – чуть не столкнулся с грузчиком на задах большого гастронома.
Что за магазин? Что за улица? Опять?!
Он обогнул пятиэтажную «хрущевку»: так и есть. Чужой район – новостройки, молодые деревца, канал с горбатым мостиком. Красиво. На мосту стояла женщина в ярко-бирюзовом блестящем плаще. Глаза у нее оказались такими же бирюзовыми и блестящими. Она смотрела на Кирилла, чуть улыбаясь краешками мягких напомаженных губ. Кириллова ровесница, возможно, на несколько лет старше; в руке она держала книгу на английском, и палец с коротко остриженным ногтем служил закладкой.
Имя автора – «J. R. R. Tolkien» – ничего не сказало Кириллу.
Над женщиной висело облако духов. Подобного запаха Кирилл никогда не слышал; ни у мамы, ни у завучихи, ни у единой из знакомых ему женщин такого запаха не было и быть не могло. Ветер относил аромат прочь от моста, но облако возрождалось вновь.
– Добрый день…
– Вы кто? – спросила она, и улыбка ее внезапно пропала. – Как-то вы появились… подозрительно кстати. Вы кто?

* * *

После шестого урока Ира ждала его на школьном дворе. Темные тени вокруг ее глаз сгладились; среди толпы школьников она казалась такой же ученицей, только без формы, сияющей, счастливой ученицей. До самой остановки они не смели взяться за руки – школа! Все смотрят! И только усевшись на заднее сиденье троллейбуса, обнялись.
– Я так соскучилась, – виновато призналась Ира. – Я просыпаюсь и думаю: неужели это случилось? Неужели это со мной и это не сон?
Кирилл держал ее за тонкое запястье. Смотрел в окно; в стекле отражались бирюзовые глаза женщины по имени Алиса.
У Алисы имелся домашний телефон. Скомканная бумажка на дне Кириллового кармана.

* * *

– Хватит! Я сказал, хватит!
Туфли стояли посреди комнаты, сцепившись шнурками, будто держась за руки.
– Хватит! Мне достаточно одной любимой женщины! Две – это много, вы понимаете?!
Мамы не было дома. Кирилл сам себе напоминал персонажа комедии; свои увещевания туфлям он перемежал нервным смехом и питьем «Миргородской» минеральной воды.
– Я больше вас не надену, – заявил он наконец. – Дурак! Мог бы и раньше догадаться… Я вас больше не надену!
И вздохнул с облегчением.

* * *

– Алло, – сказал голос в трубке.
– Добрый день, Алиса. – Он пугливо оглянулся на дверь учительской. – Это Кирилл…
– Я узнала, – серьезно отозвался голос. – Что вы делаете сегодня вечером?
– В основном проверяю тетради…
– Да бросьте вы, доставьте детям радость, проверите потом… Как насчет чашечки кофе?
– Я…
В учительскую заглянула директриса. Кого-то искала. Не Кирилла.
– Одну минуту, – сказал Кирилл в трубку.
– Перемена закончилась, Кирилл Владимирович, – холодно сообщила директриса.
– У меня сейчас окно, нет урока. – Кирилл вежливо поднялся со стула.
– Ах, у вас окно. – Директриса вплыла в учительскую, как медуза в аквариум. – О, какие у вас туфли… Импортные?
Покрываясь потом, Кирилл взглянул на свои ноги. Черные туфли поблескивали, будто натертые бархаткой.
Он отлично помнил, что сегодня утром надевал тупоносые «рабочие» ботинки.

* * *

Ира встречала его у школы. Что такое, ведь сегодня они не договаривались!
Он выбрался через заднее крыльцо. Пролез через дыру в заборе, как мальчишка. Кто-то обязательно доложит завучихе… Ну и черт с ними!
Бедная Ира. Как она огорчится…
«Один раз, – говорил себе Кирилл, убегая в противоположную от остановки сторону. – Один раз, только один раз выпью кофе с Алисой. И все. Алиса сильная… А если я брошу Иру – это грех на душу, тяжелый грех… А двух сразу любить я же не могу?..»
Он остановился, переводя дыхание. «Не могу… Почему не могу? Что за сила запрещает мне любить двух? Пусть я женюсь на Ире. Это справедливо. Я ее люблю. Я усыновлю ее Кирюшку. Пусть будет нормальная семья. Пусть Ира поступает в универ, хоть бы и на вечернее…
Но с Алисой я же не расстанусь? Что мне мешает любить одновременно Алису?..»
Он споткнулся о выступающий из земли кусок строительной арматуры. Чуть не упал. Огляделся – и здесь стройки. Новый стадион, рядом теннисные корты, малышня с ракетками, лет по восемь-девять, не больше… Сделал шаг, другой. Подошел вплотную к железной сетке, отделяющей рыжий корт от недавно заасфальтированной дорожки.
– Замах – удар! Ну-ка, еще раз, слева: замах – удар! Смотрим все на мяч… Вадик, выше ракетку!
Тяжелое предчувствие – счастливое предчувствие – ужасное предчувствие – накрыло Кирилла, будто суповой крышкой. Девушка, одетая в короткую белую юбку, в белой тенниске, с широкой лентой-»резинкой» на черных волосах. Она стояла в нескольких метрах, командуя малышней твердо и вместе с тем по-дружески, как любил и умел это делать сам Кирилл.
– Справа! Слева! Замах – удар! Потянуться за мячом! И снова в стоечку! Так, хорошо! Теперь разобрали мячи и стали вдоль стеночки, постучали…
Строй детей рассыпался. Кирилл глядел, как во множестве мелькают зеленые подошвы китайских кед.
Потом увидел прямо перед собой – за железной сеткой – белые брезентовые туфли. Белые носки. Белые ноги, мускулистые, с круглыми крепкими коленками. Подол коротенькой теннисной юбочки…
Перехватило дыхание. Кирилл ухватился за железную сетку – как узник или как зверь в зоопарке.
– Вы что-то хотели спросить? – весело поинтересовалась девушка. Тяжелая грудь колыхнулась под белым сатином тенниски.
– Да, – сказал Кирилл обреченно. – Как вас зовут?

* * *

Босоножки безнадежно порвались. На старых туфлях лопнула подошва. Даже кеды просили каши. Вся, буквально вся обувь Кирилла – кроме черных туфель, естественно, – в один день пришла в негодность по разным естественным, хотя и обидным причинам.
…За витриной обувного магазина толпился хвост многообещающей очереди. Кирилл вошел и встал, и не ошибся: давали летние мужские югославские туфли. Он еще успел сбегать домой за деньгами.
На другой день обновка приказала долго жить: обнаружился брак. Мама ходила в магазин, возмущалась, деньги ей вернули, но менять неудачную покупку было уже не на что.
Черные туфли смирно стояли на опустевшей обувной полочке. Как будто они тут ни при чем.

* * *

– Кирюша, – сказала мама. – Ну хоть мне ты можешь объяснить, что случилось? Петровы жалуются, что им слишком часто стали звонить. Они не могут по сто раз в день звать тебя к телефону…
– Я люблю Иру.
– Ну и прекрасно! Тебе двадцать шестой год. Давно пора…
– Я люблю Алису.
– Какую Алису? Глупости! Откуда она взялась?
– Она создана для меня. Она понимает меня с полуслова. Я люблю ее. Она…
– Ну так выбери, кого ты любишь!
– Викторию.
– Кого?!
– Виту, мама. Она студентка института физкультуры…
– Так, – сказала мама, подумав. – У меня с тобой, Кирилка, никогда не было никаких проблем – ни в детстве, ни в институте, ни сейчас. Видать, за все надо платить. Все проблемы явились в куче, и явились, откуда не ждали. У тебя гормональный взрыв.
– Что?!
– Надо к врачу пойти, Кирилка. В школе ты относился к девочкам спокойно и после школы тоже… Не очень они тебя занимали. Выходит, лучше бы ты в шестнадцать лет перебесился.
– Мама. – Кирилл взялся за голову. – Ты посмотри… У каждого человека есть кто-то, с кем можно прожить жизнь счастливо, так?
Мама недоуменно молчала.
– Иногда найти его не получается. Встречаются чужие люди. Что-то их объединяет…
– Кирилл, – обеспокоенно сказала мама. – У тебя голова не болит?
– А у меня сразу встретились все, в кого бы я мог влюбиться… нет, полюбить. Если бы любая из них… одна – я был бы просто счастлив, мама! Но их три. И, если я… если… короче говоря, у нас город немаленький, и их может оказаться больше. Четыре. Или пять. Или десять…
Он вдруг поймал мамин взгляд. Поднялся со стула, пошел в ванную. Сунул голову под струю холодной воды. Тщательно вытер лицо и волосы полотенцем.
Мама не двигалась с места.
– Мама, – сказал Кирилл, снова усаживаясь напротив. – Ты прости. Я… уже все. Считай, что я пошутил… Все по-прежнему, мама.
Она смотрела жалобно. Ей очень хотелось поверить.

* * *

Кирилл плотнее перевязал сверток. Три слоя полиэтилена – не промокнет; в старину так избавлялись от младенцев, чья судьба не определена либо, наоборот, предопределена слишком хорошо. И младенец плыл себе в люльке по водам реки, пока в конце пути его кто-нибудь не подбирал…
Он подошел ближе к берегу и опустил сверток в воду. И долго смотрел, как тот уплывает.
Позади были сто неудачных попыток избавиться от туфель. Кирилл пытался сбагрить их сотрудникам в школе. (Импортные! Дешево! Почти не ношенные!) Пытался продать на толкучке, где едва ускользнул от милицейского патруля. (Скандал! Учитель-спекулянт! Глядишь, и с работы уволили бы…) Пытался оставить во дворе рядом с мусорным баком, но мама нашла и принесла обратно…
Сверток зацепился за корягу. Освободился. Двинулся вниз по течению – медленно и торжественно, как пароход «Адмирал Нахимов», на котором Кириллу однажды довелось побывать. Кирилл не стал дожидаться, пока плавучий сверток скроется из виду. Вытер пот тыльной стороной ладони – и потрусил к автобусной остановке.
– Где ты так долго? – с беспокойством спросила мама. – И, кажется, промочил туфли?
Кирилл посмотрел на свои ноги.
Хорошо, что в прихожей накануне перегорела лампочка и мама не могла разглядеть как следует его лицо.

* * *

– Здравствуйте, – сказал Кирилл.
– Здрасьте, – отозвался сапожник, не поднимая головы. – Берем заказы на понедельник.
– У меня не заказ.
Сапожник наконец-то оторвался от стоптанной подошвы. Взглянул на посетителя поверх очков, тут же потупился и, как показалось Кириллу, поскучнел.
– Вот. – Кирилл поставил туфли на прилавок. – Я вам их принес. Забирайте.
– У меня не магазин, – отозвался сапожник сварливо. – Обувь на комиссию не принимаем.
– Если вы не возьмете, я хозяину отдам, – пообещал Кирилл.
Сапожник посмотрел на него снова – тяжело и устало.
– Отдавай. Увидишь, что будет. Мне-то что? Отдавай.

* * *

Ночью туфли и босоножки возятся в шкафчике для обуви, шепчутся, подергивают шнурками, и песчинки опадают с их натруженных подошв. Посмотрите, утром на обувной полке полно песка…
Днем невиданные полчища обуви бродят по улицам, вынюхивают чужие следы, решают, повернуть вам направо или налево, успеть на автобус или опоздать, встретить нечаянно друга – или пройти в двух шагах, разминувшись на долю секунды. Стучат каблуки, шлепают подошвы, хлопают слишком свободные голенища.
Чей-то башмак стоит на письменном столе. Как он туда заскочил?..
Кирилл проснулся.
За окном едва серело.
Из приоткрытой форточки приторно пахло черемухой.

* * *

– Чего вы от меня хотите?!
Туфли стояли на столе, на старой газете «Известия». Стояли, бессильно раскинув шнурки – будто разводя руками.
Туфли не могли ему ответить.
Он снова – в который раз – взял их в руки. Внимательно рассмотрел подошву, пощупал швы, потрогал стельку. Господи, да он рехнулся, это всего лишь туфли, обыкновенное изделие обувной промышленности, производство – Велико-британия…
Это он, Кирилл, сходит с ума.

* * *

Обрывок бумаги с записанным номером телефона он выбрасывал уже раз пять. А тот все равно находился – в кармане, на дне сумки, в ящике учительского стола…
Гудок. Еще гудок. В телефонной будке сыро и пахнет какой-то дрянью, сквозь мутные стекла видна коротенькая очередь – две нетерпеливые грузные дамы, блондинка и брюнетка, обе заранее раздражены ожиданием, хотя Кирилл еще не начал разговор.
Может быть, ему так никто и не ответит?
– Алло! Кирилл Владимирович?
– Я…
– Добрый день! Вы что-то хотите мне сказать?
– Я… отдам вам туфли.
– Замечательно. Мне зайти?
– Н-нет, – выдавил Кирилл. – Давайте встретимся… Возле… нет… – почему-то он не додумался выбрать место встречи заранее, – возле… Возле центрального книжного. Знаете где?
– Возле магазина или возле книгообмена? – Собеседник выказал осведомленность.
– Возле книгообмена.
– Хорошо. Когда?
– Через… час. – Кирилл кашлянул, прочищая горло.
– Договорились, Кирилл Владимирович. До встречи!
Гудки.
Пухлая брюнетка постучала согнутым пальцем в мутное стекло телефонной будки:
– Сколько можно?! Люди ждут!

* * *

Кирилл стоял, глядя на книжные полки.
«Граф Монте-Кристо». «Женщина в белом». «Виконт де Бражелон». На самой верхней полке, под номером «один», помещались, помимо приключений неукротимой Анжелики, здоровенный том Стругацких и не менее толстая книга Станислава Лема. Кирилл знал, что у него нет ничего, достойного такого обмена. Все, что он приносил, оценивалось зазнайками-продавщицами как «три» или даже «четыре»; Кириллу не раз снилось, как он открывает стеклянные дверцы и, протянув руку, ощущает мягкую тяжесть книги…
Туфли жали. Стискивали ноги все сильнее. Или кажется?
Зачем он здесь? Что он задумал – предательство?
Бред. Ерунда. Кого он предает – туфли? Смешно! Это вещь, неодушевленный предмет… Производство – Велико-британия.
Корешки книг расплывались перед глазами. Как будто там, в шкафу, шел сильный дождь и заливал стеклянные дверцы изнутри. Зачем он здесь? Что его держит? Есть десять минут до назначенного времени, он может просто повернуться и уйти. Не обувь управляет человеком, а…
Что плохого в том, чтобы вернуть чужие туфли хозяину? Это ведь чужие  туфли, он, Кирилл, в жизни не присваивал чужого…
Уйти! Еще есть время. Хозяин  не должен их получить!
Кирилл повернулся к выходу. Пройти оказалось неожиданно трудно – в магазине вдруг образовалась толпа, путались под ногами чьи-то дети, не уходили с дороги старушки с авоськами, продавщица выплыла из-за прилавка и двинулась к шкафам, позванивая ключами, – доставать книгу для какого-то счастливца…
– Кир!
Он вздрогнул. Ира, нарядная похорошевшая Ира, стояла у входа.
– Кирюша! Привет!
– Привет. Ты как здесь? – спросил он через силу.
– Секрет. – Ира улыбнулась хитро и невинно.
Кирилл вдруг вспомнил о своем дне рождения, о том, что осталась всего неделя; вспомнил какие-то Ирины слова насчет «потрясного подарка»… Он был готов улыбнуться в ответ, улыбнуться и обнять Иру за плечи, когда сквозь стекло витрины увидел – за спиной нетерпеливого покупателя, перебирающего на прилавке отобранные книги, – увидел Алису, сосредоточенно и быстро шагающую к двери «Букиниста».
Оказывается, он все время этого ждал. Был готов к такому вот мгновению. Ноги приклеились к цементному полу, но разум оставался свободным, в бешеном темпе перебирая десятки возможных сценариев.
Алиса вошла в магазин и увидела Кирилла. Стоящую рядом Иру она поначалу не заметила.
– А кто это здесь?.. – весело начала Алиса.
В этот момент за ее спиной показалась Вита – высокая, молочно-розовая, с пучком молочно-розовой редиски на дне прозрачной кошелки. И тоже первым делом увидела Кирилла.
– Ага! – выкрикнула радостно, на весь магазин. – Кирюшка!
Ира посмотрела озадаченно, сначала на Виту, потом на Кирилла, а еще потом, будто опомнившись, на Алису. Они стояли втроем между Кириллом и выходом, а за их спинами поджидал голубоглазый и улыбался широко и уверенно, как с плаката «Госстраха».
– Я… сейчас, – сказал Кирилл неизвестно кому.
…Узкие двери в подсобку.
Пожилая женщина в кудрявом парике выглянула из крошечного кабинета:
– Эй, молодой человек! Вы куда?
– Пожарная инспекция! – крикнул Кирилл на бегу. – Где второй выход?
– Нету…
– Как – нету?!
И, проскользнув мимо растерявшейся женщины, кинулся к раскрытому окну. Вазон с геранью – вот незадача – полетел на пол…
– Куда? Куда?! Милицию вызову!
Господи, пронеси, подумал Кирилл, холодея.
Спрыгнул на газон. Двора за магазином, по сути, не было – мусорный бак, скамейка, пыльная площадка для автомобилей…
«И пусть меня заберут в милицию, пусть выгонят с работы, пусть исключат из комсомола, – думал Кирилл. – Только бы свернуть за угол. Только бы проскочить на ту сторону улицы…»
И рванул сломя голову через дорогу.

* * *

– Повезло, – бросил хирург. Кирилл не видел, как шевелятся его губы; все лицо хирурга было – зеленая маска с толстыми линзами очков.
– Повезло, – повторил хирург, на этот раз с явным удивлением. – Ну сотрясение, ну ребро… А позвоночник – хоть бы хны. Везучий ты, мужик. Обычно когда босых привозят – считай, все…
– Туфли, – сказал Кирилл. Вернее, попытался сказать; молоденькая медсестра услышала, наклонилась ниже, Кирилл увидел два светло-серых глаза над белой полоской марли.
– Пропали твои туфли… На дороге… Боже, как ты не понял: ты жив!..

* * *

День рождения он праздновал в больнице. Мама, осунувшаяся, но с виду спокойная и даже довольная, накрыла рядом с его кроватью импровизированный стол.
– Есть хорошие новости, – сказала как бы между прочим.
Два соседа по палате жевали каждый по ломтю домашнего «пражского» торта и жадно поглядывали на принадлежащий имениннику бледно-зеленый банан.
Мама помешивала чай в граненом больничном стакане.
– Ученички твои в гости набиваются… Не хотят, видите ли, экзамен Розе Игнатьевне сдавать, хотят тебе…
Дверь в палату медленно, скрипуче приоткрылась.
– Кстати, Кирилка… – продолжала мама, не оборачиваясь; Кирилл увидел женскую фигуру в глубине коридора – неясно, в полумраке. – Звонили из бассейна. Представляешь, твои кроссовки… нашлись!
На плечи женщины был накинут белый халат. Она стояла в тени.

Харизма Нюрки Гаврош

– Вам не кажется, что «Нюрка Гаврош» – это слишком?
– Ни капельки.
– Но для практикующей ясновидицы или, скажем, народной целительницы требуется более… э-э-э… более звучный псевдоним. Матушка Анна, например? Госпожа Анна?
Нюрка улыбнулась. Она знала, что ее улыбка – озорная, ехидная, по сей день мальчишеская – неотразима. Уже внуки пошли, Антошка, рыжий башибузук, весь в бабку: шпаненок, белокурая бестия, но если растянет рот в ухмылочке – туши свет, сливай воду. Плачьте, девки, гибель ваша растет. Жаль, что видятся большей частью «по фотоаппарату». Дети в прошлом июле перебрались в Германию…
Ведущий ждал ответа.
Прямой эфир, время ограничено.
– Матушки, бабушки… Вы полагаете, титул «ясновидица Анюта» дает стопроцентную гарантию? Даже если Анюта сама придумала себе звания, титулы и орду благодарных клиентов? Я – Нюрка Гаврош, и я не обещаю людям больше, чем могу. Чудеса не по моей части. Поймите, ради бога, народный целитель и знахарь – это один и тот же человек. Но первое предназначено для наивных дураков, которым вывеска важнее результата, а второе – для больных, всерьез желающих излечиться. Гадалка может угадать или предугадать…
– И ошибиться?
– Разумеется. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Но настоящая гадалка никогда не назовет себя вслух ясновидицей. Если, конечно, перед нами не шарлатанка, собравшаяся подороже торгануть котом в мешке. Я не размахиваю перед вами крестом и святыми образами, спекулируя на вере. Я не разлагольствую про оттенки ауры, мороча головы истеричным дамочкам. И не обещаю удачи на веки вечные. Я просто говорю: придите, и попробуем. Глядишь, кое-что и получится.
Ведущий кивал, вставлял дурацкие комментарии и вопросы, но в целом плыл по течению. Нюрку это вполне устраивало. Пробить эфир на «4-м канале» оказалось сложнее, чем она предполагала. Значит, требовалось за полчаса с хвостиком отработать все карты из колоды. Главными козырями здесь были напор, столь удивительный у маленькой пожилой женщины, хорошо подвешенный язык и ироничная агрессивность, привлекающая скептиков. Из скептиков, особенно из больных или неудачливых скептиков, зачастую выходят самые верные, самые преданные клиенты – если знать, как вести себя с этим зверинцем.
Толп у парадного подъезда не ожидалось, но хороший приварок к пенсии не повредит.
Жена клоуна, променявшего манеж сперва на эстраду, а там и на утренники-свадьбы-юбилеи, в прошлом Снегурочка, Коза-Дереза, Маленькая Баба-Яга, Отличница Настя, Карлсон и Малыш поочередно («в дубль» с Элкой Потаповой, закадычной врагиней!), Анна Павловна Гаврошенко умела работать с публикой любого возраста. С детьми всегда рядом обретаются суровые мамаши, кого тоже надо развлечь и раскрутить на «хлопаньки»; впрочем, все мы остаемся детьми до седых волос, согласные верить и идти следом.
Стань оригинальной. Сделай недостатки достоинствами. Метр-с-кепкой? – мал золотник, да дорог. Белые овечьи кудряшки? – седина не так заметна. Не потакай, а увлекай, уноси по течению. Гони пургу, заполняя паузы не беканьем-меканьем и словами-паразитами, а жестами, взглядом, мелкими, сосредоточенными действиями. Приглядывайся тайком: кто чего хочет и на каких условиях?
Три года назад муж стал ездить по области, от Ольшан до Верболозов, не брезгуя даже заброшенными селами вроде Градового, устраивая черноземной «понтяре» лекции «Очевидное – невероятное». С бонусом в виде гаданий, прозрения, излечения фурункулов и снятия «грешной пыльцы». Когда Толик начал регулярно помимо гонорара и добровольных пожертвований привозить домой жирных курочек, мешок-другой гречки или трехлитровую банку меда – Анна Павловна серьезно задумалась. Гастролировать не хотелось, тяжела на подъем сделалась, но по нынешним временам любая копейка к месту.
Так родилась Нюрка Гаврош, гадалка и знахарка.
– Кто обучил вас гаданию на картах?
– Жизнь.
– Э-э… И всё?
– А какого ответа вы ожидали? Ссылок на прямую линию от Кассандры и графа Калиостро?! Ну посудите сами… Спроси я вас: «Молодой человек, кто обучил вас вести передачи в прямом эфире?» – и что вы мне ответите? Небось политех заканчивали или иняз, а вот ведете же, и неплохо ведете…
Ведущий покраснел, теряя лицо. Против любимого Нюркиного приема – любую тему мигом перевести в лоб на собеседника, благожелательно задав пакостный вопросик, – пасовали многие. Главное – спрашивать наверняка. Здесь ведь ясно: никакого специального образования у нынешней теле-братии нет. Бей, Нюрка, без промаха. И еще: к уксусу обязательно требуется сахарок. Чуть-чуть похвали, брось сахарную косточку – и мил-дружок твой до гроба.
Льстить умеют все.
Бранить-подкалывать тоже дано большинству.
Но чтоб в одном флаконе… Это вам не коробок спичек, тут уметь надо.
– Да, Анна Павловна, я понимаю вас… жизнь – лучший учитель…
Ни черта он не понимает. Выкручивается. И это хорошо. Зрители видят, как он выкручивается, зрители на ее стороне. А кто не видит по причине душевной близорукости, тот слышит, как ведущий с ней соглашается. Тоже недурственно.
– Ага, у нас есть звонок в студию!
Отвечая на интерес басовитого гражданина по поводу наличия у «госпожи Гаврош» соответствующих лицензий, Нюрка позволила себе на минутку расслабиться. Легко и приятно говорить правду отставному бюрократу. Все бумаги были в полном порядке. Комар носу не подточит. Частный предприниматель, единый налог, справка от Минздрава, на всякий случай – из горотдела культуры, от Леньки Жердеца, друга детства… Кабинет она оборудовала на дому по собственному вкусу, отведя для этих целей гостиную. Такой замечательный вопрос следовало бы придумать заранее и уговорить кого-то из знакомых брякнуть в студию.
Учтем на будущее.
– А теперь, Анна Павловна… Нет, обождите, у нас еще один звонок! Ну, это последний, время передачи на исходе… Здравствуйте, вы в эфире!
– Я счастлив по самые гланды.
Ведущий поперхнулся. Нет, положительно сегодня был не его день.
– Представьтесь, пожалуйста.
– У нас мало времени. Зачем расточать эфир зря? Я хочу спросить Анну Гаврошенко. – Голос, искаженный помехами, звучал скучно и надтреснуто, словно заговорил цоколь дома, отведенного под снос. – Нюрка, коза-дереза драная… Ты почему не прописалась в ковене по месту жительства? Думаешь отделом культуры отделаться?
Голос уныло хихикнул, получая удовольствие от сомнительного каламбура.
– Зря ты так думаешь, мадам Гаврошенко. Рекомендую не тянуть во избежание.
Отбой.
Короткие гудки долбят прямой эфир.
Нюрка демонстративно пожала плечами – какой-то остряк-самоучка выкобенивается! – и украдкой подмигнула ведущему. Столбняк, мол, дело хорошее, мальчик мой, но пора заканчивать.
Давай, пускай рекламу прокладок. Ангельских, с крылышками.
Очень хотелось курить.

История с розыгрышем, или как там следовало понимать звонок о «прописке в ковене», продолжилась во вторник днем. Нюрка только что отпустила клиентку, вдову полковника Башмета, однофамильца знаменитого альтиста. Став женщиной сугубо штатской, вдова сперва приобрела запасной надгробный памятник с надписью золотом «Самой себе с любовью», установила сокровище на 30-м кладбище, после чего сильно заинтересовалась будущим, шастая к гадалкам. Предыдущие шесть гадалок вдову не устроили: с ними не складывалось разговора «за жизнь», главным образом о «самой себе с любовью». А с Нюркой сложилось, под чаек со смородиновым вареньем и густой кагорец, до которого вдова была большая охотница.
Короче, проводив ценную клиентку до дверей и вернувшись в кабинет, Анна Павловна обнаружила у рабочего стола некоего мерзавца. Мерзавец крутил в пальцах даму бубен, минутой ранее олицетворявшую вдову, и похабно ухмылялся.
Незваный гость заслуживал отдельного описания. На бритой голове его красовался петушиный гребень, лиловый с прозеленью. В левой ноздре трепыхалось колечко, в хряще уха – матросская серьга; такие серьги при гнилом царизме вешали матросам, впервые пересекшим экватор. Нижняя губа по центру была проколота лабреттой – гвоздиком с плоским замком, снабженным цепочкой. Кожаный куртец, болтавшийся на узких плечах жертвы пирсинга, изрезали бритвой в местах самых неожиданных. На фоне этой одежки-мученицы прорехи в джинсах смотрелись вяло, можно сказать, обывательски.
– Позвать мужа? – осведомилась Нюрка, женщина неробкого десятка.
– Здравствуйте, любезная Анна Павловна. – Гнусный панк-вторженец собрал всю колоду карт воедино и принялся ее тасовать с умелостью необыкновенной. Затем вытряхнул на стол даму треф и ткнул в даму обгрызенным ногтем, словно хотел что-то подчеркнуть. – Нет, мужа звать не надо. Ибо супруг ваш третий день как уехал в очередной вояж, менять очевидное и невероятное на кур и гречку. Хотите знать, что привело меня в сию обитель греха?
– Может, милицию?
– Зачем? Менты приходят, если кто-то кое-где у нас порой. А в нашем случае дело обстоит совсем иначе. – Он с большей силой отчеркнул линию на трефовой даме. – В нашем общем случае. Вы меня понимаете?
«Нет, не вор. Хуже. Псих. Лучше его не раздражать…»
– Вам повестка, дражайшая Аннушка. Извольте, блин, получить.
«Как он попал в комнату? Через окно? Там решетка…»
Машинально Нюрка протянула руку и взяла бумагу, протянутую панком. Желтоватый грубый бланк. В большой палец что-то укололо, больно, до крови, – и панк ловко отнял «повестку» обратно. Оторвал корешок, где расплылось маленькое красное пятнышко, которое, удлиняясь, становилось похожим на подпись с завитушкой в конце.
Хищно дернув окольцованным носом, гость спрятал добычу.
– Вот, – с поклоном он снова предложил «повестку» хозяйке дома. – Так, хорошо. Теперь опять верните ее мне. Сами, сами верните, отбирать на втором круге запретно. И еще раз возьмите. Все. Финита ла мюзикл. Прощайте, скалистые горы…
Обогнув Нюрку, он нога за ногу выбрался в коридор. Щелкнул английский замок.
– Не беспокойся, душенька, я захлопну. Ты, душенька, о другом беспокойся. Эх, взяли душу за душу, быть душе с душком…
Дверь лязгнула, отсекая идиотскую песню.
Именно обыденность происходящего, чудовищная, сногсшибательная обыденность привела Нюрку в ступор. Явился, вручил, убрался вон. Нелепый курьер, мальчишка на побегушках. Полностью уверенный, что «дражайшая Аннушка» в курсе, все понимает, все сделает как надо. А если не сделает, то наверняка в здравом уме и трезвой памяти, осознавая степень ответственности…
Казенные формулировки на вкус отдавали кислой медью.
Женщина опустила взгляд. Медь и вовсе усилилась до оскомины: «Предписывается явиться… для прописки… в ковене по месту жительства… Грековская, 38… суббота, 18 мая, в 00.00… с собой иметь…» И печать: грифон присел на задние лапы, а над макушкой зверя вьется надпись: «ООО „Харизма LTD.“.
Нюрка с наслаждением скрутила дулю и ткнула «нашим ответом Керзону» в окно. Вот я вам, шутникам, поеду на Грековскую в полночь! Вот я вам, заразам, доставлю удовольствие! Не на ту нарвались, сволочи! На мне где сядешь, там и слезешь…
– Это ты, Нюра Палковна, зря, – сказал панк из-за решетки окна. Он встал на цыпочки, чтобы хозяйка увидела его чудесный гребень, и внятно продолжил: – Дуля твоя приметная, слов нет, так что благодарствуем за угощение. А с остальным… Зря, слово чести. Лучше не ерепенься.
– Ах ты!.. Ах ты, дрянь!..
– Дешевле выйдет. Это я тебе как петушок с высокой спицы. Пройди регистрацию – и царствуй, лежа на боку. Усекла?
Гребень качнулся и сгинул.
«Надо было меняться. Когда Раиса предлагала съехать с первого этажа в высотку на Кулиничах, надо было соглашаться. Пусть „распашонка“, зато кухня большая и восьмой этаж… Муж к субботе не вернется, нечего и ждать… Боже, о чем я думаю!»
Болонка Плюха, любимица Нюрки, вылезла из-под дивана и потупилась, чуя вину.
– А ты чего не лаяла, дура?
Болонка тявкнула, прося прощения.

До вечера пятницы ничего особенного не происходило, и это мучило Нюрку больше всего. Тишина, покой, благолепие. Повестку она убрала во вьетнамскую шкатулку, любимую, с перламутровыми гребцами на крышке, время от времени заглядывая внутрь: не исчезла ли? Нет, гадкая бумажонка преспокойно лежала на дне. Звонить никто не звонил; то есть, конечно, звонили клиенты, подруги, по международке объявились дети, дали трубку Антошке, тот рассказал бабушке о ниндзях-чебурашках…
Тишина давила, ожидание мотало нервы.
«Нет, не пойду.
Никуда не пойду, пусть подавятся».
В пятницу, срезая дорогу домой через Молодежный парк, Нюрка встретила знакомого панка. Мерзавец шел в компании благообразного, совсем молоденького попа – в рясе, в скуфейке, с крестом на груди. Батюшка удрученно кивал, соглашаясь, а панк выговаривал ему высоким, пронзительным голосом. Слов Нюрка не разобрала, но встреча ее смутила.
Она кивнула панку, и тот ответил небрежным кивком.
– Вы понимаете, инок… – бубнил поп.
– Все я понимаю, отец Власий. Больше, чем вы думаете…
Через час объявился клиент, записанный на полвосьмого. Плотный, хорошо одетый «бычок» средних лет. Просил «раскинуть» на бизнес. Когда карты уже ложились на стол, «бычок» вдруг спросил о регистрации. Нюрка сунула ему «мандат» отдела культуры, лицензию Минздрава, потом – остальные документы, но клиент расстроился и молча засобирался домой. У самого выхода честная гадалка, плохо понимая, что делает, ткнула «бычку» повестку: вот, дескать, в субботу, все чин-чинарем…
– Ага. – Клиент удовлетворенно почесал бритый затылок. – Тогда запишите меня на следующий понедельник. Да попозже, я много работаю. Если с регистрацией возникнут проблемы, перезвоните мне. Вот визитка. Чтоб даром не ходить…
Ночью Нюрка спала плохо. Суббота прошла как с похмелья: муторно, маетно. А ближе к полуночи Анна Павловна, изумляясь самой себе, заказала такси.

– Ну что, так и будем в молчанку играть?
Вопрос таксиста выдернул Нюрку из оцепенения. Оказывается, она уже минут пять тупо пялилась из окна такси, как баран на новые ворота. Верней, ворота были старые. И стена вокруг ворот была старая, обшарпанная. Штукатурка местами обвалилась, обнажив щербатый кирпич кладки. Желтый свет фонаря косо падал на чугун створок, отбрасывая во двор узорчатую тень. Дальше начиналась темнота, и в этой темноте мерещилось тайное шевеление. Кусты ветром колышет? Ветра вроде нет… В глубине двора смутно вырисовывались очертания приземистого дома, где приглашающе светился прямоугольник окна. Единственный во всей округе.
А еще на стене имелась табличка: Грековская, 38. Фонарь освещал табличку нехотя, из барского сострадания, отчего цифра «38» казалась непомерно выпуклой, словно надутой изнутри.
Звук шагов всколыхнул пустынную улицу. Нюрка вздрогнула, но под фонарем объявились двое банальных милиционеров с собакой. Патруль остановился, прикуривая. Черный с подпалинами «немец» уселся на тротуар, строго рыкнул на одинокое такси – и вдруг завыл. Тоскливо и обреченно, чего никак не следовало ожидать от здоровенной служебной псины. Патрульный дернул поводок, и «немец» послушно заткнулся.
У Нюрки немного отлегло от сердца. Раз милиция патрулирует, значит, не совсем глушь. Будет хоть кого на помощь позвать. Да и такси она отпускать не собирается.
– Подождите меня здесь. Скоро обратно поедем.
– Это сколько угодно, – с удовлетворением пробасил таксист, принимая мятый червонец.
Нюрка выбралась из машины, оглушительно хлопнула дверцей и решительно направилась во двор. Мимоходом глянула на часы. Без пяти двенадцать. Это хорошо.
Опаздывать она не любила.
Темнота за воротами была пожиже, чем казалось с улицы. Из-под ног метнулась кошка, чуть не обеспечив поздней гостье инфаркт миокарда. Бледно-желтая дорожка света лежала на трех корявых ступеньках. Нюрка поднялась, толкнула мерзко скрипнувшую дверь. Узкий коридор, тусклая лампочка под проволочным колпаком, пятна копоти от спичек, прилипших к потолку. Стены испещрены похабщиной и лозунгами «Металлист – чемпион!». На удивление, вместо ожидаемой кошачьей мочи, запах здесь царил приятный. Пахло освежителем воздуха «Жасмин с лимоном» и ароматным табаком «Captain Black»: будучи в кураже и при деньгах, Нюрка сама иногда курила эти сигарилло.
За высокой дверью в конце коридора бубнили приглушенные голоса. «Вот сейчас заявлюсь к незнакомым людям посреди ночи, выяснится, что они про ковен ни сном ни духом…»
Нюрка обреченно вздохнула и постучала.
– Входите, не заперто!
На японском столе с резными драконами и собирателями риса, беззаботно болтая ногами, сидел знакомый панк. Шумно отдуваясь, он хлебал кофе из хрустального бокала. Нюрка прямо обрадовалась: по крайней мере, знакомое лицо. Сегодня гребень у панка оказался лиловым с золотистыми прожилками. Пирсинг усилился: витая змейка свисала с подбородка на ворот искромсанной лезвием кожанки. Только сейчас Нюрка приметила, что искромсана кожанка отнюдь не как попало, а, можно сказать, художественно искромсана. Бритвенные порезы складывались в замысловатый узор, который был по-своему изящен.
«Зато джинсы на этот раз целехоньки…»
Кожаные заплаты в виде молний Нюрка решила не считать.
За вторым столом – обычным, двухтумбовым – восседала блондинка размером с гиппопотама в небесно-голубом платье с рюшами. Она сосредоточенно тарахтела по клавишам компьютера, игнорируя посетительницу. Рядом с клавиатурой возлежал гроссбух устрашающей полноты, под стать блондинке, и высилась шаткая стопка папок с бумагами.
– Здравствуй, моя Нюрка, здравствуй, дорогая! – осклабившись, фальшиво затянул панк, распахнув свои грабли якобы для объятий. Кофе при этом едва не выплеснулся на равнодушную блондинку.
На запястье фигляра противно запиликали электронные часы.
– О, полночь! – обрадовался панк. – Вы дьявольски пунктуальны!
– Заходите, присаживайтесь, – отвлеклась на секундочку блондинка. – Кофе хотите? Правильно, после нашего кофе до утра не заснешь… Ай! Инок, сгинь!
Это панк, свесившись со стола-японца, ущипнул блондинку за пышные телеса.
«Инок?!»
– Иннокентий Иннокентьевич! – ответил красавец на немой вопрос. – Можно просто Кеша. Инок – только для Валюхи, по субботам. Правда, Валюха-попрыгуха? Ладно, приступим.
Он стал серьезным, извлек из-за пазухи некую распечатку и принялся сверяться.
– Гаврошенко Анна Павловна?
– Д-да…
– Адрес… ну, у вас я был, адрес правильный… Паспорт?
Нюрка продиктовала по памяти номер и серию, и Валюха отбила на клавиатуре лихую дробь. Проверять блондинка не стала: то ли знала данные Нюркиного паспорта заранее, то ли верила на слово.
– Нуте-с, продолжим экзекуцию…
Вопросов было много. Большей частью стандартные, канцелярские, как при трудоустройстве: образование, предыдущее место работы, номер лицензии Минздрава, номер диплома курсов народных целителей и экстрасенсорики, ИНН (хорошо, что догадалась все бумаги с собой захватить!), семейное положение… Но встречались и уникальные, бьющие по нервам:
– Галлюцинациями не страдаете? Неврастения? Паранойя?
– Нет.
– Мандеп?
– Что?!
– Маниакально-депрессивный психоз?
– Нет!
– Шизофрения? На учете в психдиспансере не состояли?
– Нет!!!
– Как предпочитаете работать: с явлением или без?
Разумно решив, что из двух зол надо выбирать меньшее – «Только явлений мне не хватало!» – Нюрка кратко отрезала:
– Без!
– Толковое решение, – покивал Иннокентий, распушив гребень. – К чему вам лишние хлопоты, верно? Зодиакальный сдвиг при работе учитывать будем?
– Разумеется! – без зазрения совести выпалила Нюрка. Сказались профессиональные навыки.
– Прекрасно. Просто замечательно! Валюха, в базу внесла?
– А ты как думаешь, обормот?
– Вот и все, Анна Павловна. Сейчас мы выпишем вам регистрационный номер – и вы свободны. Езжайте домой, отдыхайте, а с понедельника – труба зовет! Приступайте к работе. Уже, так сказать, официально. Под патронатом.
– А… договор? Расписаться где-то надо? – оторопела Нюрка.
– Кровью?!
Глаза Иннокентия полыхнули адским огнем, верхняя губа, дрожа, поползла вверх, готовясь обнажить клыки. Нюрка охнула, попятилась, но сволочной Инок гнусно заржал самым что ни на есть жеребячьим образом. Валюха тоже прыснула в кулачок.
– Нюра, Нюра, до чего ты дура! – Инок, кривляясь, приставив пальцы к голове на манер рожек. – Я ж тебе не Велиар-беспредельщик, я такой правильный, что самому противно! Езжай домой, на такси разоришься. Вот, держи.
В руках у Нюрки оказался грязноватый прямоугольник бумаги, где корявым «врачебным» почерком значилось: «Гаврошенко Анна Павловна. ООО „Харизма LTD.“. Регистрационный номер NSQ127418/3-а». Дата. Витиеватая подпись. Знакомая печать с грифоном.
Все.
– Если возникнут вопросы – предъявите, и вопросов не станет.
– Спасибо, – машинально поблагодарила Нюрка.
– Спокойной ночи. Отдыхайте.
– До свидания.
Нюрка шла к ожидающей ее машине, не замечая, что пританцовывает на ходу. Сейчас она чертовски походила на веселую ведьму, возвращающуюся домой с ночного шабаша. По земле ступала – как по воздуху шла. Но со стороны Нюрка себя не видела, а больше смотреть было некому. Таксист читал газету «Совершенно секретно», бормоча: «Так их, гадов! Так!..», и оторвался от текста, лишь когда Нюрка громко хлопнула дверцей, усаживаясь на заднем сиденье.
– Назад, домой! – скомандовала она.
И сладко потянулась, хрустнув позвонками.
Нюрке было хорошо. Легко и спокойно. Впервые за последнюю неделю.

– Доброе утро. Я заходил к вам в прошлую пятницу. Мы договорились на вечер понедельника. Помните? Ну и ладушки. Как с регистрацией?
Сперва Нюрка под настроение хотела ответить памятному «бычку», что это не его собачье дело. Но вовремя передумала. Сухо, с достоинством сообщила, сверившись с оставленной визиткой:
– Все в порядке, Борислав Олегович.
– И номер у вас теперь есть? – Дотошный бизнесмен вцепился мертвой хваткой.
Если он так дела ведет, то откуда проблемы с бизнесом?
– Есть. Но это, как вы понимаете, не телефонный разговор. – Хорошо получилось, веско. «Бычок» аж засопел с уважением. – Если желаете, могу предъявить вам номер при личной встрече.
– Что вы, Анна Павловна! Вы у меня на полном доверии! – странным образом сдал назад клиент. – В восемь пятнадцать вас устроит?
Нюрка выдержала солидную паузу, якобы сверяясь с расписанием.
– Устроит.
Она первой повесила трубку.
«Бычок» явился минута в минуту. Выглядел клиент еще более устало, чем в прошлый раз. Туфли забыл почистить, отметила Нюрка. Легкий налет пыли поверх глянца итальянской кожи сразу бросался в глаза. И золотая булавка на галстуке потускнела. Даже пышные усы, цветом похожие на пшеничный батон «Нарезной», уныло обвисли.
– Неудачи в бизнесе, Борислав Олегович? Бывает. Хотите узнать причину?
Разумеется, хочет. Это у него на лбу написано.
– Узнайте. – Тяжкий вздох колыхнул усы. – В долгу не останусь. Только без этих штучек. Алмазный, яхонтовый, позолоти ручку…
– Ручку будете жене золотить, – резко, с раздражением ответила Нюрка и по взгляду «бычка» поняла, что нашла верный тон. – Присаживайтесь. Время – деньги.
Последняя, очень оригинальная сентенция тоже нашла путь к сердцу «бычка».
Из шкафа явилась запечатанная колода карт. Вскрыв обертку, Нюрка плавно поводила над колодой руками, отгоняя флюиды-невидимки. На клиентов это производило нужное впечатление. Затем ловко, одной левой, перетасовала. Здесь главное – не переусердствовать. Иначе получится престидижитатор Акопян, фокусник, а не гадалка. Она быстро научилась добиваться нужного эффекта. Сосредоточенный взгляд, скупые, без лишней показухи, движения пальцев и кисти. Важная работа, а не дешевый трюк. Правая рука Нюрки покоилась на резном шаре из хрусталя, легонько оглаживая сверкающий бок.
Это она сама придумала.
Шар нравился всем.
– Вы – Король Червей, Борислав Олегович. – Перст судьбы уперся в грудь клиента. – А окружают вас…
Расклад был ясней ясного. Король Пик – враг-недоброжелатель. Пиковая Дама – ничего хорошего, да еще и рядом со своим Королем. Шестерка Крестов – бесполезная дорога. Туз Пик при бубновой десятке – ссора. Второй, внешний круг тоже предвещал сплошные неприятности. Здесь важно дать парус на горизонте, подарить надежду, иначе «бычок» в петлю полезет… Нюрка Гаврош вгляделась внимательнее. Ярая атеистка, она едва не перекрестилась, когда Дама Червей из второго круга отчетливо подмигнула гадалке, указывая взглядом на Крестового Валета. Анна Павловна самым постыдным образом заслонилась рукой – и увидела стрелочки. Уйму стрелочек – красных, черных, рябеньких, – соединивших карты между собой.
Изумленная, испуганная, она еще не поняла, что говорит, а клиент слушает.
– Берегитесь Короля Пик, Борислав Глебович! Он – ваш партнер по бизнесу. На днях у вас намечена крупная сделка в другом городе. Вы поедете туда напрасно. Не бойтесь ссоры с Пиковым Королем. Пусть рвет и мечет, пусть откажется от контракта – в итоге вы выиграете. А удача идет к вам от Крестового Валета. Постарайтесь не упустить.
– Ах он, стервец! Гадюка вареная! – бормотал клиент, потрясенный глубиной Нюркиного прозрения. – А Валет Крестов – это кто?
– Вы своему вице-президенту доверяете? Николаю Степановичу?
И какой, спрашивается, черт за язык дернул?! Сейчас имя-отчество не совпадет, клиент насторожится, потеряет доверие…
– Кольке-то? Ну… в определенной степени…
– Он вас хоть раз подвел?
– Ну… Валет Крестов? Колька?!
Уходя, «бычок» сиял и цвел махровой гвоздикой. Долго, искренне благодарил, обещал в точности следовать всем советам. Расплатился с лихвой, просил записать его на начало июня.
– Если сбудется, – сказал Борислав Олегович напоследок, – я вам ручку все-таки позолочу. Дверную.
Пошутил, значит.
Совсем другой человек стал.

В четверг заявилась Алевтина Вольдемаровна, дама одних с Нюркой лет, львица местного бомонда. С диагнозом: бессонница, мнительность и внезапные мигрени.
– Ах, Нюрочка, – хрипло ворковала Алевтина, затягиваясь длиннющей сигаретой с ментолом, – у меня хроническое переутомление! Голова просто раскалывается. «Асканели» больше не помогает, пришлось перейти на «Хеннесси»… Если бы не ваши снадобья!.. Нет ли у вас чего-нибудь сильнодействующего?
Как назло, запасы безобидных травок, приобретенных в аптеке на углу, у Нюрки подошли к концу. Как назло, Алевтина увязалась за целительницей. Завидев в дверях Анну Павловну, знакомый провизор Костя не нашел ничего лучшего, как громко осведомиться: «Вам обычный вариант? Сбор номер три?» Продавать «секрет» ушлой Алевтине было нельзя ни в коем случае. На Нюрку снизошло вдохновение.
– Нет, Костя. На этот раз так просто не отделаемся. – Она со значением покосилась на «львицу». – Мне нужен элеутерококк, сушеные можжевеловые ягоды, радикс алтей, золотой корень, корень валерьяны, настойка боярышника, экстракт крушины…
Когда-то слышанные, но, казалось, прочно забытые названия сами всплывали в памяти. Список поверг юного провизора в изумление, а Алевтину – в благоговейный трепет, граничащий с экстазом.
Дома Нюрка зашторила окна, зажгла четыре сандаловых свечи по углам и принялась смешивать в центре стола «сильнодействующее средство». Уверенность не покидала ее: правильно, все правильно… Когда светская львица, непривычно тихая и восторженная, удалилась с драгоценным пузырьком в сумочке, Нюрка начала приходить в себя.
Что это на нее нашло?
Уверенность сидела на диване, болтала ногами на манер панка Инока и посмеивалась. Уверенность не просто в гости пришла; она обосновалась всерьез и надолго.
И впрямь, теперь Нюрка точно знала ответы на многие вопросы. Таисии Георгиевне просто жизненно необходимо подарить невестке на день рождения импортные сапоги «Salamander»! Дорого? Выбирайте, милочка, что вам дороже: мир и согласие в семье или сапоги для Даши! Венец безбрачия, говорите? Ну, венец мы вам, голубушка, снимем, это пустяки (тем паче что никакого венца на голубушке и в помине нет!) – но и вам, Оксана, необходимо быть активнее. Вот, возьмите адресок. Очень, очень перспективный клуб, где вы наверняка сможете познакомиться… Помилуйте, Яков Самуилович, разве это проблемы?! Вот у Дениса Аркадьевича – проблемы. Как, вы не знаете Дениса Аркадьевича? Сейчас я вам расскажу, и вы забудете об этих глупостях!.. Порча? Сглаз? А ну, прекратить скулеж! Да-да, это я вам говорю! Грубиянка? Зато честная. Нет на вас ни порчи, ни сглаза. Вы не доверяете мнению специалиста? Тогда убирайтесь вон! Ах, доверяете? И никаких «просто»! Или доверяете – или нет. Вот и чудненько.
А теперь слушайте меня внимательно…
В принципе, Нюрка прекрасно знала цену своим чудесам. Цена оставалась прежняя: пшик с маслом. Но если раньше она действовала по принципу «хуже не будет, а поможет – хорошо», то теперь… О-о, теперь она была убеждена: поможет! обязательно! – и передавала свою убежденность клиенту.
Словно вирус уверенности кипел в Нюрке Гаврош, заражая всех вокруг.

– Бим, побрейся, что ли…
Это была их старая клоунская игра. Жили-были Бим и Бом, два веселых буффа… По идее, муж сейчас должен, скорчив смешную гримасу, ответить глупой репризой вроде «Как прикажете, мэм Бом!» или «Лениво мне, Бомка!». Нет, не ответил. Вяло махнул рукой, словно рассекая духоту, и задремал в кресле. Жирная августовская муха ползала по спинке кресла рядом с мужниной щекой, поросшей неопрятной седой щетиной. Беда, подумала Нюрка. Совсем беда.
В голову лезла полузабытая песенка:
«Бом увел жену у Бима, ненавидит Бома Бим…»
Беда с мужем явилась на свет ровесницей Нюркиных успехов. Погодки, можно сказать, друзья детства. Вечный лидер в семье, что было непросто, учитывая характер Анны Павловны, муж в одночасье скис и опустился. Бодрый, подтянутый, обаятельный, хохмач и душа общества, он вдруг из разряда «настоящих мужчин» перебрался в унылую шеренгу старичья. Казалось, его тяготит востребованность жены. Ездить по деревням он перестал, редкие приглашения на утренники и школьные праздники отвергал. Голубовичи пригласили тамадой на свадьбу младшенькой – сказался больным. Когда к Нюрке приходили клиенты, отсиживался в спальне, бездумно листая газеты. На финансовом положении семьи это не отразилось: Нюрка сейчас зарабатывала за двоих, и курицу можно было легко купить в магазине, а не везти из Волчьих Дундуков от глухой бабки Зины, которой «у грудях полегчало».
– Бим… побрейся, а?..
Еще он стал закладывать за галстук. Сперва тайком, а дальше – открыто. Хуже нет, когда пьет человек с крепкой головой. Такому больше надо, чтобы рухнуть наповал. В минуты притворной трезвости, когда муж старался не подать вида, что последние сто граммов были лишними, Нюрка ловила на себе его взгляд исподтишка. «Ты же шарлатанка, – говорил взгляд. – Ты – рыжий Бом. Почему они верят тебе, а не мне? Почему они вообще верят?!»
«Я – Нюрка Гаврош, – отвечала она таким же молчаливым взглядом. – Я не знаю».
Врать было трудно. Конечно, знала. Ночь, Грековская, 38, «Харизма LTD.»…
Анна Павловна теряла мужа. Теряла живого, еще не очень старого, родного человека. Сколько раз она предлагала своему Биму умыть его через дверную скобу? Отшептать от порчи? Снять сглаз и дать попить травок? Не сосчитать. Муж молчал и смотрел.
Так смотрел, что лучше бы отвернулся.
– Не буду я бриться. Незачем.
В сердце Нюрки закипел чайник. Огромный синебрюхий чайник со свистулькой, давным-давно забытый на огне. Пар ударил в рассудок, ошпаренные мысли кинулись наутек. Свисток оглушил, забил уши ватными пробками. Бешеная, кипящая, маленькая женщина шагнула к креслу:
– Ах ты…
Смысл был сейчас неважен. Муж оторопел, машинально вставая навстречу этому хриплому, бессмысленному, страшному выдоху. Выше Нюрки на голову, широкоплечий, он выглядел в этот момент сутулым и пришибленным недорослем.
– Подойди к окну. И гляди в оба.
Хлопая дверью, сквозняком летя через подъезд, в домашнем халате выскакивая во двор, Нюрка чуяла, что Бим стоит у окна. Спиной чуяла. Позвоночником. И чайник в сердце надрывался парным свистом. Если бы она хоть понятие имела, что собирается делать…
– Нюрочка? Доброе утро…
Соседка Вероника выгуливала древнего пуделя Артемона. Патриарх собачьего рода, Артемон давно пережил свой век, и это знали все. Ходить пес мог плохо, с лестницы его сносили на руках, а по двору водили, прихватив под брюхом специальным полотенцем, поддерживая за поводок и дополнительную опору. Иначе ноги не держали бедную собаку. Клочья белоснежной в прошлом шерсти вылезли, обнажив младенчески розовые проплешины.
Пудель тряс головой, равнодушный ко всему.
– Здравствуйте, Верочка. Привет, Артюша!
Нюрка присела рядом с псом. Легко погладила лысеющую голову, заглянула в печальные собачьи глаза. Безумие, бред психопата, но из влажной глубины на нее смотрел уходящий муж. Шарлатанка, смотрел он. Почему они верят тебе, смотрел он. Да, я здесь, у окна, торчу, как дурак. Ну и что?
Чайник взорвался вместе с сердцем.
– Пойдем гулять, Артюша? – тихо спросила Нюрка Гаврош, чувствуя, как из нее во все стороны летят синие стальные осколки, как освободившийся ухарь-свист пригибает деревья во дворе. – Гулять, а? Верочка, давайте я с ним пройдусь…
Во дворе еще долго вспоминали, как умирающий пудель Артемон, заливисто лая, носился за ведьмой Нюркой от гаражей к песочнице, от забора до подъезда, и, глядя на это небывалое зрелище, психопат-ротвейлер Дик обмочился от страха.
Вернувшись домой, она застала мужа у окна.
– С завтрашнего дня начинаешь помогать мне с клиентами, – задыхаясь, бросила Нюрка в родную спину. – Я одна не справляюсь. Понял, Бим?
– Понял, Бом, – ответила спина.
Муж пересек комнату, мимоходом прижался к Нюрке плечом и отправился в ванную.
– Бом, куда ты дела мою бритву?! – через минуту заорал он. – Вечно у тебя ни арапа не найдешь…

Она шла в магазин за продуктами и улыбалась. Все было хорошо. Муж очухался, сейчас с клиентом работает – любо-дорого посмотреть. Кашпировский с Чумаком в одном флаконе! Погода стояла праздничная, солнце подмигивало с неба, прохожие улыбались обаятельной маленькой женщине. Сейчас купим сыра, пряного «Радамера», муж его любит, майонез возьмем «Европейский», зелень и такие сырные трубочки сварганим – пальчики не оближешь, а с локтем откусишь!
– Какие люди! На ловца и зверь бежит…
Сегодня гребень у Иннокентия был синий в лимонную крапинку.
– Анна Павловна, ты бы в офис заглянула? Разговор есть.
– Опять в полночь?
Хорошее настроение стремительно таяло, как пломбир на сковородке.
– Зачем в полночь? В отличие от посторонних лиц, сотрудников мы принимаем с десяти до семнадцати по будним дням. Обеденный перерыв с часу до двух. Надеюсь, повесткой вызывать не придется? Покеда, бабанька!
Иннокентий подмигнул Нюрке, подражая Шарапову из «Места встречи», и двинулся дальше походкой развинченного киборга.
В глазах потемнело – то ли солнце за тучку зашло, то ли ясность бытия по затылку шарахнула. Дура ты, Нюрка, ох и дура! Простофиля распоследняя. Зарегистрировали, говоришь? В базу внесли? И с тех пор пруха тебе пошла косяком? Верно говоришь, как на исповеди. А думала ли ты, глупая баба, чем за фарт свой, за везение-наитие платить станешь? Что этот ковен, или как его, с тебя имеет? Какие налоги за хлопоты берет, какой валютой?! Пожалуй, неспроста твой благоверный захандрил, расхворался, запил, уж и на тот свет одним глазом косить начал. А ты поперек пошла.
Перебежала дорожку.
Чай, за полтинник перевалило, бабанька. Пора бы и умишком обзавестись. Ведь известно: «Ежели в каком месте чего прибавится, то в другом непременно убавится». Ломоносов, кажется, сказал. Со школы запомнилось.
Выговор влепят? С занесением? Премии лишат?
Ой, вряд ли! Не та контора.
Никогда ни в бога, ни в черта, ни в сглаз-приворот, ни в рога-копыта не верила, а тут аж испарина прошибла. Ноги подкосились; хорошо, скамеечка рядом оказалась – рухнула на нее Нюрка, глаза закрыла, сидит, отдышаться пытается. Мысли в голове тараканами бегают, мечутся, выход ищут.
Не отдам.
Мужа не отдам.
Сама вляпалась, сама и расхлебаю.

Брать такси она не стала. На престарелом дребезжащем трамвае добралась до цирка, оттуда долго шла пешком, успокаивая нервы. Казенные пятиэтажки, в народе именуемые «хрущами», в этом районе города мирно соседствовали с частным сектором, где, в свою очередь, роскошный особняк с презрением топырил балконы над косой развалюхой.
День был серый, как тамбовский волк.
Свернув на Грековскую, Нюрка замедлила шаг. Автозаправка. Дом под сносом. Какой-то завод, огорожен бетонным забором с «колючкой» поверху, клином уходит вглубь, в невидимые, гулкие пространства. Частный стоматологический кабинет доктора Артемчука. Над входом – зуб в соломенном канотье приплясывает на кривых мощных корнях. Счастливая улыбка зуба доверия не вызывала. Ага, вот и номер 38.
Двор выглядел скучно, дом выглядел скучно. Вишневый запах хорошего табака в коридоре испарился, вместо него пахло пригоревшей манной кашей. Постучавшись и дождавшись ответа, Нюрка вошла в знакомое помещение.
– Здравствуйте, Анна Павловна, – сказал клерк за японским столом, оторвавшись на миг от телефонного разговора с какой-то Гелей Реф. Строгий костюм с маленькими полувоенными лацканами, шелковый галстук, манжеты ослепительно белой рубашки схвачены запонками с агатом. На голове – фетровая шляпа. Хоть сейчас бери клерка на рекламный щит: «Мы приумножим ваши сбережения!»
– Добрый день…
Нюрка обращалась в основном к знакомой бегемотихе Валюхе, на всякий случай игнорируя строгого клерка. Но клерк не стерпел, быстро распрощался с сакраментальной Гелей, бросил трубку на рычаг, сдернул шляпу, хлопнул фетром о столешницу и заорал обиженным козлетоном:
– Нюрок! Подруга дней моих суровых! Ты чего, блин?! Забурела?!
– Инок?!
Знакомый гребень убил все сомнения.
– Для тебя, подруга, Иннокентий Иннокентьевич. В лучшем случае – Кеша. Точно, что встречают по одежке…
– Кончай балабонить, – одернула блондинка шута горохового. Глядя на Валюху, Анна Павловна вдруг поняла обострившимся чутьем, кто здесь главный на самом деле. Главный, несмотря на жирные телеса, кукольное личико и безвкусное платье с рюшами. Легко встав от компьютера, блондинка буквально пролилась между столами, по пути отвесив подзатыльник бывшему панку, и оказалась перед гостьей.
От Валюхи тянуло такой приветливостью, таким искренним благорасположением, что Нюрка машинально заулыбалась, и каждый ее зуб, включая протезы, также заулыбался отдельной улыбкой, словно на вывеске стоматолога Артемчука.
– Вы ценный работник, Анна Павловна. Мы очень довольны вами. Замутить человека, не расположенного к обволакиванию, особенно члена семьи, – не каждый способен на такое даже после курсов повышения квалификации. Мои поздравления.
– Замутить?!
– О, простите! Профессиональный жаргон. Скоро вы вникнете и станете говорить на сленге ковена похлеще меня. А пока мы хотели бы предложить вам работу по совместительству.
– Как мне в свое время! – гордо надулся Инок, став похож на индюка. – Валюндра, кофейку сочинить?
– Поверьте, Анна Павловна, это увлекательное и высокооплачиваемое дело. Учитывая, что ваш труд на сей раз будет финансировать «Харизма» из собственных источников, а не скупердяй-клиент…
Когда кофе был выпит, комплименты окончательно расточились, а суть будущей «работы по совместительству» выяснилась и пришлась Нюрке по сердцу, она решилась.
– Я хотела спросить. Поймите правильно, это очень важно для меня. Скажите… Зачем я вам понадобилась?
Валюха рассмеялась, как мать, в сотый раз отвечающая ребенку-почемучке.
– Вы все это спрашиваете, Анна Павловна. Все, до единого человека. А я, честно говоря, хотела бы узнать другое. Почему вы стремитесь залезть подаренной игрушке в нутро, разломать, испортить и потом счастливо заявить: «Я так и знала!» Даже если при этом выясните, какой доход получил с продажи игрушки магазин, какую прибыль получил завод-производитель…
– Нет, все же… Деньги? Вы не попросили и копейки с моего рубля. Идею розыгрыша я давно отвергла. Что, что такого я принесла в ваш колхоз? У меня ничего нет!.. У меня ничего не было…
– Уверена, Нюша? – необидно хмыкнул Инок. – Или прибедняешься?
– Уверена. Я обычная честная шарлатанка. Ну обаяние. Напор и контактность. Опыт общения с самой разной публикой… жизненный опыт…
При каждом ее слове Инок бросал кусочек рафинада в кружку с горячей водой. Когда Нюрка закончила, он помешал в кружке ложечкой и отхлебнул приторно-сладкой воды.
Блаженно зажмурился, словно нектар пригубил.
– Вслед за жабой в чан живей сыпьте жир болотных змей, – забормотала Валюха безумным шепотом, и Нюрку пробрал озноб, – зев ехидны, клюв совиный, глаз медянки, хвост ужиный, шерсть кожана, зуб собачий вместе с пястью лягушачьей…
Она прервала монолог, громко вздохнула и подытожила с безраздельной скукой:
– Чтоб для адских чар и ков был отвар у нас готов. «Макбет», акт IV, сцена первая. Три ведьмы у котла. Нет, не пугайтесь, Анна Павловна, ведьмы не по нашему профилю. Что, говорите, у вас было? У вас, рядовой сотрудницы «Харизмы LTD.», общества с ограниченной ответственностью и безграничными амбициями? Что вы положили в общий котел? Вместе, значит, с пястью лягушачьей? Думаю, не так уж мало. Вот оно и вернулось сторицей.
– Вы альтруисты? Не верю.
– Правильно. И всей харизмы, которая кипит в нашем общем котле, не хватит, чтобы убедить вас в этом. Но на остальное…
Блондинка наклонилась к собеседнице, и Нюрка еще раз почувствовала, как легко попасть во власть этой бегемотихи, если Валюха того захочет.
– На многое хватит. Вы уж поверьте. На очень многое. И вам, и нам, и кое с кем поделиться останется. Просто помните: обаяние плюс обаяние – это не два обаяния. Обычно куда больше выходит, чем два. Такой уж странный товар. Или, если угодно, средство производства.
– Можно еще кофе? – спросила Нюрка.

* * *

– Моя лечебная практика проходит по тонкой, едва различимой грани между знахарством и официальной медициной. Как народные целители в прошлом, я снимаю порчу и сглаз; как современные профессионалы-медики, ставлю диагноз…
– У нас звонок от слушателей! – Голос ведущей радиоканала «Сегодня» лучился радостью. – Представьтесь, пожалуйста! Вы хотели что-то сказать целителю Парамону?
– А ты азартен, Парамоша…
– Что? – Бас целителя треснул, сорвался в нервный шепот, едва не опрокинув второй микрофон. – Что вы имеете в виду? Почему вы меня преследуете?!
– В ковене пропишись, доктор Менгеле. По месту жительства. И не тяни. Это тебе не радио, у нас всякое лицо на виду.
– У нас кончается время эфира…
– Диагноз ставишь, Парамон? А я клизму ставлю. На два литра, с вазелином и конопляным маслом. Очень способствует при сильных запорах. Ты целитель, ты в курсе. Адью!
Нюрка Гаврош положила телефонную трубку и с удовлетворением откинулась на спинку кресла. Парамон, конечно, дурак и шарлатан. Но обаяния – уйма. Зубодробительное, можно сказать, обаяние. Она минутку подумала, не перебрала ли с финальным «Адью!», и наконец решила, что в самый раз.
Надо было хорошенько отдохнуть.
Предстояла неделя трудной работы с Парамоном.

Монте-Карловка

Тьфу ты, напасть, пристали к пенсионеру! Расскажи, расскажи, диду… Сами говорите, что все уже слыхивали. У товарища Гоголя Николая Васильевича о том достаточно сказано, и в байках-анекдотах тоже. Э-э! То-то и оно! Товарищ Гоголь Николай Васильевич в другие, непохожие времена жил, когда и горилка пилась иначе, и черти рога не прятали. В те дни давние панычам самая сладость была – про чертей послушать. Чертей! Видели бы они черта – настоящего! А вот анекдоты… Ну какой казак без анекдота? В них-то и сила вся.
Ну, слушайте!
Вернулся я тогда из Красной Армии. Вчистую списали, даже в запас не зачислили. Ну, это иная история. Случилась она далеко от наших мест – за большой рекой, за высокими сопками. Повезло – живым в Терновцы наши, в хату родную вернулся. При руках, при ногах, да еще орден на груди. Пришел, а куда казаку податься? После войска только и умеешь, что стрелять, рубиться да на подчиненных орать. Но – повезло. Как раз в те годы стали в наших краях машинно-тракторные станции создавать. Полезное дело, как колхозу без трактора? Я с тракторами, правда, знаком был не слишком, только чем танк «МС-2» трактора хуже? Вот и взяли меня на машинно-тракторную, а через год сделался я начальником политотдела. Нет, нет, не парторг это, не партийный секретарь, выше бери. Почти как на фронте, вроде комиссара в Гражданскую. С правом «маузер» достать – и командира своей рукой порешить.
Всякое на нашей машинно-тракторной случалось. Ничего, справлялись, только времена менялись слишком быстро. И наконец настали такие денечки, что никому из вас никогда не пожелаю. Но куда деваться, жить все равно надо. Вот и жили.

Как-то после очередного исторического пленума довелось мне писать отчет в областной комитет. Отчет – дело серьезное, ни в одной букве ошибиться не моги. Инициалы важные перепутаешь или там точку не на место всобачишь… Такое начнется! Вот и сижу, буквицы одна к одной ставлю. Нудное занятие, противное, но деваться некуда. Ну дописал, ну перечитал трижды. Потом перекрестился (мысленно, конечно), расписался, а после печаткой по подушечке чернильной поерзал – и хлоп!
Печать и в наши дни – вещь не последняя. А уж тогда! Потому хранил я ее, родную, даже не в сейфе. Что сейф! Стоял у меня такой – немецкий, пулями пострелянный и саблями порубанный, вроде пленного интервента. В маентке разоренном хлопцы его нашли, а слесарь со станции ключ подобрал. Как такому вражине калечному верить? Значит, печать не там я хранил. Где прятал? В столе, понятно, только не в ящике, а под столешницей. Сдвигается она в сторону, а под ней выемка как раз по размеру. Сам и сделал, вспомнил, как еще до армии столярничать приходилось.
Хлопнул я печаткой по бумаге, полюбовался тем, чего вышло, хотел уже печать обратно под столешницу прятать, а тут и телефон зазвонил. Плохо так, громко. Это только кажется, что телефоны всегда одинаково звонят. Если бы!
Нечего делать, беру трубку. На проводе, мол, на посту.
Так и думал, так и знал! В Ольшаны зовут – совещание в райкоме послезавтра с утра. Экстренное – и непростое. И товарищ приезжий будет (не из области, из самого Киева), и резолюцию принимать станем, и кое-кого в первички направлять на предмет рассмотрения вопроса. Какого вопроса – ясно, чуть ли не каждую неделю люди без билетов оставались. Каких именно, тоже ясно – не тех, которые в наш районный театр, чтоб ему сгореть! Сначала без билетов, потом не только без билетов. Было от чего в мысли всякие впасть.
Положил я отчет в конверт, хотел секретарю отдать – да о печатке вспомнил. Прятать? Вроде бы пора, жаль, в тот миг столешница моя хитрая совсем ненадежной показалась. Глупость, конечно, если прикинуть, но после такого звонка об ином думалось. Как вживе увидел: уеду, а ночью влезает в окно шпион японский с соседней молочной фермы да к столу моему – шасть! И помчится печать политотдельская на самый Дальний Восток как раз за те сопки, которые навидаться довелось. Она помчится – и я за нею. Так ясно представилось, что сунул я печать прямо в карман пиджака. Там и спрятал, а для верности ткань-бостон английской булавкой заколол. Не потеряется, не выпадет. Вот вам, шпионы проклятые!

Тем же вечером я в Ольшаны подался. Пусть и целый день впереди, только в таком деле лишнее время никак не помешает. Как на фронте – осмотреться, послушать, выводы нужные сделать. Потому и не в гостинице, а в Доме колхозника устроился, что возле рынка стоял. Там и послушаю, там и подумаю. В гостинице же райкомовской стены больно тонкими казались.
Послушать довелось, а вот подумать – нет. Завернул я в буфет тамошний, чтобы чаю их знаменитого, жженым сахаром закрашенного, взять. Ох, не смейтесь! К тому чаю даже сахар полагался, два куска целых. Зашел – и только головой покрутил. Ну дела! Ну гуляют!
А гуляли знатно. Сейчас от гулянок прежних только память и осталась. Пойдешь, бывает, в ресторан, так и развернуться негде. Ну, где душе истинно казацкой там гулять? Столики, словно в колхозной столовой, оркестр в ухо дует, а на скатерти – скука в посуде белой. Только не в ресторане дело. Настоящее веселье не когда стол полон – когда душа за края перехлестывает. Тогда можно и на газетке картошку вареную лупить под спирт голимый. В те же времена бедовые гулялось как-то по-особенному. Видать, и вправду, если рядышком с Чужой Молодицей (цур ей пек!) плясать заставят, самый душевный пляс и начнется.
Вот и гуляли. Столы сдвинули, скатертями застелили, хоть и в пятнах те скатерти. Не беда! Зато на столе… Сглотнул я, тут меня и позвали. Громко так.
– Ба! Да никак ты будешь, товарищ?
Поглядел я – и вдругорядь головой покачал. Надо же, встретились!
– Товарищ Запорожец? Ты ли это, друг боевой?!
Ясное дело – он. Сидит за столом мой старый сослуживец товарищ Запорожец – черноусый, чернобровый, со шрамом знакомым на левой щеке. Недаром ему тот шрам достался! Все такой же, только не в форме командирской, а в темном костюме при вышиванке.
– Садись, красная конница. Вместе гулять станем!
Хотел отказаться, а потом и решил: к чему? От души ведь зовет: плохих людей за свой стол товарищ Запорожец не посадит. Значит, и они – душевные. Так чего еще желать?
Сел, рюмку злодейки белой опрокинул да к знакомцу своему повернулся:
– Ну, друг-товарищ, рассказывай!..
Буфетчик новые скляницы на стол ставит, вот и кастрюля с картошкой, вот и свинина на блюде паром исходит. Товарищ Запорожец мне вторую рюмку наливает, да не просто, по края самые.
И пошло-поехало! А когда гармонь появилась да танцевать пошли!..

То ли от мыслей своих, то ли от шума-гама, но только потерял я, признаюсь, бдительность. Не к тому это, что под стол рухнул или, к примеру, револьвер служебный прошляпил. Не свалить казака третьей скляницей! Но все-таки маху дал, причем изрядного. Мне бы прислушаться, чего товарищ Запорожец рассказывает, на что намекает…
– Отслужил я свое! – хохочет. – Видать, стар стал. Тебя, брат, по контузии комиссовали, а меня так просто, за компанию!
Он смеется, я смеюсь. А мне бы не веселиться – задуматься. С чего бы это, с радостей каких кадрового командира Рабоче-Крестьянской ни за что ни про что в запас услали?
– А теперь на кооперацию поставили, в Житомирскую область, у самой польской границы. Поработал два года без отпуска – погулять отпросился. Вот и гуляю!
Смеется товарищ Запорожец, хохочет, вновь наливает. А мне бы опять прикинуть, отчего он в отпуск подался не в Крым-республику, не в столицу, наконец, а прямиком в нашу глушь? Или буфет при Доме колхозника Сорочинской ярмарки славнее?
Долго ли, коротко гуляли, выпили сколько да много ли отплясали, сказать не решусь. Кто такое в голове держит? Если все на ус мотать, не гулянка будет – протокол. Вечер отплясали, ночь отгуляли, а когда под утро оглядеться довелось, понял я, что стола уже нет и буфета нет. Сидим мы с товарищем Запорожцем в моей комнате, и разливает он по стаканам-гранчакам, что к графину прилагались, последнюю скляницу горилки.
– Будем, товарищ!
Крепко так сказал, позавидовал я даже, не к месту вовсе о завтрашнем совещании вспомнил. Вот ведь беда!
– Будем, товарищ Запорожец!
Выпили, зажевали чем было, пачку «Казбека» распечатали. Гляжу, а моего друга-товарища словно подменили. Лицо из красного белым сделалось, губы в черту сжались, потемнели глаза.
– Рад, что тебя встретил, товарищ! И что погулял с тобой, тоже рад. Хорошо повеселиться в день последний!
– Чего говоришь, товарищ Запорожец? – не понял я. – Какой день последний? На себя погляди, прямо жених!
Встал он, друг мой фронтовой, пиджак скинул, вышиванку расправил, к зеркалу, что на стене пылилось, шагнул.
– И вправду жених. Невеста моя, Молодица Чужая, уже при пороге. Не соврал я тебе и другим не соврал, но только и всей правды не поведал. Слушай!
Тут мне жарко стало. Понял: не шутит ни про день последний, ни про Чужую Молодицу. Скинул и я пиджак, воды прямо из графина глотнул. А товарищ Запорожец между тем рассказывать принялся. И о том, как из-за навета его из командиров полка выгнали, и как в Житомире на кооперации отсидеться думал.
– Только не отсиделся, брат! – усмехнулся он, шрам старый погладив. – Три раза смерть обходила, четвертый, видать, последний. Узнал я, что вот-вот заберут меня бесы, выправил отпуск, деньги с книжки сберегательной снял – и за Днепр, куда подальше и потише.
– Бесы? – не понял я, от полной растерянности о настоящих чертях подумав.
Захохотал товарищ Запорожец, ворот вышиванки развязал.
– Ух, жарко, словно в пекле! Так бесы и есть, считай, из пекла самого. Пострашней прежних будут… Стреляться не стал. Негоже выйдет, если казак наглую смерть сам себе учинит. Решил погулять – напоследок. Ведь не осудишь, брат?
Что тут ответишь? Развел я руками.
– Как осудить? Сами рядом с твоей невестой ходим. Только не рано ли горевать? Ведь и на бесов этих укорот есть!
Помотал он головой, горилки в стаканы налил.
– Не выйдет! Слыхал я, боятся бесы лишь самого товарища Химерного. Но и ему сила не во всем дана. А мое дело – ясное да простое, как дорога в пекло. Шепнули мне вчера, что уже ордер подписан и машина из Полтавы послана. Бежать бы, да некуда, – и в Миргороде ждут, и в Харькове. Видать, в твоих местах кирпичную стенку спиной греть доведется. А к тебе, товарищ, просьба есть. Не бросай меня до рассвета, не по себе одному в такой час. А как солнце покажется, хлебнем по последней, да и пойду я в кагал их бесовский. Сам пойду, сам сдамся. Пусть стреляет, адово семя, командира-орденоносца! Не оставишь, брат?
Страшно мне стало, словно не его – мой час плясать с Чужой Молодицей пришел. Но как товарища в такую ночь бросить?

Сколько сидели, о чем толковали, не так и важно. Думал я, страх уйдет, пусть недалеко, за дверь, за порог, пусть хоть в угол спрячется! Ведь на войне и не то бывало. Да где там! С каждой минутой не только пить – дышать становилось труднее. Видать, война – одно, а когда Чужая Молодица сквозь рассветную мглу в лицо тебе смотрит… И вот уже чудиться стало, будто не товарищ Запорожец предо мною – мертвяк неупокоенный, после боя забытый. Провалились очи, зубы желтым оскалом заухмылялись, вместо вышиванки – лохмотья черные клочьями… Протер я горилкой глаза – полегчало. Ненадолго.
А под самое утро, в белый сумрак, подошел к окну товарищ Запорожец, на меня посмотрел, подумал. Затем, не говоря ни слова, взял со спинки стула пиджак, шагнул к двери…
И нет его!
А я, как был, в вышиванке и сапогах, на койку и свалился.

Проснулся ясным днем, к полудню ближе. Открыл глаза, вспомнил, чего было, да чуть не заплакал… Эх, пропала душа казацкая, зазря пропала, не вернется назад! И не попрощались даже…
Глотнул я воды из знакомого графина, сухие губы облизал, да и решил, что делать нечего. Спущусь в буфет, чаю их знаменитого хлебну, а там и делами займусь. Жить-то надо! А тут еще совещание, будь оно трижды по семь раз…
Шагнул я к двери, по карманам пиджака для верности похлопал, на месте ли все, проверяя… Да так и обмер. Пиджак-то, пиджак!..
Достал я, чего в карманах лежало. Червонцев пачка худая, профсоюзный билет, удостоверение, еще билет, но уже партийный. Все верно: товарищ Запорожец. И фотография его, и отчество с именем. А чему удивляться? Пиджаки наши, видать, на одной фабрике шили, всюду тогда такие увидишь. Главное же, на одном стуле висели, на одной спинке. Вот и спутал он, товарищ Запорожец. Не до пиджака ему в ту минуту было.
Осознал я, чего сталось, обратно на койку присел… Стреляться – или погодить слегка? Хлопнул по поясу, где револьвер в кобуре своего часа ждал. Есть ли? Есть, не пропал! А билет партийный в нагрудном кармане? Не пиджака – рубашки, всегда опаску иметь надо. И билет есть! Даже деньги остались – не мелочь медная, а настоящие, в пачке при поясе. Повеселел я, дух перевел. Значит, погодит еще Молодица Чужая и бесы без меня перескучают! Вспомнил я вновь о буфете, скользнул ладонью по чужому карману – и снова обмер, только уже по-настоящему, безвозвратно.
Печатка! Печать политотдела, через пять домовин ее с присвистом сквозь матросский узел да в Пресвятую Пятницу!..
Значит, и правда – аминь казаку.

Прикинул то и это, помозговал крепко. Аминь и есть. Ведь не потерял я ее, клятую, не в поле посеял. За такое тоже не погладят, но тут и вовсе беда. Сам! Сам ее врагу народа отдал, можно сказать, из рук в руки передал.
Вскочил я, за чуб себя дернул. Думай, думай, не раскисай! Не тот казак, что победил, – тот, что выкрутился! Ждать, пока придут, пока ордер предъявят, резону нет, и самому сдаваться – резону нет. Не выручит, не спасет! Может, и вправду одно осталось – «наган» достать да точку поставить? Вроде как в окружении, когда патроны считать начинаешь?
Но тут мне стыдно стало. Довел страх казака до самых последних мыслей. Стрельнусь – и что? Будут внуки-правнуки спрашивать: «Отчего это наш дед-прадед такого труса спраздновал? Неужто из-за безделицы подобной?» И ведь не станешь каждый раз из могилы, известкой засыпанной, выбираться и пояснять непонятливым!
Прогнал я искушение бесово, но их самих, чертей окаянных, ждать не стал. Поправил пиджак, водой рот прополоскал – и пошел кума искать.

Кум, хоть и делами был занят, мне обрадовался, за стол потащил, скляницу с этикеткой зеленой выставил. Только не до нее теперь! Тянуть да около ходить не стал – рассказал сразу. Все как есть, на духу словно.
– Дурень ты! – говорит мне кум, дослушав.
Не спорю, не отвечаю. Дурень и есть.
– И не помогал бы я такому раззяве, – продолжает кум, голос повышая. – Хоть и брали мы с тобой вместе Перекоп, хоть и ходили под знаменами товарища Примакова. Не тебя мне жалко – детишек твоих, которых крестил я, долг партийный нарушая. Переступил я тогда совесть свою большевистскую, только про себя решил: ненадежный ты все же товарищ! И вправду! Вчера детей к попу носил, сегодня печать партийную теряешь. Чего завтра будет?
Стою я перед кумом, язык проглотив. И не потому молчу, что нрав его знаю. Не зря кум «маузер» свой даже под одеялом не всегда снимает! Молчу, потому как прав он. Проявил я слабину, расчувствовался, врага народа Запорожца приветив…
– Ладно, – хмурится кум. – Так и быть, помогу. Печатка твоя, сам понимаешь, уже кем надо изъята. И «кто надо» этот большой на тебя зуб растит, живьем сгрызть желает. Потому на службу к нему не суйся, сразу с подвалом здешним познакомишься. Идти тебе к нему надлежит вечером – по адреску, что я тебе после назову. А сейчас меня послушай. Прежде всего: сможешь ли денег достать? Зачем деньги, смекаешь?

К месту нужному я в самое правильное время добрался – через час после заката. Недалеко идти пришлось: за кирпичный завод, что на шляху Миргородском, да за мостик, который через Студну, речку нашу, ведет. Тогда уже мост новый стоял, железный, а прежде деревянный был, и не простой, говорят, с чертом-оберегателем.
Перешел, оглянулся…
Темна ночь наша, тиха. Ни ветерка, ни шороха даже. Покойно все, славно, вербы к воде ветви черные тянут, над дальним лесом месяц серебром поблескивает, вынырнуть желает. В такую ночь надо с дивчиной по берегу гулять, а не туда, куда кум послал, собираться. И от мыслей подобных сразу вся красота и увяла. Словно болотом потянуло, словно коснулись уха моего губы мокрые и холодные. Коснулись, прошептали: «И куда идешь, человече живой?»
Поглядел вперед – так и есть. Хатка малая в три окна за плетнем. Дивная хатка – вроде и беленая, и соломой недавно крытая, а все равно словно брошенная. Черно в окнах, пусто, но вот мелькнул за стеклами огонь. Появился, погас, снова затеплился…
Вошел я, как кум и учил: не с главного входа, а с черного, плетень обойдя. И где же такое видано, чтобы у хатки невеликой две двери оказалось? Да что спрашивать – здесь и видано.
Постучал.
– Чего надо?
Сразу спросили, видать, рядом стояли. А голос-то, голос! Таким только бумажник на большой дороге требовать. Но делать нечего – назвался. Хихикнули за дверью, и протянулась ко мне рука не рука, лапа не лапа…
Фу ты, срамотища!
Однако же теряться не стал, кумову науку вовремя вспомнив. Сунул в лапу все, чего достать сподобился. Немалая вышла пачка, тяжелая! Взвесила лапа червонцы, да и убралась.
– Ну заходи, коли не страшно!
Если даже и страшно? Деваться-то некуда. А как вошел…
Думал, пекло увижу, если не само, так филиал. Все, как попы в церкви обещают: тут тебе сковорода, тут котел, тут колья острые. Понимал я, конечно, что бес теперь современный пошел, ему котлы прадедовские – детская забава. А все-таки вроде как надеялся. Попадутся бесы правильные, стародавние, и крест сотворить можно, если совсем припечет.
Вот как напугали, клятые!
Понятно, котлов со сковородой не обнаружилось, зато ждал меня целый кабинет. Чин-чином все: шторы тяжелые на окнах (потому и света снаружи не видать), стол дуба мореного, стулья со спинками, что твой собор ляшский, портреты нужные на стенах. Устроились! Только не смотрел я на всю эту привычность, нагляделся. На них смотрел, на бесов. Я – на них, они – на меня.
– Ну, чего? – говорит мне главный бес, не бес даже – Бесовище. – Сам пришел, вражина? Раз пришел, дело излагай!
И скалится, скалится! Рядом с ним другой, поменьше и пожиже, вроде как Бесок. Тоже зубы кажет. И ведь что интересно? Лица как лица, знакомые даже. Видел я Бесовище в райкоме нашем, не раз видел! Но почудилось: не лица – рыла свиные под ушами острыми, собачьими. То ли лампы керосиновые тому виной, то ли страх мой, в душу въевшийся…
Третьего, что впустил в хату, разглядеть не успел. Провел он меня – и назад к двери вернулся. Не иначе разводящим в бесовском кагале служит.
– Дело, дело говори! – Бесовище торопит. – У нас и без тебя, шпиона и вредителя, забот хватает. Или помочь?
И на стол кивает. Поглядел я туда… Эхма! Вот она, беглянка моя родимая, печать с ручкой деревянной, полированной. Лежит себе на тарелке с синей каймой, словно к ужину приготовленная. Не одна лежит – рядом с пачкой червонцев, что я только что бесу-разводящему в лапу сунул.
А если подумать, то и вправду к ужину. Только ужинать мною  собрались.
– Доказательства вещественные налицо, – скалит клыки Бесок, ближе подскакивая. – Сам признание в польском шпионаже и в замысле на террор напишешь – или продиктовать по буквам?
– А может, по хребту поленом? – Бесовище поганое хохочет. Молчу, хоть и страшно до колик. Пояснил мне кум: обычай у них такой, у бесов. Вначале пугать да грозить, а если на попятную не пойдешь, тогда и о деле начинать. Так и вышло. Отсмеялось Бесовище, губы свои толстые рукавом вытерло.
– Зачем писать-то? Нам в том интересу нет. Что деньги принес, хвалю, только червонцы твои все одно наши. Ты про них рассказывать не станешь, лишний срок наматывать, а мы за здоровье твое хилое выпьем. Но не поможет, ой не поможет!
И вновь скалится, но уже не смеется. Видать, к делу близко.
– Вот чего, вражина дурная, – встревает Бесок. – Денег у нас достаточно – и шпионов хватает, не один ты такой оказался. Нам теперь все подвластны, даже товарища Химерного можно не бояться. Тьфу на него! А потому иной у нас интерес. Повеселиться бы от души, вечер убить. Тебе тоже, шпиону польскому и японскому, спешить в подвал наш не резон. А потому сыграем-ка в рулетку. Настоящей у нас нет, не Монте-Карло…
– …А Монте-Карловка. – Бесовище подмигивает. – Иные у нас рулетки. Помнишь, как на деникинских фронтах господа офицеры барабан револьверный у виска крутили, счастье испытывали? А мы еще затейливее устроим. Врага народа Гоголя читал – про то, как один дурень в карты шапку отыгрывал?
Пожал я плечами. Читал я, конечно, нашего Николая Васильевича, только не врага же!
– Врага, врага! – хмыкает Бесок на самое ухо. – Ох и много материала мы на Гоголя собрали! Жаль, помер, достать пока не можем. Ну, дай срок, мы ему тоже… срок обеспечим – в лагере исправительно-трудовом. До Страшного Суда!
Холодно мне стало. Хоть и шутит бес, а верится. Такие и на том свете достанут!
– В карты – это прежде было, – Бесовище гудит. – А мы в веселую рулетку сыграем. Анекдоты любишь?
– Кто же анекдоты не любит? – вновь Бесок встревает, лапу мне на плечо кладет. – Какой анекдот ты на прошлый Первомай начальнику МТС рассказывал, а? Приятно вспомнить! Ну а мы такие анекдоты коллекционируем. Любим это дело!
– Большая у нас коллекция! – соглашается Бесовище. – Второй лагерь наполняем. Знаешь этот анекдот, козаче? А потому такая у нас Монте-Карловка выйдет. Мы друг другу анекдоты рассказывать станем – политические, настоящие. Кто первый засмеется, тот и проиграл. Мы проиграем – печать тебе, дурню, отдаем и на все четыре стороны отпускаем. Гуляй – пока! А проиграешь – уж не обессудь. Здесь же за столом признание напишешь. И анекдоты политические про вождей наших и про партию родную в том признании первым пунктом пойдут. По рукам?
– По рукам!
Выдохнул, не думая даже. Что за казак без анекдота? Помнил я их целый товарный вагон с тележкой в придачу. А вот смеяться мне не с руки. Какой уж смех в пекле?
– Если по рукам… – наклонился вперед Бесовище, зенками своими царапнул. – Смейся тогда… Вызывает товарищ Сталин к себе врага народа Радека, да и говорит: «Ты чего про меня, вождя, политические анекдоты придумываешь?» А тот ему…
Даже не улыбнулся я, дослушав. Такую древность рассказывать! Кивнул – и в ответ:
– Приходит сумасшедший в ресторан и – официанту: «Мне столик на двоих». Тот: почему, мол? А он: «У меня раздвоение личности, я – Каменев и…»
Не дрогнули, не моргнули. Оно и понятно, старый анекдот, прошлогодний.
– По радио сообщают, что в республике Испанской, где война сейчас идет, взят Теруэль, – Бесок вступает. – А наши спрашивают…
И это знаю, не улыбаюсь. Чего смешного? Разумно спрашивают: жену Теруэля тоже взяли? А вот я им сейчас!..
– Троцкий и Гитлер пошли как-то в ресторан…

И – поехало! Они мне про Калинина и балерину, я – про Енукидзе и секретаршу. Они про Ворошилова, я про Тухачевского, они про Молотова, я про Бухарина. Не умолкаем, крутим рулетку дальше. Но – не смеемся, хоть и смешные анекдоты попадаются. Измаялись, повторяться стали, однако не сдаемся, потому как они, бесы поганые, в самый кураж вошли, мне же сдаваться – и вовсе не с руки. И замысел у нас, видать, одинаков – самое смешное под конец припасаем. Сначала три старых анекдота, чтобы враг бдительность потерял, а следом – новенький самый. И точно, чуть не дрогнул я, чуть не рассмеялся, когда услышал, как товарищ Сталин всем спокойной ночи желает. Скрипнул зубами. Ладно!
– Совсем старый анекдот расскажу, – улыбаюсь. – Только переделанный, не смешной вовсе. Привозят человека безвинного к вам в пекло, в кабинете под лампу сажают, а он и просит: «Отпустите!» Вы ему: «Не можем!» А он снова: «Отпустите!» Вы снова: «Не можем!» А он: «А вы попытайтесь! Ведь попытка – не пытка. Не правда ли, товарищ Химерный?»
Переглянулись бесы ошалело, моргнули. А потом как грянут! С бульканьем, с присвистом, с подвыванием. Хохочут, пальцами у виска крутят, языки мерзкие свои кажут. А я сижу, ногу за ногу закинул. Вот вам!
Отсмеялись, серьезные стали.
– Вот чего, – говорит мне Бесовище. – Анекдот твой – не анекдот вовсе, а глупость. Потому и не считается он.
– Или мы Химерного боимся? – Бесок рядом скрипит. – Да мы его самого!..
Ох зря помянул! Ох зря! Ударило в дверь – да так, что по всей хате эхо проскочило. Гром! Слетела с петель дверь вышибленная, ворвался внутрь ветер холодный, ночной. А с ним вошел и сам товарищ Химерный – головой под потолок, плечами стены разламывает, с «маузером» знаменитым на ремне. Вошел, огляделся неторопливо, брови черные нахмурил, бесов увидав, а потом пальцем ткнул:
– Взять их!!!
И налетели хлопцы справные с наручниками – нечисть клятую стреножить.
– Произвол! – вопит Бесовище, в наручниках корчась (не любит нежить верную сталь!). – Беззаконие! Ордер покажите!
– Мы ничего не делали! – пищит Бесок, из ручищ крепких вырываясь. – Ничего плохого, просто с товарищем профилактическую беседу вели…
– Так уж и ничего? – хохочет товарищ Химерный. – Ой уморили, ой потешили! А ну-ка ступай сюда, товарищ агент второго ранга. Сообщай, чего было!
Глядь, появляется бес-разводящий с записной книжицей в руках. «А вот чего было!» – говорит. И читать начинает – все подряд.
Тут-то бесы и скисли.

– Ладно! – скривился Бесовище, когда его к дверям вели. – Твоя взяла, гражданин Химерный. Видать, и вправду на тебя управы нет. Только не одни мы к стенке станем. Этот, – на меня кивает, – не меньше нашего повинен, по одной статье светлым путем пойдем. Мы языки распустили – и он с нами. Всем в нашей Монте-Карловке выигрыш одинаков.
– После трибунала еще сыграем. Напоследок! – Бесок подхватывает, рожу мне корча.
– Дурьи вы головы! – вздыхает товарищ Химерный. – Злобы много, ума мало. Все выиграли, но только разное. Анекдоты, говорите, гость ваш рассказывал?
Берет он у агента второго ранга книжицу, листает.
– Зафиксировано: рассказывал. Только про кого? Про врагов народа лютых – Каменева с Зиновьевым, Тухачевского с Енукидзе и про Гитлера с Муссолини. Высмеивал их, мерзавцев, перед народом срамил. Или не доброе это дело? А вы про кого? Про товарища Сталина и товарища Калинина? Вот за то и ответите, вражины!
А сам на пачку денег моих кивает:
– Это чего? Не взятка ли? Не все ли номера на банкнотах у меня заранее переписаны? Или проверим? А? Молчите, значит? Тогда забирай, товарищ, свои червонцы. Будем считать, что ты их разом с печатью политотдельской из кармана на стол выложил, когда папиросы искал.
И подмигнул мне мой кум, товарищ Химерный. Не просто подмигнул, со значением. Взял я печать, подышал на поверхность резную, где герб с серпом и молотом…

Вот такая у меня Монте-Карловка случилась, рулетка с анекдотами. А на следующее утро совещание грянуло. Все там было: и про врагов, и про бдительность, и про списки из партии исключенных. Досидел я до конца, проголосовал за резолюцию, после же прямо в районную больницу пошел, к врачу знакомому. Нет мочи работать, говорю, совсем контузия, на сопках далеких полученная, сознания лишает. Закрою глаза – чертовщина мерещится, и наяву мерещится. Бесы проклятые обступают, не продохнуть… Выписали мне справку, от службы вчистую освободили, и устроился я на колхозную пасеку. Там и обретался, пока война с фашистом не началась. Но это уже другая история. Хватит с вас пока!
Настоящие ли бесы были, спрашиваете? Из пекла которые – или просто людишки дрянные? Кто знает? Одно хорошо: такие времена сейчас, что вам, молодым, подробности интересны. Тогда бы!..
А я так скажу: бес – завсегда бес!

Пойдем в подвал?

– Пойдем в подвал? – спрашивал Карлсон.
Никакого пропеллера, как в мультике, у Карлсона не было. Если живешь в подвале, пропеллер ни к чему. Там летать негде. И штанов на помочах, в смешную клеточку, у Карлсона тоже не было. Он всегда ходил в длинной рубашке до пят, с кружавчиками у ворота. А ворот собирался в гармошку специальным шнурочком, отчего лицо Карлсона сразу делалось из обычно синюшного – темно-лиловым. С пятнами угольного румянца на щечках. Приди Малыш на уроки в такой рубашке и без штанов, его бы, пожалуй, из школы выгнали. Одноклассники засмеяли. А мама неделю бы ругалась. Впрочем, мама ругалась бы год, наверное, а папа взялся за ремень, узнай они, что Малыш ходит играть в подвал с Карлсоном.
Хорошо, что Карлсона никто не видел.
В первый раз Малыш испугался. И ничего стыдного или смешного тут нет: любой испугается, если к нему прямо во дворе подойдет синий толстячок в девчачьей рубашке, заискивающе улыбнется и спросит:
– Пойдем в подвал?
– Не-а, – замотал головой Малыш, когда это случилось впервые. Он тогда еще не знал, что хоть всю голову в клубок смотай, Карлсон все равно не отстанет. Такой приставучий уродился. – Мне нельзя в подвал. Мне мама не разрешает.
– Можно, – ласково погрозил пальцем Карлсон. – Тебе можно.
Он стянул шнурок у ворота, густо налился ежевичным соком и добавил, моргая:
– Тебе очень нужно в подвал. Мы там будем играть. Пошли…
Подвал оказался совсем рядом. Даже идти никуда не надо. Моргнешь раз, другой – и ты в подвале. Нет, сперва ты на лестнице: узкой, каменной, зажатой между облупившейся стеной, сплошь в ржавых потеках, и высоким бортиком из бетона. Ступеньки разного размера. Малыш всегда спотыкался на седьмой – щербатой, сколотой, какой-то недоношенной – и чуть не падал вниз, на грязный заплеванный пятачок земли перед дверью. Хорошо, что Карлсон успевал схватить приятеля за плечо. Здесь нельзя было спотыкаться и падать. Просто спотыкаться – еще ладно, наверное, здесь каждый спотыкался, а вот падать – ни за что. Упадешь – и сразу случится что-нибудь плохое. Будешь валяться, как дохлая кошка. Ну, эта, серая в полоску, которая тут вечно валяется.
Спасибо доброму Карлсону: поддерживал.
Правда, на плече оставался синяк, похожий на лапчатый кленовый лист.
Огромный замок на двери хрипел и колыхался, когда в нем ковырялись ключом. У замка было дурное настроение и простуженное горло. «Скажи: „А-а-а!“ – шутил Карлсон, подражая ухо-горло-носу, толстому дяденьке доктору из поликлиники, с круглым зеркалом на лбу, лечившему однажды Малыша от ангины. Позже, когда Малыш пообвыкся, Карлсон стал доверять ему самому вставлять ключ-ложечку в глотку замку. „А-а-а! – веселился Малыш, подражая другу, и выходило громко, оглушающе громко, сотрясая все запертое нутро подвала: – А-а-а!..“
Замок сглатывал и открывался.
Дужки выходили из него розово-слизистыми, топырясь двумя рожками.
В подвале отовсюду росли корни дома. Они сосали из стен пахнущую железом кровь – и ветвились, разбухали, выпячивались узлами сгонов, влажно блестели заклепками. По узлам сгонов можно было подсчитать, сколько дому лет. Иногда корень лопался, из черного нутра шибало свистящим паром или струей жидкости. Карлсон часами мог принимать баню, отплясывая возле лопнувшего корня. А Малышу эта игра быстро надоедала, и он шел бегать по потолку с Гнилушкой.
Но это все произошло потом, когда Малыш привык.
В первый же раз они открыли дверь подвала, вошли в сплетение корней, вдохнули сырой, по-особому щекотный воздух, и на этом подвал закончился.
– Малыш! – крикнула из окна мама. – Не сиди на земле! Простудишься!..
Малыш чихнул и выяснил, что действительно сидит на земле возле скамейки. Напротив оглушительно лаяла болонка Чапа, пятясь от него. Морда у собаки была испуганная. Кстати, с этого дня Чапа всегда заходилась лаем, встречая Малыша, и хозяйка Чапы, добрая старушка Вава, очень расстраивалась.
А соседский ротвейлер Дик, бешеная скотина, при виде Малыша начинал скулить.
В следующий раз Карлсон пришел на уроке литературы. Малыш только что дочитал у доски «Лукоморье» и собирался продолжить, но Марь Лексевна, классная руководительница, его остановила.
– Достаточно, – сказала она, намереваясь ставить в журнал пятерку.
– Что вы, Марь Лексевна! – расстроился Малыш. – Там дальше самое интересное. Там Руслан этого гада за бороду… и вообще. Вы, наверное, просто не читали дальше, вот и не знаете. Хотите, я расскажу?
Марь Лексевна поставила в журнал четверку, за «избыточную декламацию». «Садись!» – велела классная руководительница. Пригорюнившись, Малыш сел. Он размышлял, что руководительница вовсе не классная, а так себе, баба-яга в жакете, и смотрел, как по проходу между партами к нему идет Карлсон. Толстенький, в рубашке до пят, синий и улыбчивый, Карлсон не привлекал внимания одноклассников. Марь Лексевну он тоже не занимал. Малыш подумал, что случилось бы, увидь руководительница толстяка без штанов, и заулыбался.
– Пойдем в подвал?
– Ага…
Если пройти по подвалу дальше, через пульсирующий коридорчик, где всегда кто-то охал и вздыхал, можно было встретиться с Гнилушкой. Суставчатая, похожая на мокрицу с лицом испорченной девчонки, Гнилушка обожала шутки. Она гордилась своим чувством юмора. Особенно она любила свешиваться с потолка в самый неподходящий момент.
– Бу-у-у! – отрыгивала Гнилушка и хохотала басом.
Если правильно отскочить, быстро-быстро взмахнуть руками и хрипло заорать в ответ – что угодно, лишь бы хрипло, – Гнилушка утаскивала тебя на потолок. Там вы принимались бегать взапуски: ты на четвереньках, потому что иначе падал вниз, а Гнилушка – как угодно. Она не падала, а если хотела спуститься, лезла по стене, шурша ножками, или выпускала из брюшка скользкий шнурочек, вроде того, что стягивал шею Карлсону.
Жаль, что бегать по потолку больше минуты не получалось.
Малыш постепенно научился ловить приближение конца игры. Он теперь не валился с потолка, больно ударяясь о бетон пола, а ловко спрыгивал. Когда хотелось еще побегать вверху, между узловатых корней, пугая трусливых крыс, снующих по корневищам, надо было попросить Гнилушку еще разок подкрасться. «Бу-у-у!» – ты отскакиваешь, быстро-быстро машешь, хрипишь, и так далее. Только Карлсон предупредил, что увлекаться гонками не стоит. Иначе сам сделаешься суставчатым, со шнурком в брюшке, а лицо у тебя станет испорченное. Не обязательно как у девчонки, но испорченное, это точно.
Пока Малыш играл с Гнилушкой, Карлсон ловил падающих крыс и связывал им хвосты бантиком.
– Ермаков, ты заснул? – спросила Марь Лексевна.
– Нет, – ответил Малыш.
– Где ты вечно витаешь?
– В подвале, – тихо шепнул Малыш, стараясь, чтобы его не услышали.
В отдельном углу, под щитком с пробками, кнопками и рычажками, жили Теткодядьки. Они были голые и вечно боролись. Поначалу Малыш их боялся. Любой забоится, если голые и борются не до победы, а просто так. В углу стонало, хлюпало и охало. Там вздымалась манная каша, грозя сбежать из кастрюльки. Карлсон научил Малыша смотреть в этот угол искоса, мельком, делая вид, что Теткодядьки тебя вовсе не интересуют. Если пялиться на них в упор, сказал Карлсон, они решат, что ты свой, что хочешь к ним, но стесняешься, – и утащат тебя в угол. Будешь тоже голый. Будешь бороться. А если не станешь притворяться, что тебе с ними хорошо, Теткодядьки обидятся.
Чем опасна обида Теткодядек, он не рассказал, но Малыш и так поверил.
Смотреть искоса бывало интересно.
В третьем классе на Малыша взъелся конопатый Бутых. Здоровенный верзила со смешными рябушками на носу, Бутых спрятался в раздевалке и выскочил к Малышу исподтишка. Он ко всем так выскакивал, а к Малышу забыл. Вот вспомнил.
– Бу-у! – рявкнул Бутых, состроив жуткую гримасу.
Малыш подумал, что в подвале это смотрелось бы лучше. А в школе, на переменке… Бутых, к сожалению, считал иначе. Так случается, когда люди расходятся во мнениях: один полагает, что сделанное им очень страшно и очень здорово, а второй не боится и не радуется. Удрученный тупостью Малыша, конопатый Бутых принялся вколачивать в него понимание доступными методами.
– Ты чего? – удивился Малыш, потирая горящее ухо. Было больно, но не очень. Разве что сидеть на полу оказалось холодно: из окна тянуло сквозняком. А еще Малышу стало жалко дылду Бутыха, который, оказывается, совсем не умеет играть. Тут Бутых, видимо, решил помочь Малышу встать. Ухватив жертву за лацканы школьного пиджачка, он скорчил очень страшную, на его взгляд, рожу и рванул Малыша на себя. Чтобы снова не упасть, Малыш ухватился за Бутыха. Заглянул снизу вверх в конопатое лицо.
– Пойдем в подвал? Поиграем?
Как-то само вырвалось.
А потом Малыш два раза правильно моргнул, и они вместе ушли на лестницу с разными ступеньками. Малыш впервые попал сюда без Карлсона. «Как же я дверь открою?» – подумал он. Но ключ с радостным воплем выскочил из трещины в бетоне, кувыркнувшись в руку Малыша. Бутых от неожиданности выпустил добычу, и Малыш мигом оказался возле двери, удачно перепрыгнув через нехорошую седьмую ступеньку. Замок на этот раз не стал кочевряжиться: сказал «А-а!..», словно узнав гостя, и открылся.
Опомнившийся Бутых, видя, что добыча ускользает, сиганул следом. Через все ступеньки сразу. Дылда едва успел выставить руки, чтобы не расквасить нос о стену.
– Догонялки! – обрадовался Малыш и юркнул в гостеприимное нутро подвала. Позади громко топотал Бутых. А за Бутыхом с удовлетворенным чмоканьем захлопнулась дверь. Пульсирующий коридорчик они пролетели быстро. Бутых даже не обратил внимания, где решил побегать. Главное сейчас – догнать нахального мальца. Догнать и отмутузить.
Чтоб знал.
Ныряя под сплетение чугунных, свистящих паром корней, Малыш заметил на потолке притаившуюся Гнилушку. Сейчас она!.. – в восторге подпрыгнуло сердце.
И Гнилушка оправдала ожидания.
– Бу-у-у! – басом прогудела Гнилушка прямо в лицо Бутыху, свесившись с потолка.
Это у суставчатой мокрицы получилось куда лучше, чем у конопатого верзилы в раздевалке. Малыш впервые смотрел со стороны на проделки Гнилушки. Было очень весело. Давно он так не смеялся! И Бутых повел себя наилучшим образом. Упал на четвереньки, скорчил чудесную рожу и, пятясь, заорал:
– Ы-ы-ы-ы!!!
Только не хрипло, а тоненько-тоненько. И руками не махал. Жаль. Иначе Гнилушка утащила бы его на потолок и Бутых смог бы минуту там побегать. А так – не получится. Но это ничего, можно будет еще попробовать.
Малыш буквально по полу катался от смеха, наблюдая, как Бутых пятится прямиком в объятия Ухвата, притаившегося в старом шкафу. Ухват там жил-поживал. Подкрадешься к шкафу, а он дверцы распахнет и схватить норовит. Глазищами крапчатыми сверкает, лапы тянет… Если увернешься – Ухват смешно подпрыгивает и скрежещет. А потом обратно прячется. Но если поймает, начинает щекотаться усами. Усищи у него, как у таракана, только больше в сто раз. И пока трижды ему лапу не пожмешь – не отпустит. А лапы колючие, шипастые…
Бутых пятился задом, и Ухват его, конечно же, схватил. От щекотки глаза Бутыха стали круглые-круглые, как в мультике. Его всего перекосило: наверное, очень щекотки боялся. Надо ему про лапу сказать…
Но сказать Малыш не успел.
– Это что за безобразие?! Прекратите немедленно!
Оказывается, Бутых по-прежнему держал Малыша за лацканы пиджачка и при этом тоненько выл. Из уголка рта у конопатого тянулась ниточка слюны. А над ними обоими грозно возвышалась завуч Анна Васильна, в раздражении стуча по подоконнику указкой.
Бутых отпустил Малыша, упал на четвереньки, как в подвале, и резво ускакал прочь, продолжая выть на ходу.

За драку Малышу влетело. Хоть он был и не виноват. А Бутых еще долго бегал по коридору на карачках, подвывая и больно стукаясь головой в стены. Грозных требований Анны Васильны «Прекратить немедленно!» и «Бутыхов, перестань паясничать!» он вроде как не слышал. Потом из медпункта вызвали докторшу в белом халате, она с трудом подняла Бутыха на ноги и куда-то увела. Бутых не ходил в школу целый месяц. А когда наконец пришел, то стал меньше ростом и дергался невпопад. Теперь дылда все больше молчал и никого не задирал. С Малышом здоровался за руку, но тоже молча, глядя мимо плеча.
Со следующего года Бутыха перевели в другую школу.
Карлсон очень смеялся, когда Малыш рассказал ему эту историю. Прямо квохтал, как курица. И сделался лиловым, хотя шнурка вокруг шеи не затягивал. Очень жалел, что Бутых попался Ухвату, а не Щелкунам или Мокрошлепихе. Или Бледному Кружулику. Те бы его совсем разыграли.
– А это кто такие? – живо заинтересовался Малыш.
– Пошли в подвал? Знакомиться!
– Пошли!
Оказалось, в самой глубине подвала была еще одна дверь. С внешней стороны каменная, а с внутренней – кожаная, лоснящаяся и живая. Когда дверь открывалась, она чавкала. Малыш сказал ей, что чавкать при посторонних неприлично, но дверь зачавкала вдвое громче. Она так смеялась. Врезной замок здесь напоминал рот с острыми зубами. Зубами замок вцеплялся в косяк, когда дверь закрывали. А чтобы дверь открыть, надо было дернуть за торчавшее из стены ухо. Только не сильно, иначе дверь обижалась и могла укусить.
Это Карлсон так сказал, и Малыш ему сразу поверил.
– Замечательная дверь! – добавил Карлсон.
– Ага! – согласился Малыш.
Вообще подвал оказался куда больше, чем думалось поначалу. За следующие три года Малыш открыл для себя великое множество всяких комнат, коридоров, лестниц, тоннелей – прямо настоящий лабиринт. И друзей новых приобрел кучу. Кстати, оказалось, что подвал уходил еще на два-три этажа вниз. Но на самое дно они с Карлсоном спускались редко: там было темно и скучно. Местами воды по колено. Жили там мрачные Топляки-луподыры и скукоженные Дренажеры, похожие на сушеных летучих мышей. Играть они ленились. Если Карлсону удавалось их уговорить, то игры получались какие-то однообразные, большей частью в «съем-не-съешь!», и быстро надоедали.
Зато на верхнем ярусе подвала было куда веселее. Тут имелись комнаты с кроватями-скакунцами (они сами прыгали, как железные лягушки, скрипя пружинами!); попадались углы с захлопом, где так здорово играть в «хлоп-шлеп». Щелкун, похожий на огромного черного кузнечика с дюжиной перепончатых лап, ловко щелкал Малышу орехи кусачками. Кусачки росли у него из ноздрей. Орехи непонятно где добывали Кружулики. Может, воровали. Чтобы они поделились орехами, надо было разрешить им себя закружулить. Малышу нравилось. Он часто кружулился за орехи.
А еще Карлсон показал ему свою домовинку. Там он отдыхал, уморившись от игр.
Однажды Малыш спросил у Карлсона, можно ли привести сюда друзей.
Карлсон задумался. Лицо его от мыслей пошло пятнами.
– А если им не понравится? – спросил он. И вдруг просиял. – Води! Будешь как я. Ну, почти как я. Потому что у тебя нет шнурка и домовинки. Только води по одному. Тут не всем нравится.
Как кому-то может не понравиться в подвале, Малыш не понимал.
Но скоро понял.
С друзьями не заладилось. Сашка Маленин отказался после первого раза, Захар Кононенко вообще не пошел. Только Янка Мааса, смуглая девчонка, которую перевели к ним в девятом классе, трижды ходила и говорила, что нравится. А потом и ей расхотелось. И дружить с Малышом расхотелось. Но Малыш не особенно расстроился. Он уже знал, что большинство людей – странные. Им в подвалах не очень-то хорошо.
Когда по телевизору начали показывать фильмы ужасов, Малыш сразу понял: это комедии про подвал.
Смешные.

Со временем Малыш вырос. Закончил школу, поступил в Университет. Получил диплом, пошел на работу. Женился. Хотя и не сразу. Его первой невесте не понравилось в подвале. И второй тоже. Зато с третьей все прошло превосходно! Когда их сыну исполнилось семь лет, мама и папа подготовили ему Большой Именинный Сюрприз: в этот день они впервые взяли его с собой в подвал.
Сын был в восторге.
Иногда Малыш водил в подвал сослуживцев и еще кое-кого, например глупого пьяницу с ножом, который хотел поиграть с ним на троллейбусной остановке. И жизнь складывалась наилучшим образом.
А потом Малыш совсем вырос и даже состарился.
Однажды к нему пришел Карлсон. Давно не ходил, забыл, наверное, а тут взял и пришел. Малыш тоже давно не ходил. Все больше в постели лежал. Поэтому очень обрадовался.
– Пойдем в подвал? – спросил Карлсон.
Он смущенно дергал шнурок и старался не смотреть на Малыша.
– Ага, – улыбнулся Малыш. Старый, он сейчас помолодел, улыбаясь.
– Ты не боишься? – тихо спросил Карлсон.
– Не-а, – расхохотался Малыш. – Это ведь наш подвал. Чего там бояться?!
Карлсон вздохнул с облегчением.
И они ушли в подвал.

Неспокий

Странное что-то случилось в это утро с красным бойцом Оксаной Бондаренко. То ли солнце светило особенно ярко, то ли воздух, сладкий и по-весеннему пьянящий, разбудил давно не бившееся сердце. Улыбнулась Оксана, огляделась вокруг, словно все впервые увидев: и близкий лес, листвой молодой залитый, и зеленую траву на просевших могилах. Трухлявое дерево старого креста теплым показалось.
Вздохнула красный боец Бондаренко, воздух губами молодыми тронула. И совсем не то сказала, что думала:
– С праздником вас, Андрей Владимирович!
«Христос воскрес» – так и не выговорила. Не смогла.
Поручик Дроздовского полка Андрей Владимирович Разумовский удивленно вскинул светлые брови, подумал, встал с зеленой травы.
– Спасибо, Ксения. Воистину воскрес!
Обычно они ругались. Девушка обращалась к классовому врагу исключительно на «ты», а «вы» поручика звучало хуже всякой брани. Но… Не иначе утро сегодня было такое особенное.

У мертвых порядки строгие, но и послабления бывают. Трижды в год отпуск положен – в Жиловый понедельник, на Троицу и, понятно, в Великдень. Ненадолго, на сутки всего, но и этому будешь рад. Тем более и церковь рядом, и священник, такой же, как ты, отпускник, ждет на службу.
Красный боец Оксана Бондаренко поповских обычаев не признавала и ни в один отпуск церковный порог не переступила. Жалели ее соседи, тихие покойники из ближайшего села, головами скорбно качали. И без того, мол, грешница великая, без креста и ладана закопана, так еще и церковь стороной обходит, Бога о прощении не просит! Оксана только смеялась, не отвечала даже. Грешницей она себя не считала, предрассудки отбрасывала прочь, а главное, числила себя победительницей. Свою войну она выиграла, пусть и не дожила слегка.
Ее убили весной 1921-го на такой же пасхальной неделе, за день до Великдня. Ударила пулеметная очередь с махновской тачанки, рухнула в свежую траву боец славного отряда товарища Химерного, вдохнула в последний раз острый запах теплой земли. До дня рождения оставался пустяк – месяц всего. Не довелось – так и осталась двадцатилетней. Вырезали друзья звезду из жести, обложили дерном могилу, сказал товарищ Химерный твердую партийную речь…
Поручик Разумовский тоже считал себя победителем. Разрубила его горло красноармейская сабля в лихом бою летом 1919-го. Вкопали товарищи наскоро срубленный крест, дали залп в горячее небо – и ушли дальше, на Москву. Не о чем было жалеть Андрею Разумовскому, и не жалел он. Вот только в церковь тоже не ходил, а почему – молчал. Спросят его, пожмет поручик плечами под золотыми погонами, закусит зубами сорванную былинку…
Дивилась Оксана вместе со всеми. Но – не спрашивала из гордости. А вот сегодня не удержалась. Утро было такое.

– Почему бы вам в церковь не сходить, Андрей Владимирович? – тихо сказала она, стараясь, чтобы прочие не услыхали. – Вы ведь верующий, под крестом лежите. Или на Бога обиделись?
Поглядел на Оксану поручик, хотел ответить резко, как привык, но, видно, передумал. Кивнул, поглядел на утреннее солнце:
– Возможно, вы правы. Только не обиделся, иначе. Во всем порядок должен быть. А так…
Оксана тоже кивнула, вперед – туда, где ворота кладбищенские стояли, – поглядела. Высоко солнце, значит, и служба скоро кончится. Ненадолго мертвых в церковь пускают.
– Вам обещали рай. Или ад. Так ведь? А вместо этого… Вроде как обманули, да?
Не шутила Оксана, не издевалась. И поручик ответил серьезно:
– Наверно… Наверно, я просто растерялся, Ксения. Нам действительно обещали другое. Как и вам. Смерть – часть жизни, и если нас обманули в смерти…
– Вас обманули, не нас! – вскинулась девушка, вражеский подвох в речи поручика почуяв. – Жизнь у вас была антинародная, и погибли вы антинародно, за империалистов и вашу Антанту. Не верю я в рай поповский, но даже если есть он, нечего таким, как вы, в нем делать. Развела вас с народом кровь, вами пролитая, навечно!..
Хотел возразить Андрей Разумовский, как привык, в полный голос, но почему-то не стал. Поглядел вперед, улыбнулся:
– Дядько Бык идет. Сейчас в церковь погонит!

Не всем дано мертвых видеть, потому как это – вечного порядка нарушение. Только всякое случается, иногда и закон трещину дает. Нырнул как-то хлопчик в Студну-речку раков наловить, открыл глаза – и сквозь муть донную увидел голову с черными рогами, взглянул в мертвые белки круглых глаз…
Утонул бык, с обрыва упав. Не стали доставать – и соседей не предупредили. Вынырнул хлопчик, зашелся воем, доплыл до берега, скользнул ладонью по липкой грязи. Откачали, да только с того дня бык утонувший так перед взором и стоял. А еще начали глаза различать мертвецов – и прочее, что живым видеть не положено.
Теперь дядьке Быку седьмой десяток пошел. Седой стал, костлявый, страшный. На кладбище бывал часто, поскольку долгом своим считал порядок среди мертвого народа поддерживать. А какой порядок, если в такой день церковную службу души крещеные пропускают?
– Почему не в церкви? – нахмурился дядько Бык, поближе к девушке и поручику подойдя. – Сколько совестлю вас, сколько уговариваю! И батюшка о вас справлялся, гневался сильно.
Поручик пожал плечами, Оксана же и вовсе отвернулась. Будет ей, члену революционного коммунистического союза молодежи, какой-то поп указывать!
– Вот черти вас вилами воспитают! – пообещал дядько, худым пальцем грозя. – Вот уж…
– Предъявите! – не выдержал Андрей Разумовский, морщась, словно от зубной боли. – Чертей предъявите, потом и о прочем поговорим!
Топнул дядько Бык ногой в гневе и дальше пошел – прочих нарушителей в храм Божий кликать.
– А если предъявит? – усмехнулась девушка, ответом таким довольная, пусть даже ответом вражеским.
– Чертей? – Поручик улыбнулся в ответ, словно перемирие улыбкой заключая. – После трех лет фронта, после всего, что мы с вами, Ксения, пережили… Я этим чертям, честно говоря, не завидую.
Поглядела Оксана на классового противника, залюбовалась лицом его пригожим, да и решила: не будет сегодня она с поручиком ругаться. Не будет – и все тут! Хоть и зря он, Андрей Владимирович, Андрюша, рогатых помянул. Черти не черти, но вот «те» обязательно пожалуют. И скоро.

– А не сходить ли в гости? – предложил Андрей Разумовский, на дальний угол погоста кивая. – Сергей Ксенофонтович наверняка соскучился.
Сергей Ксенофонтович, народный учитель, сорок лет честно прослуживший в сельской школе, был по убеждениям твердый материалист, потому и в церковь не ходил – и при жизни, и после. Умер от «испанки» в тот же год, что Андрей Разумовский, только зимой, в самый лютый мороз. После смерти жалел об одном – разлучили его с верной женой, тоже учительницей, похороненной в далеком Киеве.
На кладбище его сторонились. Только поручик и Оксана иногда приходили потолковать, но не вместе, порознь. А нынче совпало как-то.

– Господин Фроленко сегодня на диво красноречив! – Сергей Ксенофонтович кивнул в недовольную спину дядьки Быка, пробиравшегося между старых, просевших холмиков. – Обещал небесный гром, землетрясение и геенну огненную. Причем последнюю – в двойном экземпляре.
Интеллигент Сергей Ксенофонтович именовал назойливого дядьку исключительно по фамилии.
– Геенна – просто ущелье возле Иерусалима, – усмехнулся поручик, усаживаясь на траву рядом с учителем. – Но если серьезно… Вы – неверующий, я всю жизнь был адептом Русской Православной Церкви. Ксения, вы…
– Убеждений коммунистических! – гордо заявила девушка, рядом с поручиком устраиваясь. – Ад – это то, чего вы со своим Деникиным защищали, а рай – наше светлое бесклассовое будущее!
– Вот-вот, – согласился Андрей Разумовский, ничуть таким словам не обижаясь. – А все оказалось не по Дарвину с Бутлеровым, не по слову официальной Церкви и даже не по Карлу Марксу. Реальность – это система господина Быка: самые архаические народные мифы с мертвецами, воскресающими на Пасху, и набором совершенно диких табу и обычаев. Мертвые ходят в гости, угощаются «крашенками»… Макабр!
Оксана поглядела на разговорившегося поручика не без опаски. О таких словах она и не подозревала. Сергей Ксенофонтович же, ничуть таинственному «макабру» не удивляясь, кивнул:
– Верно, батенька мой. Самая архаическая система представлений. Но уверен: если бы наша, так сказать, реальность была нам больше знакома, удивлялись бы мы еще чаще. Мы и о мире живых мало знаем, а уж об этом… Но так ли все странно? Мы тысячи раз повторяли слова о народной мудрости, но не принимали их всерьез. Опыт сотен поколений – не шутка. Да-с!
– Но если так…
Андрей Разумовский помолчал, потер подбородок, ямочки маленькой коснувшись. Посмотрела Оксана на эту ямочку – и тоже задумалась. Но о другом.
– Если так, – вел поручик далее, о мыслях красного бойца Бондаренко нимало не подозревая, – то можно вспомнить, что в Средние века многие народы верили, будто смертей бывает две. Предварительная – и, если можно так выразиться, настоящая. Мы на первой стадии.
– И совсем неплохо. – Учитель поглядел в теплое весеннее небо, улыбнулся бледными губами. – Неужели вам, молодые люди, больше бы понравилась горячая сковорода с угольками – или просто черное Ничто?
– А рай поповский? – вскинулась Оксана по давней привычке не соглашаться с вредной интеллигенцией. – Наслышалась в детстве: и про золотые галушки, и про арфы с трубами…
– Золотые галушки? – Сергей Ксенофонтович провел языком по редким зубам, развел руками. – Знаете, предпочел бы настоящие. А если серьезно… Факт отсутствия указанного вами рая, равно как и наличия его, пока научно не установлен. Может, он совсем рядом и у нас с вами сейчас, так сказать, испытательный срок?
– А мы в церковь не ходим, – согласился Андрей Разумовский, явно об этом не жалея. – Насчет же музыки… Представляете, какой там репертуар?
Слово «репертуар» было бойцу Бондаренко известно, поэтому хохотала она вместе со всеми. Хохотала – и глядела потихоньку, как смеется классовый враг Разумовский. Красиво смеялся поручик! Вот и не сложилось вовремя напомнить, что наукой существование рая не предусмотрено.
– А как вам последние новости? – поинтересовался учитель, когда вопрос с арфами был решен. – Не пойму я что-то наших правнуков!
Следует заметить, что мертвым о нашей жизни известно совсем не мало. Откуда и как, сложный вопрос, но известно, причем в подробностях.
– Какое-то болото! – скривился поручик, разом теряя хорошее настроение. – Великороссия, Малороссия, прости господи, Эстляндия… Разбежались по берлогам! А всё адвокатишки с прочими демократами!..
– Мало мы их давили, демократов этих! – вскинулась Оксана. – Люди голодают, работы нет, стариков без поддержки бросили, детишки малые без призору, а они!.. Село это, Градовое, – во что село превратили? Четыре хаты осталось, старухи на картофеле гнилом доживают, землю запустили, вместо хлеба мак ядовитый сеять стали!..
– Приятно видеть такое единство мнений, молодые люди, – вздохнул Сергей Ксенофонтович. – Неужели вы считаете, что контрразведка Деникина или ВЧК Дзержинского полезнее для народа? Самая скверная демократия лучше самого распрекрасного террора! Белые, красные… Даже за гробом помириться не можем!
Откуда только голос взялся, откуда слова? Привстал учитель, помолодев словно. Но и поручик вскочил. Блеснул глазами яркими, поднял острый подбородок:
– На чем мириться? Жили мы счастливо в великой стране – в державе от моря Белого до моря Желтого под сенью государева скипетра! И когда пришел час умереть за нее, лучшие из нас шагнули под пули, чтобы не превратили Бланк с Троцким жизнь народную в ад, чтобы не стала Великая Россия поганой Ресефесерией!
– Не тебе оскорблять вождей наших! – крикнула в ответ Оксана, даже о ямочке на подбородке забыв. – Зверье вы, белые, убийцы да насильники. Встал против вас народ трудовой, и захлебнулись вы кровью, которую сами же пролили! Будет вам ад и на этом свете, и на том!
Договорила. Отвернулась. Повисла в воздухе тяжелая тишина. И вдруг холоднее стало, темнее даже.
– А я, знаете, недавно стихотворение услышал, – негромко заметил учитель, словно и не было ничего. – Его лет тридцать назад написали, но печатать не позволили. Запрещено-с! Дикость богоспасаемого отечества, причем очередная. Теперь, кажется, разрешили… Там про нас с вами. Наизусть запомнил не все, отрывок…
Помолчал Сергей Ксенофонтович – и читать принялся. Негромко, только чтоб услыхали.

На этом кладбище простом
покрыты травкой молодой
и погребённый под крестом,
и упокоенный звездой.

Лежат, сомкнув бока могил,
и так в веках пребыть должны,
кого раскол разъединил
мировоззрения страны.

Как спорили звезда и крест!
Не согласились до сих пор!
Конечно, нет в России мест,
где был доспорен этот спор.

Пока была душа жива,
ревели эти голоса.
Теперь вокруг одна трава.
Теперь вокруг одни леса.

Умолк голос Сергея Ксенофонтовича, народного учителя.
– Неспокий, – еле слышно сказала красный боец Оксана Бондаренко на родном малороссийском.
– Немирье, – перевел поручик на русский. – Немирье… Сергей Ксенофонтович, а дальше не помните?
– Кажется… – Учитель задумался. – Еще четыре строчки.

А ветер ударяет в жесть
креста, и слышится: Бог есть!
И жесть звезды скрипит в ответ,
что бога не было и нет.

– А ведь скоро придут, – так же тихо проговорила Оксана. – За кем на этот раз?
Не ответили. Да и что отвечать было?

Спокойная жизнь тихого погоста нарушалась редко. Тут давно не хоронили – зато время от времени появлялись «те», неведомые, почти даже невидимые. Скользнет серая тень, закружится воздушный водоворот….
Приходили обычно на Пасху, как раз после службы. Вездесущий дядько Бык был уверен: «те» – гости из самого Пекла; смущало лишь появление таковых именно на Святой Великдень. Ни голоса, ни шороха… Скользили тени от кладбищенских ворот, окружали то одного, то другого – и прощай! Светлела, проникалась прощальным светом нестойкая мертвецкая плоть, вздрагивал воздух, замирал.
Забирали без всякого порядка – и старожилов, и тех, кто только начал обживать погост. Не все боялись. Некоторые, напротив, ждали «их» прихода, надеясь, что там, куда заберут, настанет наконец окончательная ясность. Что настанет, были уверены почти наверняка – никто из ушедших не возвращался.
И вот близился очередной «их» час.

– Я-то думал, страшнее смерти ничего не будет. – Поручик дернул ртом, резко втягивая воздух. – Даже не подерешься! Нет, все-таки попытаюсь, слабы «они» – без боя схарчить русского офицера!
– Мне кажется все же, что «те» – не любимые персонажи господина Фроленко, – негромко заговорил учитель. – Какое-то явление, неразумное, чисто природное. Мы ведь мало знаем законы этого мира.
– Законы тут обычные, вполне научные, – твердо возразила Оксана больше по привычке, нежели по убеждению. – Только что это? Не то ли, о чем ты, Андрюша, говорил: вторая смерть? Настоящая которая?
Моргнул недоуменно поручик Андрей Владимирович Разумовский, подобное обращение от красного бойца услыхав, однако не стал спорить.
– Кто ведает, Ксения? Именно в такие минуты, когда ждешь, за кем на этот раз, вновь хочется молиться, словно в детстве. А если о научных законах… Мы знаем, что уводят не первых попавшихся, не тех, что у ворот, и не по времени пребывания. И не за пропуск церковных служб – нас с тобой пока не трогали…
Тут и Оксана удивилась, величание на «ты» различив. Но и сама противиться не стала.
– …Тогда кого? Грешников? Праведников? Священника, который у церкви похоронен, больше сотни лет не забирали, он все плакал, просил не оставлять между небом и землей. Но и самоубийцу, что у забора лежит, больше века не трогают.
– Правило Секста Эмпирика: при недостатке данных воздержись от суждения. Да-с! – спокойным голосом констатировал Сергей Ксенофонтович. – А потому, не имея представления о перспективах, не будем заранее расстраиваться. Хотя и радоваться, признаюсь, нет особой причины. Боюсь лишь, что в любом случае приятным отпускам на великие праздники настанет конец.
Не спорили – не о чем было спорить.

Между тем обитатели погоста возвращались – кто из церкви, кто из собственной бывшей хаты. Но угоститься, получить привычную нехитрую снедь, полагавшуюся мертвецам на Великдень, довелось немногим. Запустело село, поросли бурьяном старые пороги, почти все сельчане давно перебрались – кто в близкий город, кто за кладбищенскую ограду.
Дядько Бык тоже был здесь. Собрав нескольких давних знакомцев, он начал обычную беседу на любимейшую из тем: о кознях нечистой силы и о том, как силе оной укорот давать. Ему верили и не верили, но слушали охотно. Не так много развлечений на погосте, здесь и дядьке Быку будешь рад!
Поручик и Оксана подошли, присели поблизости. Сергей Ксенофонтович остался где был. При жизни ему довелось прочесть немало фольклорных сборников, и простодушные откровения господина Фроленко наводили на него скуку.
– …И получилось! – вещал дядько Бык, вздымая руки для пущей убедительности. – Все как нужно подготовил. На заговены перед постом Великим выдолбил я из вареника сыр, положил за щеку, переночевал, не вынимая, а утром вынул и в пояс завязал…
Поручик, представив себе все дядькой проделанное, лишь хмыкнул – и внезапно для себя самого коснулся ладонью пальцев красного бойца Бондаренко. Чуть дрогнула ладонь…
– Потом заходил я с сыром этим в церковь ровно двенадцать раз, пока пост длился. А сегодня, когда к заутрене спешил, первая из ведьм мне и встретилась. Как узнал? Так она же сыру и попросила. А за нею – вторая…
– Да у них целый заповедник! – не выдержал Андрей Разумовский. – Четыре хаты в селе, а ведьм сколько?
– Их тут на субботник со всего уезда собрали, – пояснила девушка чуть громче, чем требовалось. Услыхал дядько Бык, нахмурился.
– Точно говорю! Потом поднялся на колокольню и стал вниз смотреть. Вижу – идет тетка с доенкой на голове, за ней собака – тоже с доенкой. А следом покатило: две кошки, свинья, стог сена, а затем и вовсе – колесо от мотоцикла «Ява». И клубков различных чуть ли не дюжина. Вот они, ведьмы, в обличиях своих истинных! Всем ведомо, что на Великдень силу они, проклятые, теряют, потому и разглядеть их доброму православному можно…
Не выдержала Оксана – смехом зашлась. И сама не заметила, как прижалась лицом к плечу поручика Разумовского. Видать, развеселили ее дядькины байки.
– Насчет стога – правильно, – прошептал Андрей Владимирович, губами ушка ее касаясь, – мы так на фронте гаубицы маскировали.
Не стала перечить девушка: и впрямь удачно. Идет себе стог мимо церкви, не трогает никого, всем «Христос Воскрес» говорит, счастливого Великдня желает…
– А все почему? – еще пуще нахмурился дядька. – А потому, что в церковь отдельные граждане не ходят, главное же – коров липовой хворостиной гоняют. Где такое видано? Липовой хворостиной! Любая ведьма, даже пропащая самая, к корове подобраться сможет. Ясень, ясень требуется, сколько повторять можно?
– Ой! – внезапно послышалось совсем близко. Игнатьич, давний приятель дядьки Быка, умерший от черного запоя три года назад, тыкал пальцем в сторону въезда. Замерла Оксана, руку поручика Разумовского до боли сжала.
«Те»! Уже в самых воротах!

…Скользили прозрачные тени, кресты и ограды обходя, неслышно, неспешно. Вставали мертвецы, глядели покорно, не отводя глаз. «Не за мной ли?» – без слов спрашивали. Лишь один не выдержал, на колени упал: «Забери! Не хочу больше!» Даже не дрогнула тень, мимо проплыла.
Колыхнулся воздух перед поручиком Дроздовского полка Андреем Владимировичем Разумовским. Не шелохнулся поручик, потемнел лишь взглядом, мундир истертый поправляя. Блеснуло пасхальное солнце на золотых погонах.
– Не его! – твердо сказала боец Рабочей и Крестьянской армии Оксана Бондаренко. – Меня бери!
Не слышит тень, не отвечает, дальше плывет. Вот уже перед девушкой она, рядом совсем. Дохнуло морозом, прожгло до костей. Шагнул вперед поручик, классового врага заслоняя.
– Сначала меня!
Дальше скользит тень, равнодушно, спокойно. За соседний крест, за ржавую ограду.
– Пронесло!
В одно дыхание выдохнули белый поручик и красный боец. Взялись за руки. Но тут же вперед поглядели. Далеко тени, считай, всех миновали, не тронули. Кто же остался?
– Сергей Ксенофонтович!!!
Дернулись. Остановились. Переглянулись.
– Не поможет, Андрюша, ты ведь знаешь! – шепнула девушка. – Не поможет!
– Не поможет, – согласился поручик Дроздовского полка.
Вновь друга на друга поглядели. И бросились вперед – туда, где тени к бывшему учителю подступали.
– Назад! Назад! Дети, назад!
Сергей Ксенофонтович много лет так не кричал. Не повышал в классе голос ученик великого Ушинского, питомцев своих уважая. А вот сейчас – довелось.
– Не надо, дети! Не надо!..
Знали, что не надо. Но только не остановились.
Успели! Перед тенью первой, что уже к учителю подбиралась, плечом к плечу стали.
– Прочь, сволочь красная! – вздернул кулаки по правилам английского бокса поручик.
– Порешу, контра! – замахнулась боец Бондаренко ржавым револьвером, который положили друзья в ее фанерный гроб.
– Уходите, Сергей Ксенофонтович, уходите! Мы прикроем!..
И – ударило. Дальним орудийным громом, подзабытой скороговоркой пулемета «максим». Ударило, затянуло густым туманом предсмертной боли. Последней, такой памятной…

Сжал побелевшие пальцы поручик Разумовский, прямо в конскую морду пулеметным стволом целя. От ленты огрызок остался, окружена со всех сторон тачанка, бородатые морды рядом. «Сдавайся, беляк!» – орут.
– Смело мы в бой пойдем! – оскалился в чужие личины поручик. – За Русь Святую! И за нее прольем…
Не песня вышла, просто хрип. Но сумел все же – разом, одной очередью положил коня и всадника. И обрадоваться успел напоследок. Взлетела к самому небу чужая сабля, хлынула темная кровь из перерубленного горла.
Смело мы в бой пойдем за Русь Святую…

Убит отделенный, и взводный убит. Бьют в упор тачанки махновские. Попал в засаду непобедимый отряд товарища Химерного.
– За мной! – кричит боец Оксана Бондаренко. – Порубаем гадов! Смело мы в бой пойдем за власть Советов!..
Тачанка – что крепость. Огрызается пулеметным свинцом, не подойдешь, не подъедешь. Но все-таки прорвалась боец Бондаренко на своем сером в яблоках красавце-коне, махнула шашкой, голову лихую махновскую в кровавую кашу дробя. И еще успела удивиться, отчего шашка не в руке, отчего окровавленная трава так близко.
Смело мы в бой пойдем за власть Советов…

– Сколько раз можно умирать, Андрюша?
– Сколько раз можно умирать, Ксения?
Догорал пасхальный вечер, уходил прочь со старого погоста. Пусто стало, разбрелся народ мертвый под свои кресты да звезды. Постояли красный боец и белый офицер над опустевшим вечным домом Сергея Ксенофонтовича, бывшего народного учителя…
– Как в детстве, Ксения. Обидят – жаловаться хочется, хоть кому-нибудь. Только я уже тогда знал: нельзя жаловаться.
– Нельзя, Андрюша.
Сгущалась вечерняя тьма, призывая ночь. Отпуск кончался. Жаловаться было некому.
– Почитай стихи, Андрюша! Ты, наверно, много стихов знаешь.
– Знал. Забылось все… Вот помню – про войну.
Вздохнула Оксана, совсем другое услыхать надеявшаяся. Но и сейчас возражать не стала. Про войну так про войну.
– Эти стихи друг мой написал – штабс-капитан Вершинин. В батальоне нашем – Первом Офицерском – его стихи все любили.
Помолчал поручик, отступил зачем-то на шаг.

У красных тысячи штыков,
три сотни нас.
Но мы пройдем меж их полков
в последний раз.
И кровь под шашкой горяча,
и свята месть…
А кто отплатит палачам —
Бог весть.

Бессильная, в последний раз,
пехота, встань!
Пускай растопчет мертвых нас
та пьянь и рвань.
Кто жив еще, вставай сейчас,
пока мы есть…
А кто родится после нас —
Бог весть.

Сломав века своей судьбой,
уйдем в века.
Всех тех, кто вспомнит этот бой,
возьмет чека .
Зато мы были – соль земли,
Отчизны честь…
Нас поименно вспомнят ли?
Бог весть!

Но нам плевать, что нам лежать
в грязи, в крови,
лишь только ты, Россия-мать,
лишь ты живи!
Хоть мертвым нам, но дай ответ,
не в ложь, не в лесть:
жива ты нынче или нет?
Бог весть…

Послушала стихи про войну красный боец Оксана Бондаренко, тоже на шаг отступила.
– Вот о чем ты сказать хотел, Андрей Владимирович? Тогда ответ выслушай: спасли мы Россию, и народ трудовой спасли – от таких, как ты! И жива она будет – без таких, как ты. И мириться нам с тобой не на чем!
– Не на чем, – кивнул поручик Дроздовского полка, ближе подходя. – Можно я тебя поцелую, Ксения?
– Нет, Андрюша! – вздохнула красный боец Бондаренко. – Не будешь ты, беляк, меня целовать. Я тебя сама поцелую…

– Знаешь, Андрюша, подумала я сейчас… Если мертвые наконец помирятся, может, и живым легче станет? Весь век, год за годом – кровь и кровь, вражда и вражда, страшнее, чем в Пекле!
– Может быть. Только как им… Только как нам помириться?
– Неспокий, – прошептала Оксана.
– Немирье, – перевел Андрей.

Пентакль встреч
V

Пентакли, где вдавлены в центр ладони,
Незримо таятся в молочном бидоне,
В авоське старушки, в разрушенном доме,
В витрине, умытой дождем.

Рогатый чертяка, тряся бородою,
Из тихого сквера поманит бедою,
И чад от машин, как туман над водою…
Мы – взвесим?
Измерим?
Сочтем?!

Войди со двора в незнакомый подъезд —
Пентакль не выдаст, пентакль не съест.

Страшная М.

1

В летнем кафе, где каждый столик пригвожден к асфальту ножкой линялого пляжного зонта, сидели два приятеля. Перед загорелым скучала недопитая чашка кофе. Перед бледным и нервным его собеседником возвышалось башенкой мороженое – ломтики фруктов торчали из тающей массы, словно обломки тонущего корабля.
Нервный говорил, то и дело вытирая руки салфеткой. Рядом уже лежала целая горка мятых, изувеченных салфетных трупов.
– Помнишь Светку?
– Как не помнить? – солидно отвечал загорелый. – Твои все были уверены, что…
– Так и я был уверен, – бледный уныло кивнул. – Полгода с ней жили, можно сказать, в гражданском браке, заявление подали…
– Так что же не срослось?
– А хрен его знает! То ли ей гадалка какую-то фигню нагадала, то ли еще что-то… Короче, кинула меня Светка классически. «На пачке „Эл-Эма“ нацарапав „прости“…
Его собеседник хлебнул кофе. Доброжелательно покивал:
– Бабы… Понятно.
На самом деле ничего понятно не было. Загорелого звали Костя Шевченко, он только что вернулся из Ялты, где освещал для прессы популярный кинофестиваль (…температура воздуха плюс двадцать восемь, температура воды у побережья – плюс двадцать два). Костя был уверен, что знает о жизни все – по крайней мере, все, что следует знать для успешной карьеры.
Жениться он в ближайшее время не планировал.
– Понятно, – повторил журналист с умеренно траурной миной. – Пора забить на нее, Игорешка. С глаз долой – из сердца вон!
– Не в том дело. – Бледный приятель по имени Игорешка прикончил очередную салфетку. – Думаешь, у меня гордости нет? Забил на нее… сразу же.
В этот момент Игорю Машкину, технику жилищно-эксплуатационной конторы номер двести девять по улице Совхозной, пришлось соврать. Вранье как таковое не было для него большим испытанием – в повседневной жизни периодически случалось и втирать очки, и вешать лапшу на уши. Но Светка, проклятая предательница Светка стоила десяти лет жизни – во всяком случае, сам он так считал. Почему она его бросила? Почему так неожиданно?
Признаваться Косте в том, как на другую ночь после Светкиного демарша он чуть было не сиганул из окна, Игорь не собирался.
Непонятно, что объединяло двух друзей. Социальное неравенство зияло между ними круглой черной дырой, разными были повадки, манеры, взгляды на жизнь. Разнились даже комплекция и цвет волос: журналист был жгучим брюнетом со склонностью к полноте, техник – худющим неврастеником с тонкими светлыми волосами, которые к двадцати пяти годам начали потихоньку редеть. Они болели за разные футбольные команды, никогда не выезжали вместе на рыбалку, почти не говорили о политике. Тем не менее в прошлом году, когда у Кости случилась крупная неприятность и он потерял работу на модном телеканале, именно Игорь оказал ему поддержку, пусть только лишь моральную. Именно другу Костя смог пересказать историю в подробностях, поругать конкурентов и пожаловаться на жизнь. Игорь, в свою очередь, бранил Костиных недругов так искренне и в таких выражениях, что сама Судьба смутилась и быстро загладила оплошность, предоставив журналисту новую, еще более престижную должность в серьезной, тонущей в дорогой рекламе газете.
Когда мама техника серьезно заболела, журналист не без труда, но устроил ее в хорошую (и почти бесплатную!) больницу.
Когда журналист уезжал в командировки, техник брал к себе домой клетки с его канарейками.
Костя дважды занимал Игорю крупные суммы денег, но даже это их не поссорило.
В последнее время виделись редко – журналист был постоянно занят; но сегодня утром Игорь позвонил и предложил встретиться.

Мороженое в вазочке таяло, как полярные льды ввиду глобального потепления.
– Ты чего не ешь? – поинтересовался Костя.
– Не люблю, – отозвался Игорь, равнодушно глядя на муки зеленого кружочка киви, сползающего все ниже по скользкому белому склону.
– Зачем тогда заказал? – удивился журналист. Игорь пожал плечами. В последние дни поступки жэковского техника редко бывали логичны. Возможно, в его усталой башке покупка дорогого бесполезного мороженого подсознательно соотнеслась с обильной жертвой неведомым богам – за избавление от напасти.
– Что-то ты мне не нравишься, – серьезно заметил Костя. – При чем тут дура Светка? Той истории в обед сто лет…
– Это еще не все.
Серая полосатая кошка, с озабоченным видом бродившая между столиками, шестым чувством почуяв перспективу, подошла к ногам Игоря и ожесточенно потерлась о старые джинсы. Тот не глядя опустил ложку. Полосатая понюхала сливочное мороженое и аккуратно, как бы нехотя, принялась его лизать.
– Это не все, – с нажимом повторил Игорь. – Юльку ты тоже должен помнить.
Костя задумался – Юлька нравилась ему куда больше Светки. Он и сам был не прочь за ней приударить, но что-то помешало. То ли благородное осознание святости мужской дружбы, то ли скоропостижность событий: всего через пару недель бурных отношений с Игорем девушка внезапно пропала с горизонта.
– То же самое, – скучным голосом проговорил техник. – Все классно… В постели просто… ну, хорошо, в общем. И вдруг – привет, круги по воде. Звоню – она меня, извини, по матери посылает…
– Ну ни фига себе! – озабоченно рассудил журналист.
Кошка хрипло мяукнула. Игорь, по-прежнему не глядя, поставил вазочку с мороженым на пол. Полосатая принялась за дело, презрительно обходя вниманием ломтики апельсинов, бананов и киви.
– Что вы делаете?! – возмутилась официантка. – Это антисанитария!
– Заберите, – безучастно предложил Игорь. – И посчитайте.
Официантка уронила перед ним чек так небрежно и изящно, как ласточка роняет помет. Потом взяла с пола вазочку и унесла в подсобку вместе с ложкой. Кошка побежала за ней.
Игорь вытащил из внутреннего кармана ветровки бумажник.
– Вы ругались, что ли? – осторожно предположил журналист.
Его приятель вскинул брови:
– Нет! В том-то и дело! Ни намека!.. Подали заявление… Вечером о свадьбе, утром бац – облом.
– Может, ей наговорили чего-то? Подружки, знаешь, те еще стервы бывают…
– Не мелькало в моем поле зрения никаких подружек, – устало вздохнул Игорь.
Бумажник у него был новый. Журналист мельком успел увидеть фотографии в прозрачном пластмассовом окошке – у техника ЖЭКа имелось странное, с точки зрения его приятеля, обыкновение носить с собой фото матери. Теперь цветных картинок стало две: Костя заметил, как Игорь задержался на них взглядом, и что-то в этом взгляде на секунду изменилось.
Техник бледно улыбнулся, выудил на свет божий десятку.
– Даже матушка моя, уж на что ревнивая… Я еще в школе думал – бедная будет моя жена, ее невестка… Зря боялся – мать приняла как родную.
– Юльку?
Игорь захлопнул бумажник.
– Всех… Светку тоже. Светка вообще у нас месяцами жила, мать ее чуть не медом мазала. А Юльку на другой день стала звать доченькой… Стрижку ей сделала – модельную…
– Стрижку?
– Ну да. Мать парикмахершей в молодости работала. В «Фее».
Помолчали. Костя давно допил свой кофе. О судьбе несъеденного мороженого оставалось только гадать.
– Меня она никогда не стрижет, – зачем-то сообщил Игорь. – Иди, говорит, в парикмахерскую, у меня времени нет.
– Когда это было? – внезапно поинтересовался журналист.
– В прошлом году.
– Нет, когда мать работала в «Фее»?
– В конце семидесятых, где-то так. А что?
– Ничего. – Журналист задумался, подбирая слова потактичнее. – Юлька… Это… в общем, уже неактуально. По-моему.
Игорь сглотнул слюну.
– Актуально, Костик. Я недавно узнал, что… Короче, Юлька умерла.
– Когда? – ахнул его приятель.
– В прошлом году. Через два месяца после того, как дала мне отлуп. Я случайно узнал. Был на кладбище на поминальные дни и… наткнулся.
– Ну ты подумай! – выдавил Костя. – А что с ней?..
– Не знаю! – Голос Игоря напрягся. – Не у кого спросить. Но и это еще не все!
Техник потянулся за новой салфеткой, но жестяная салфетница оказалась пуста. Игорь перевел дыхание:
– Я… сам не знаю почему, но я стал звонить Светке. И оказалось…
– Нет, – быстро проговорил Костя.
– Да! Светка утонула через три месяца после того, как послала меня к черту.
Сделалось тихо. На барной стойке работал приемник, настроенный на шумную FM-станцию: некоторое время он бормотал, передавая привет всему пятнадцатому СПТУ, потом залился песней про «Позови меня с собой»; рядом, за неровным строем каштанов, сигналили машины на перекрестке, но над столом приятелей сгустилась такая тишина, что впору затыкать уши.
– Ну вы подумайте, какая связь? – пробормотал Костя себе под нос.
Техник потер лицо, безжалостно сминая его, словно гуттаперчевую маску.
– Вот так, – глухо вздохнул он. – Но и это…
– Еще не все?!
Игорь посмотрел в глаза другу и, за неимением салфеток, скомкал краешек клетчатой скатерти.
– Я решил жениться, Костя. У меня… в общем… Мы с Леной вчера подали заявление.

2

Костин отец еще недавно был главным прокурором города. Теперь Николай Григорьевич вышел на заслуженный отдых и почти полностью переселился на так называемую «дачу» в сорока минутах езды от центра.
Костя просигналил. Охранник глянул в окошечко, и чугунные ворота медленно разошлись, освобождая дорогу. Небрежно кивнув, журналист въехал на коротенькую улочку «дачного поселка». Всего четыре дома, а вокруг безлюдные луга, озера, рощи, отрезанные забором от всего остального мира. Всякий раз, когда Костя попадал сюда, ему чудилось, что он оказался на другой планете – безмятежной, полной пения птиц и тишины, где ни один голос не смеет принудительно звать с собой «сквозь злые ночи».
Перед воротами отцовского дома журналист вытащил из кармана пульт и приказал воротам открыться. Выскочил Бернард – красавец шарпей в шкуре на семь размеров больше необходимого. Костя потрепал пса по мягким складкам на шее.
Отец, сидевший в шезлонге на балконе второго этажа, помахал рукой.
Когда с приветствиями было покончено, сели пить чай. Николай Григорьевич признавал только зеленый, с жасмином либо земляникой.
– Па, – начал Костя, когда отец, удовлетворившись наконец его подробным рассказом о делах – дома, на работе и в личной жизни, – закурил дешевую «Приму». – Что там за история приключилась в конце семидесятых? В парикмахерской «Фея»?

Костя обладал замечательной памятью – отчасти благодаря ей он и учился отлично, и в журналистике преуспел. В конце семидесятых он был школьником и гордился своим отцом, чья работа, таинственная, порой опасная, как будто сошла с незабываемых кадров фильма «Рожденная революцией». Отец подарил наследнику книгу «Занимательная криминология» и время от времени, будучи в добром расположении духа, рассказывал о некоторых особо шумных делах – в самых общих чертах, разумеется. Жадный до впечатлений отпрыск помнил почти все.
О деле, связанном с парикмахерской «Фея», отец рассказал только матери – на кухне, глухой ночью, когда Костя обязан был спать. Но как раз в тот вечер будущий журналист начитался после ужина этой самой «Криминологии». Сон не шел: мерещились кровавые отпечатки ботинок, удавка, брошенная на заднем сиденье автомобиля, мокрая кожаная перчатка на куче желтой листвы, тени, тени, голоса…
Утром он сам не мог точно сказать, состоялся ли ночной разговор отца и матери в реальности – или ему приснилось.

Отец неторопливо затянулся, и Косте показалось, что сейчас он скажет: с чего ты взял? Не было никакого дела, и о парикмахерской «Фея» впервые слышу.
– А почему ты спросил? – поинтересовался бывший прокурор, выпуская вертикально вверх столбик дыма, словно паровоз марки «ОВ».
Журналист растерялся.
– Это по работе? – Николай Григорьевич прищурился. – Ты ж вроде подобной грязью не занимаешься. Культура-шмультура, то-се…
– Нет, – честно признался Костя. – У одного мужика… хорошего… у него там мать работала. Как раз в семидесятые, как я понял.
Бывший прокурор нахмурился.
– Ну, – вздохнул наконец, – то дело так и протухло. Не нашли, понимаешь, состава преступления. Трупы в наличии, пять штук, а состава преступления – нет!
– Трупы?!
Отец утопил окурок в фарфоровой пепельнице с крохотной Эйфелевой башней на краю. У башни не хватало одной ножки.
– Дело так началось, – сказал суховато. – Одна посетительница сделала «химию», вышла за порог и упала замертво. Сердечный приступ. А бабе едва двадцать девять стукнуло…
– Так… – пробормотал Костя.
– Ладно, бывает… Диагноз подтвердился. Но через три дня другая баба тоже сделала «химию». Той было двадцать шесть. Переступила порог, и…
– Сердечный приступ?
Николай Григорьевич мрачно кивнул.
– Стали «Фею» трясти. Подумали, может, они технологию химической завивки нарушают или травят людей чем-то. Из двух погибших одна пила чай, другая ничего не пила и не ела. И тут же рядом, в соседних креслах, делали завивки молодым и старым, и ничего, ушли домой довольные. Хотя после второго случая клиентов стало меньше…
По перилам террасы бесстрашно прыгала синица. Белка метнулась по старому дубу, пропала в листве. Дернулись ветки – перескочила на соседнее дерево.
Не обращая на них внимания, дремал в шезлонге шарпей.
– После третьего трупа, – невозмутимо продолжал отец, – директриса уволилась, а в парикмахерской решили сделать ремонт. Дать другое название… Хотя в народе ее уже давно и четко звали – «Ведьма». Так и говорили: «В том обувном, на углу, возле „Ведьмы“, выбросили чешские демисезонные сапоги…»
Костя выдавил из себя смешок.
– Отремонтировали. Персонал к тому времени почти полностью сменился – две только парикмахерши остались из прежних. Через три дня после открытия – а переименовали заведение в «Алые паруса» – эти две прежние передрались между собой, да так, что новая директриса вызвала наряд. У обеих легкие телесные, кто виноват, установить не удалось – бытовуха типичная. Но одна, озверев, на сотрудников стала кидаться, которые разнимали. Те разозлились, забрали. И вот она стала давать показания – будто бы знает, кто убил тех дамочек. Так и говорила: «убил»…
Бывший прокурор замолчал и вновь тяжело вздохнул.
– И что? – синхронно выдохнул Костя.
– Читал я эти, прошу прощения, показания, – отец поморщился. – Якобы коллега за соседним креслом позавидовала Машкиной, что та лучше работает. К ней клиентки идут, а к той парикмахерше – нет. И отомстила – прокляла. Вот так. Одно проклятие – три трупа… Выпустили ее, не заводить же дело! С работы, правда, уволили, но она восстановилась через суд. Директриса в той парикмахерской опять сменилась, кадры – текучка страшная, а эти две держатся, которые дрались. Одна, правда, перешла работать в мужской зал. Время шло, стала та история забываться… Ужинать останешься?
– Да, – Костя кивнул. – И все?
Николай Григорьевич глянул на него – мельком, но очень внимательно.
– Точно не по работе интересуешься? Я бы не хотел, понимаешь…
Журналист подобрался. На языке отца «я бы не хотел» всегда означало «категорически запрещаю и убью в случае ослушания».
– Честное слово, – сказал он, глядя отцу в глаза. – Так что там?
– Через полгода, – медленно проговорил тот, – было еще два трупа. На этот раз безо всякой завивки… Мужики. Клиенты той самой… которая давала бредовые показания.

Ночевать на даче Костя отказался – слишком ценил удобства привычной постели и общество милых вещей, окружавших его в уютной городской квартире.
Он уже сел за руль, когда услышал голос отца:
– Как, ты сказал, фамилия матери твоего знакомого?
– Я не говорил. – Журналист убрал ногу с педали сцепления. – И, честно говоря… не уверен. Наверное, Машкина.
– Машкина Людмила Васильевна, – глухо выговорил бывший прокурор.
– Что?!
Отец наклонился. Заглянул в открытое окошко машины.
– Котька, – сказал строго. – Чтобы ноги твоей не было рядом с этой женщиной. Я бы не хотел!
Костю передернуло. Нога вновь освободила сцепление…
– Погоди! – Отец нахмурился, покачал головой. – Забыл совсем. Не уезжай, жди!
Резко повернувшись, Николай Григорьевич шагнул к двери. Шарпей, также участвовавший в процедуре проводов, остался, словно ненароком переместившись к передним колесам. Журналист поспешил взяться за ручной тормоз. Не выпустит, прокурорская псина, костьми ляжет!
Отца не было долго, и в голове у Кости успела сама собой написаться статья. Так случается, хоть и нечасто, – текст возникает словно ниоткуда, лишь успевай записывать, исправляя запятушки. А тут и запятых лишних не предвиделось, все одно к одному. Рубрика «Тайны вокруг нас», тысяч тридцать знаков. Проклятие, руки с ножницами, несущие смерть, мнение эксперта, фамилию и звание которого еще предстоит выдумать. Правда, такое напечатает разве что «Страшная газета» в спецблоке «666», где Костя по молодости лет получал свои первые гонорары. А что? Можно и сейчас, под псевдонимом, конечно. Парикмахерша-монстр, вольная и невольная убийца. То есть сначала невольная, а вот когда любимому сыну приспичило жениться… Значит, нужен еще один эксперт, лучше всего фрейдист.
– Гр-р-р-р! – вполне в такт размышлениям отозвался шарпей, успевший оставить свой опасный пост и занять новый – возле дверцы.
Да, статья практически готова, не хватало главного – названия. «Руки, несущие смерть» Костя отверг сразу и навсегда, вспомнив давнюю журналистскую шутку: «Смерть идет из простокваши». Проще надо, проще! И многозначительней. «Страшная месть», допустим. Сразу на ассоциации пробьет, контекст-подтекст включится. Или еще проще…
– Твое, срамник! Как подошел отец, он даже не заметил.
– Твое! – повторил бывший прокурор, протягивая сквозь открытое окно колоду карт. – Такую мерзость в доме не держу!
Костя почувствовал, как краснеют уши. Игральная колода с веселыми девочками ему не принадлежала, но оказалась в отцовском доме не без его участия. Неделю назад, когда Николай Григорьевич ненадолго уехал к дальней родне в Москву, журналист завернул на дачу с тремя коллегами. Так, слегка расслабиться.
Поутру стаканы вымыли, мебель расставили по местам, пустые бутылки взяли с собой. А колоду, видать, забыли.
– Лет двадцать назад такое на статью тянуло, – ностальгически вздохнул отец. – Хорошее было дело в нашем политехническом!.. Еще вот…
«Еще вот» оказалось связкой ключей, а точнее, связкой с массивным круглым брелоком из потемневшей бронзы. Даже не пытаясь понять, чье это добро, журналист опустил «еще вот» в карман.
Шарпей по имени Бернард, всегда отличавшийся понятливостью, поспешил отойти от дверцы.
Уже за воротами Костя понял, что название, которое он почти схватил за хвост, куда-то улетучилось. Он не слишком огорчился: «Страшная газета» – не его уровень.

3

– Гели Реф, – повторил шеф не без суровости. – И чего тебе неясно, Шевченко?
Костя скривился – от задания за три версты несло «джинсой». Никому не ведомая фирма, якобы косметика, якобы салоны красоты. Неведомая – но с деньгами, вот и будущее интервью на первой странице проплатила. Гели Реф, видите ли! Наверняка какая-нибудь Гапка Рябоконь. Рифен… То есть Ре  феншталь из Хацапетовки!
– Ты не рычи, не рычи! – понял шеф, умевший порой читать мысли. – Через полгода о ней всюду заговорят. У меня на такое нюх!
С этим можно было не спорить – нюх у начальства определенно имелся. Особенно на «джинсу».
Итак, Гапка Рефеншталь. Журналист решил, что интервью можно не записывать. Все равно потом придется сочинять самому – и своими словами. «Наша хвирма лэпше усех!» А вот цифровой аппарат следовало взять, причем не только по долгу службы. Даже среди пейзаночек порой попадались очень даже ничего.
Игорю он позвонил еще из машины. Поймал – тот как раз собирался по какому-то срочному жэковскому делу. Темнить Костя не стал, впрочем, как и пояснять, что к чему, и сразу перешел к выводам.
– Сам понимаю, сам думал. – Игорешка вздохнул без особой уверенности. – Нельзя Ленке у мамы прическу делать, неладно тут что-то! Только вот…
Чего именно «вот», однако, не сказал – распрощался, сославшись на лопнувший стояк.
Журналист спрятал «трубу» и счел свой долг полностью выполненным. С «только вот» приятель и сам разберется, не маленький.

– За интервью в вашем «Курьере» мы действительно заплатили, – кивнула Гели Реф, невозмутимо затягиваясь ментоловым «Вогом». – И даже переплатили. Поэтому… Я вам дам всю информацию, а вы напишите сами. Мне сказали, что с этим любой новичок справится. Все по схеме: причины быстрого успеха, планы на будущее, какие-нибудь яркие детали… Потом покажете, я подпишу. Дополнительную работу вам компенсируют.
Самое время было возмутиться – особенно по поводу «любого новичка», но…
…Но челюсть никак не хотела возвращаться на свое законное место. Та, что обкуривала Костю ментоловым «Вогом», небрежно устроившись за роскошным, черного дерева столом… Какая Хацапетовка, какая Гапка! Даже силиконовые кинодивы, у которых журналист совсем недавно брал интервью («…ваши творческие планы?»), казались сейчас не очень тщательно отмытыми дешевками. И дело не в пресловутом «вайтлс», не в темных, тщательно выделенных косметикой глазах, не в той небрежной легкости, с которой владелица фирмы стряхивала пепел…
Костя понял, что пропал. Почти – а сейчас пропадет всеконечно.
– Здоровый цинизм как алгоритм производства?
В улыбку он постарался вложить все. Ну вообще – все.
– Предпочитаете нездоровый? – Ответная усмешка отозвалась мурашками на его коже.
– Разумеется! – Костя приподнялся, зачем-то повел плечами. – Читателям будут интересны не только производственные вопросы. Неформальные отношения – вот наш конек! Привычки, увлечения, развлечения… Так сказать, личная… интимная, не побоимся этого слова, жизнь. Тогда и про косметику прочтут – в нагрузку.
– В нагрузку к чему? – Гели Реф тоже встала, неторопливо провела руками по роскошным рыжим волосам.
На такое можно было и не отвечать.

Костя недаром не торопился в сомнительную паутину Гименеевых уз. В отличие от друга Игорешки журналист предпочитал строить личную жизнь легко и без всяких обязательств. Пока удавалось. «Женщина – поверхность с отверстиями для загрузки, самые емкие из которых – уши!» – любил повторять он слышанный где-то афоризм, от себя добавляя: «Главное – не что грузить, а как!» Бархатный голос, интонация, пауза, улыбка, пара веселых часов – и гуд бай, май лав, гуд нахт!
Когда случались приступы совести, Костя характеризовал свое поведение со всей честностью и искренностью, после чего совесть успокаивалась и можно было продолжать дальше. К счастью, случалось такое достаточно редко.
Теперь грузили его самого.
– Моя мама любила повторять: «Люди – сволочи!» – На лице Гели Реф не было и тени улыбки. – Когда я была маленькой, думала, что она просто ругается. Неприятности на работе – или с очередным приятелем поссорилась… А потом поняла. Мама не ругалась, она меня учила. Это и есть главное правило. Алгоритм, как вы говорите, Константин.
На такое следовало ответить чем-то нейтральным вроде «Да?» или «М-м-м?», но журналиста не хватило и на это. Он просто кивнул. Все верно. Люди – сволочи!

Этого ресторана Костя не знал. Ни вывески, ни швейцара, вход со двора, звонить три раза и долго ждать у двери. Но и не квартира – вроде дорогого частного клуба. Или очень изысканного дома свиданий.
…Хорошая тема для статьи!
– С такой установкой трудно жить, если сразу не отбросить все лишнее…
– Лишнее – что? – не удержался Костя. – Принципы, религию, мораль?
Он сидел на диване – безразмерном чудовище красного бархата. Гели Реф удобно расположилась в кресле, столь же гигантском.
Пепел она стряхивала прямо на пол.
– Все! – Яркие губы дернулись. – У психологов есть термин: «комплекс Штирлица». На службе, среди знакомых, везде, человек делает гадости и мерзости, но в глубине души знает – все это ради великой цели, а внутри он белый и пушистый… Вы согласились писать заведомо необъективную статью. Лживую! Я за нее заплатила. Теперь вы хотите, чтобы я с вами переспала. У меня есть жених, он меня любит, но… Но я пойду и на это. А сейчас я скажу вам в глаза, что вы продажный писака и дешевый бабник с неаппетитным брюхом, но вы это проглотите, потому что у вас уже капает слюна. Люди – сволочи, Константин!
Спорить он не стал – слюна и вправду капала, причем по нарастающей. С такой женщиной Косте Шевченко встречаться еще не приходилось.
– Но когда я стану раздеваться и смотреть на ваше брюхо, то буду помнить, что у меня есть цель. Как у Штирлица. А вы… Надеюсь, и вы не такая пустышка, как кажетесь!..
Она встала и затушила сигарету в пепельнице, уютно устроившейся на белом трехногом столике рядом с бутылкой французского шампанского. Костя тоже вскочил, в полной мере чувствуя себя поверхностью с отверстиями для загрузки. Жаль, времени на тренажерный зал не хватает! Ну ничего, брюхо в таких делах не помеха!
Люди – сволочи!
– Мне раздеваться? – Гели Реф, усмехнувшись, протянула руку к плечу, прикоснулась к бретельке. – Или вам нужен приступ страсти? Особо извращенная форма цинизма?
– Особо! – не без удовольствия повторил он, чувствуя, как на лбу выступает пот. Рука нырнула в карман к носовому платку, зацепилась за какой-то металл…
Пот стал холодным.
Ледяным.
Пальцы ощупывали то непонятное, что попалось вместо платка, а холод сползал со лба, заливал шею, тяжелыми каплями тянулся к сердцу…
Перед Костей стояла женщина, которая его ненавидит. Хуже – презирает, считает продажным ничтожеством. Но даже не это плохо, скверно другое, пока непонятное, но страшное, страшное…
– Извините…
На ее лице что-то дрогнуло. Кажется, реплика прозвучала не по сценарию.
– Извините! – Костя повысил голос, сжимая пальцы на потеплевшем металле («Ключи! Те, что отец передал!»). – Было… Было очень интересно с вами побеседовать. А сейчас мне пора. Текст пришлю послезавтра.
В кармане действительно оказались забытые кем-то из приятелей ключи. Колоду карт журналист сунул в «бардачок», а вот их – забыл. Три ключа на стальном колечке и тяжелый, размером с советский пятак, кругляш.
Брелок – немудреная бронзовая цацка.
– А статья будет называться «Страшная М.».
Ладонь Гели Реф отдернулась от бретельки, дрогнула, коснулась горла. Косте вдруг подумалось, что женщине тоже холодно.

Бьет крылом седой петух,
Ночь повсюду наступает…

Странные слова прозвучали тихо, еле различимо. Журналисту показалось, что он ослышался.

…Как звезда, Царица Мух
Над болотом пролетает.
Бьется крылышком отвесным
Остов тела, обнажен,
На груди пентакль чудесный
Весь в лучах изображен.
Нет, не ошибся – стихи. Незнакомые, удивительные.

На груди пентакль печальный
Между двух прозрачных крыл,
Словно знак первоначальный
Неразгаданных могил.

Есть в болоте странный мох,
Тонок, розов, многоног,
Весь прозрачный, чуть живой,
Презираемый травой…

Гели Реф пошатнулась, ладонь, сжимавшая горло, скользнула к груди. Костя недоуменно моргнул, но быстро сообразил – бросился к ней…
– Нет! – Женщина отстранила его руку, выпрямилась. – Все в порядке. Вы подумали о статье, мне вспомнились стихи… Ничего не случилось, Константин, правда?

– «М.» сразу дает максимум ассоциаций. – Костя взглянул на проносившиеся за окошком машины огни, пытаясь сообразить, как они едут. Родной город, знакомый до последнего канализационного люка, в эту минуту казался чужим и даже жутковатым.
– Как у Гоголя. – Гели Реф не спросила, констатировала.
– Не только! – Журналист оживился, потер лицо (пот! пот! в тренажерный зал!). – С одной стороны – конечно же, «Страшная Месть». Но с другой… Подсознательно «М.» – это и Марена, и Мара, и Мертвецы. А для тех, кто Толкиена читал, – еще и Моргот с Мордором. Считается, что «М» ассоциируется со смертью больше, чем любая другая буква…
«Со смертью – и с Машкиной Людмилой Васильевной», – добавил он, но, конечно, не вслух.
Гели Реф любезно предложила подкинуть его домой на своей белой «Тойоте». Журналист столь же любезно согласился.
О том, что случилось – и чего не случилось, – не вспоминали. Костя то и дело порывался достать из кармана связку ключей для детального изучения, но каждый раз благоразумно от подобной идеи отказывался. В конце концов, все это могло быть совпадением.
…Как и пять трупов в парикмахерской, где честно трудилась Страшная М. Как невпопад вспомнившаяся его спутнице Муха – и не обычная, а Царица. Можно сказать, Повелительница.
– Сюда! – Костя не без труда очнулся, заметив огни знакомого гастронома. – Сейчас, в следующий переулок.
Закрывая дверцу и повторив, что интервью будет готово послезавтра или даже завтра, журналист решился и задержал руку.
– Гели… Не знаю, как вас зовут на самом деле, но это неважно.
Он выждал секунду, другую… Напрасно.
Ладно!
– Сначала я сгоню брюхо. На это уйдет… месяц. Потом потрачу очередной гонорар на букет орхидей и попрошусь к вам на прием. Упаду на колени и буду просить прощения. Не за то, что я сволочь, – таким, видать, и умру. За то, что я был сволочью по отношению к вам.
Костя вновь замолчал, ожидая. Секунды тянулись, глухо и нетерпеливо урчал мотор. Наконец из темноты салона послышался тихий голос:
– Хорошо. Я буду ждать.

Телефон позвонил ровно в час ночи.
– Костя! Костя!.. – услыхал журналист, не успев сказать «алло!». – Это я, Игорь! Извини, что поздно…
По голосу можно было понять все – или почти все. Еще один абзац ненаписанной статьи: невеста по имени Елена не послушалась, согласилась довериться страшным рукам страшной М…
– Мама! У мамы инсульт! Ее надо в больницу, надо вынести из дому, а в «Скорой» одни женщины…
Одеваясь, Костя машинально сунул руку в карман. Ключи! Вечером он почему-то о них не вспомнил…
Из двух лампочек в прихожей горела лишь одна, пришлось вернуться в комнату, щелкнуть выключателем.
Все верно, три ключа – два маленьких, один большой, с хитрой бороздкой, вроде сейфового. Ничего особенного. И брелок самый обычный – бронзовый, с устаревшей коммунистической символикой. «Пятиконечная звезда и красный галстук рядом…» Галстука, ясное дело, не было, зато имелся круг, в котором пятиконечная и находилась.
Уже в дверях он сообразил, что звезда не совсем коммунистическая. Американская, что ли?

4

Кофе чуть горчил, кондиционер пенсионного возраста исправно капал в подставленную банку, не споря с жарой, потолок вместе со стенами дружно, во весь голос, просили ремонта…
Костя улыбнулся. Приятно! Сразу помолодел лет на восемь. Первая работа, первая газета – самая, самая первая… Особенно приятно после бессонной ночи в больнице.
Страшная М., Машкина Людмила Васильевна, была жива. Пока.
Друзья сделали что могли, две сотни баксов, вовремя извлеченные журналистом из бумажника, – тоже. И врачи постарались, но чудеса случаются редко.
Так и было сказано, когда утром Игорь и Костя добились встречи с заведующим реанимационным отделением.
Игорь остался. Лена, его невеста, обещала подъехать с минуты на минуту, а журналисту пора было на службу.
Он только что звонил другу. Все оставалось по-прежнему. Пока. Все еще.
Последний глоток показался особенно горьким. Костя поставил невесомую чашечку на стол.
– Уже иду, уже пришел!
Максим Андреевич, Зверь из Бездны, он же редактор блока «666» «Страшной газеты», появился в дверях, сжимая в руках огромный черный фолиант. Еще одна книга, маленькая, в бумажной обложке, выглядывала из кармана пиджака.
Костя лишь головой покачал. Его бывший начальник, отставной археолог и великий энтузиаст всего невероятного, непознанного и нереального, славился поистине нечеловеческой скрупулезностью.
– Показывай!
Связка ключей легла на стол. Брелок с непонятной звездой, заранее освобожденный от стального кольца, пристроился рядом.
– Ерунда, просто ключи. Даже не заговоренные. – Ладонь Зверя из Бездны на миг задержалась над столешницей, дрогнула. – А вот пентакль…
– Пен… Что? – не понял журналист. – Звезда эта? На брелоке?
Черный фолиант угрожающе зашуршал страницами.
– Вот. «…Пятиконечная звезда в круге. Может быть сделан из глины, камня, дерева, воска и других материалов. Олицетворяет элемент земли. На нем держат амулеты, камни, травы и другие освященные предметы. Пентакль – также символ Черной магии. Пять концов звезды соответствуют четырем элементам (земля, воздух, огонь, вода) и пятому элементу – духу…» Амулет-оберег, Костя, причем очень серьезный. Спросил бы, откуда он у тебя…
– Разберусь – расскажу, – честно пообещал журналист, вспоминая, кто из его «дачных» приятелей балуется подобным. Или… Как же он, дурак, сразу не понял!
– Если это оберег, то против чего?
Ладонь отставного археолога вновь задержалась над столом.
– Так, с налета, не скажу… Но обычно – защита от магических воздействий. Кто-то с данной бронзяшкой изрядно поработал.
Фолиант не без сожаления захлопнулся. Черной книге явно хотелось поделиться распиравшей ее мудростью.
– Ну а твоя Царица Мух… Эта?
Маленькая книжка, оказавшаяся томиком из «Классиков и современников», поспешила раскрыться в нужном месте.

Бьет крылом седой петух,
Ночь повсюду наступает.
Как звезда, Царица Мух
Над болотом пролетает.

Костя кивнул. Она и есть – Царица Мух. Повелительница М.

Тихо-тихо ночь ступает,
Слышен запах тополей.
Меркнет дух мой, замирает
Между сосен и полей.
Спят печальные болота,
Шевелятся корни трав.
На кладбище стонет кто-то,
Телом к холмику припав.

Кто-то стонет, кто-то плачет,
Льются звезды с высоты.
Вот уж мох вдали маячит.
Муха, Муха, где же ты?

– Николай Заболоцкий, сборник «Столбцы». Неужели не узнал?
– Заболоцкий? – поразился журналист, не без труда припоминая школьную программу. – Которого еще в тридцатых посадили?
– Которого. За некромантию и упекли. Это же заклинание! Самый настоящий инкантаментум, причем с использованием множественных стихотворных вставок – гримуаров. Для тех, кто понимает, – непробиваемая вещь! Вот за такие шутки Заболоцкого и отправили в не столь отдаленные.
– Правда?! – поразился журналист, не ожидавший такого от классика литературы.
Максим Андреевич усмехнулся, взял книгу со стола, пододвинул ближе.
– «Известия»! Смотри! На груди мухи – пентакль чудесный, «весь в лучах». Пентакль – не только амулет, но и одна из мастей Малых Арканов Таро. Он способен на инверсию, «оборачивание», и тогда становится эмблемой Дьявола. А чуть выше в тексте: «Если ты, мечтой томим, знаешь слово „Элоим“…» Элохим, имя Божье! Ну и, само собой, «болота», «мох». «Могилы», наконец. Инкантаментум по всем правилам!
– Погоди! – взмолился Костя, чувствуя, как сам превращается в муху. – Инканта… Заклинание, допустим. Но для чего?
– Скорее не для, а от, – чуть подумав, рассудил Максим Андреевич. – Подобное – от подобного.
Журналист отчаянно потер в который раз вспотевший лоб. Верно! Его рука коснулась брелока – пентакля! – и Гели Реф тут же вспомнила Царицу Мух. «На груди пентакль печальный между двух прозрачных крыл, словно знак первоначальный неразгаданных могил…»
– А знаешь, Костя, – внезапно проговорил Зверь из Бездны, – что-то мне эта комбинация крупно не нравится. Печенкой чую!

– Все по-прежнему. – Голос Игорешки в телефонной трубке дышал безнадежностью. – Пустили к ней всего на минуту… Плохо, Костя! Ленка была утром, только что уехала… У нее какая-то важная встреча, она ведь в косметической фирме работает. Я тебе говорил…
– Не говорил! – Журналист выругал себя за то, что не догадался заглянуть в Игорев бумажник, где затаились фотографии – его матушки (его М.!) и…
– У нее, у невесты твоей, какие волосы?
– А-а… – Трубка вздохнула. – В том-то и дело, Костя! Я Лене сказал, чтобы она не вздумала, не соглашалась прическу делать, чтобы в парикмахерскую шла. Но матушка настаивала, а у нее, у Ленки, журналист намечался, она ведь в фирме по внешним связям… Испугался за нее, а вот ведь как вышло! Рыжие у Лены волосы, красивые очень. Кость, а вдруг это просто совпадение?

5

Машина с синим «ветеринарным» крестом скрылась за воротами дачи. Костя неуверенно поглядел на отца.
– Сказали, обойдется. Может, и вправду?
Николай Григорьевич ничего не ответил, нахмурился. Может, и обойдется, конечно.
Костя приехал на дачу одновременно с ветеринарской «неотложкой». Бедняге Бернарду, отцовскому шарпею, внезапно стало плохо. Ни с того ни с сего. Еще утром бегал, гонял вечную врагиню-кошку, бодро порыкивал на соседские машины. Отец взял пса с собой на прогулку, там тоже все было в порядке. Какая-то женщина, в свою очередь облаянная, даже не побоялась погладить красавца по безразмерной шкуре. Бернард, странное дело, не возразил. А через час…
– Пойдем, – вздохнул бывший прокурор. – То, что ты просил, привезли.
Скопированные на ксероксе странички ждали в кабинете. Читать Костя не стал, просмотрел бегло. Все было ясно – почти все.
– Пентакль – откуда он? – поинтересовался он больше для порядка.
– Оттуда! – буркнул отец. – Вещдок. Было дело лет пятнадцать назад, накрыли кубло сатанистов. Они, гады, девочек резали, на куски кромсали! Но амулет правильный, проверял. Когда я понял, что ты не успокоишься… А ключи – соседа, он мне их на время оставил.
– Странно. – Журналист отложил в сторону странички из давнего уголовного дела, устало прикрыл глаза. – Ты – и в такое веришь.
– Верю?! – возмутился бывший прокурор. – Не верю, а знаю ! Мы-то все были в курсе, только вам, штафиркам, не говорили. Чтобы спали спокойнее. Про отдел товарища Химерного слыхал? И не услышишь. Это тебе не НЛО ловить! Говоришь, помирает Машкина? И ладно, главное, сам не суйся. Я бы не хотел!..
Привычные слова прозвучали на этот раз совсем иначе. Уже не «категорически запрещаю», а «Котька, Христом Богом молю!».
Журналисту на миг стало не по себе.

– Собаку-то за что? – вздохнул Костя.
Он вновь был в кабинете – знакомом кабинете таинственной Гели Реф, Елены Ивановны Ревы, дочери умершей два года назад бывшей работницы парикмахерской «Фея».
Текст интервью скучал на столе. Никто в него даже не заглянул.
– Это не я, Константин. – Женщина поправила рыжие волосы, поморщилась. – Ковен вас предупредил. Пока только предупредил, на первый раз. Думаете, мы не знаем, зачем вы ходили в «Страшную газету»? Ковен за Максимом Андреевичем давно наблюдает, непростой он человек… А вы забудьте – все забудьте!
– Вас – тоже? – не выдержал журналист.
– Меня? Нет. Про букет орхидей я тоже буду помнить… Знаете, Константин, перед нашей встречей я разложила карты Таро, потом даже по пеплу проверила… Все должно было получиться очень хорошо, такое выпадает раз в жизни. И тут вы – наглый, самоуверенный, циничный… Признаться, озлилась невероятно. Если бы вы не остановились, если бы не то, что лежало у вас в кармане…
– Я бы… умер? – Костя, невольно сглотнув, сжал в ладони бронзовый пентакль.
Гели Реф поглядела на него, словно на неразумного ребенка.
– Нет, не умерли бы. Переспали бы со мной, закончили интервью, может, успели бы рассказать Игорю о своем веселом приключении. А дня через три – залаяли бы, как пес. И лаяли бы до конца дней – на цепи в психбольнице. Не верите?
– Не верю. – Журналист отвернулся. – Знаю .
– Не все. – Рыжеволосая встала, подошла ближе. – Но все и не надо знать, Константин. У людей свои законы, у нас – свои. Я могла бы рассказать вам, что моя мать была не виновата, Машкина сама попыталась наложить на нее проклятие, но не сумела, и смерть прилипла к ней навсегда… Но это – мое дело. Люди – сволочи, Константин, нечего их жалеть. Людмила Машкина скоро умрет, и сын ее тоже…
– Что?! Игорешка? – Журналист вскочил и вновь упал в кресло.
– Так решил ковен, – голос женщины зазвенел металлом. – Приговор подписан! Моя фотография лежит в его бумажнике второй месяц…
«Фотография, конечно! – безнадежно вздохнул Костя. – Две фотки рядом…»
– Игорь начал о чем-то догадываться. Как и вы. Но вас я сумела отстоять. Может, карты и не лгали, увидим… Я буду ждать ваши орхидеи!
Их взгляды встретились. Костя попытался вспомнить женщину, которую увидел всего день назад, – прекрасную, соблазнительную, манящую.
Не получалось. Перед ним стояла Повелительница Мух.

6

– Это ты серьезно, Шевченко? – Шеф, умевший порой читать мысли, оторвал недоуменный взгляд от свежевыкатанной, только из принтера, страницы.
– Более чем! – твердо ответил журналист. – Пока только начало, к вечеру закончу.
На самом верху листа стояло привычное: «Страшная М.».
…Машкина Людмила Васильевна умерла час назад. Ее сын, техник жилищно-эксплуатационной конторы номер двести девять, лежал в областной больнице с непонятной хворью, приводя в немалое замешательство специалистов.
Шеф, закончив сеанс чтения мыслей, глубокомысленно хмыкнул:
– Серьезно, вижу. А знаешь, Шевченко, ваяй! Свежая тема, и материал интересный, теория заговора опять же. Разоблачить думаешь?
– Не знаю. – Журналист дернул плечами. – Может, остановить, задержать… Они ведь боятся света. Эти… мухи.

В час дня, как обычно, Костя вышел на улицу, направившись в знакомое кафе. Не глядя, протянул пятерку, взял чашку «эспрессо», присел за столик.
Тонкий рыжий волос, каким-то образом зацепившийся за пиджак, когда он брал кофе, журналист не заметил. Как и то, что девушка за стойкой в этот день была незнакомой.
«Эспрессо» пился легко, даже слишком легко. Перед глазами чернели строчки недописанной статьи. Готовые странички Костя спрятал в редакционный сейф, положив рядом бронзовый кругляш пентакля. Сохранней будет!
Оставался один глоток, оставался час работы…
Внезапно Костя почувствовал пустоту – именно почувствовал, ощутил всем телом. Мир исчез, осталось лишь сверкающее белое Ничто, в котором неслышно кружила золотистая Муха, его Страшная М…

Если ты, мечтой томим,
Знаешь слово «Элоим»,
Муху странную бери,
Муху в банку посади,
Муху в банку посади,
За приметами следи.
Если муха чуть шумит —
Под ногою медь лежит.
Если усиком ведет —
К серебру тебя зовет.
Если хлопает крылом —
Под ногами злата ком.

«Сейчас залаю», – успел еще подумать он.

7

Журналист Константин Шевченко не залаял.
Муха ужалила в сердце.

Богдана

К тридцати годам Клаву стали звать Клавдией Васильевной.
Она работала бухгалтером в самом большом ПТУ райцентра Ольшаны и безнадежно влюбилась в Олега Викторовича, директора. Олег Викторович был статен, в свои сорок пять совершенно не лыс, красив и властен. Имелся у него единственный, тщательно скрываемый порок: в дни народных праздников, когда коллектив ПТУ собирался в буфетной за составленными в ряд столами, Олег Викторович сперва просил ему не наливать, потом пригублял по маленькой, потом веселился, как барин в гостях у цыган, и заканчивал вечер где-нибудь в рюмочной, откуда его, тревожно спящего, забирали потом друзья.
Друзей у Олега Викторовича хватало – из-за несомненной щедрости натуры.
В другие дни, непраздничные, Олег Викторович не пил, более того – считал себя строгим трезвенником, спортсменом и поборником здорового образа жизни. Воспитанники ПТУ его любили; когда об этом заходила речь в каком-нибудь разговоре, Олег Викторович обязательно прикладывал руку к груди и добавлял проникновенно и просто: «Как отца!»
У Олега Викторовича была жена, крашеная блондинка, и дочь-школьница. Жена числилась в ПТУ буфетчицей, но никто никогда не видел ее на работе. По мнению Клавы, она занималась неблаговидными и тайными махинациями: во всяком случае, ее замечали то на знаменитом «Рынке-на-Обочине», который по дороге на Житомир, то в городском комиссионном магазине. Мужа-директора блондинка не ценила, иногда кричала на него, а тонкие стены деревянного домика, стоящего позади кирпичного двухэтажного здания ПТУ, не умели хранить тайну. Особенно громко крик блондинки раздавался после отмеченных как обычно народных праздников.
Соседи понимали и извиняли: дело житейское, можно сказать, традиция.
Олег Викторович хранил достоинство и никогда не повышал голос ни на жену, ни на дочь – четырнадцатилетнюю троечницу, которой мать против всяких правил педагогики купила где-то настоящие американские джинсы, неопрятно потертые на коленях. Подобных штанов ни у кого больше не было в Ольшанах.
Клава любила директора со всем нерастраченным пылом стареющей девичьей души. Директор знал, что Клава его любит, но никогда не позволял себе никаких вольностей, разве что в дни праздников, случайно оказавшись рядом, мог ущипнуть за бок или за другую выступающую часть. В такие дни Клава бывала почти счастлива.
Так проходило время; Клава жила вместе с матерью на тихой окраинной улочке, в старом, но еще крепком дощатом домишке с невысоким крыльцом в три скрипучих ступеньки, жила на зарплату в сто двадцать рублей и ни в чем не нуждалась. Она была бы и вовсе довольна, если бы существовала на земле сила, способная соединить ее судьбу с судьбой благородного, сильного, но такого недостижимого Олега Викторовича.
И вот эта сила нашлась, да так, что всем жителям райцентра надолго хватило тем для разговоров и встали дыбом волосы на многих головах. Возвращаясь однажды с толкучки, крашеная блондинка угодила в аварию и в одночасье померла.
Дело было так: ехали на мотоцикле с коляской. Блондинка помещалась в коляске, укутанная платком от ветра и в надвинутой на лоб лимонного цвета каске. А за рулем сидел доверенный друг блондинки, Гриша Дымарский, частью слесарь, частью фарцовщик. Этому самому Грише от аварии не сделалось ничего, он только палец ушиб на ноге. И, взятый для дачи показаний в милицию, Гриша трясущимися губами клялся, что на пустынном шоссе (а дело шло к вечеру) через дорогу прямо перед мотоциклом метнулась серо-бурая полосатая кошка размером примерно со взрослую немецкую овчарку. И от такого знака Гриша вильнул рулем и въехал в кювет. А скорость была – дай боже, и мотоцикл, значит, разбился в лепешку, и спутницу Гриши через день похоронили.
В милиции сказкам о гигантской кошке не поверили. На Гришино счастье, алкоголя в его крови на момент аварии не оказалось, иначе могли бы и посадить; и без того история вышла скверная. Права у Гриши отобрали.
В ПТУ в это время ожидали большую ревизию, и обстановка приближалась к фронтовой: «вылизывая» отчетность, Клава дневала и ночевала на работе. Директор, овдовев, растерялся совершенно; Клава помогала ему, чем только могла, заботилась совершенно обо всем, включая угощение и подарки для ревизоров. Забегая домой, наскоро готовила суп и рыбные котлеты, складывала в эмалированные судочки и несла Олегу Викторовичу, у которого от потрясения ложка валилась из рук.
Дочка Олега Викторовича к безвременной смерти матери отнеслась до неприличия легко – уже на другой день видели ее раскатывающей на велике, в знаменитых американских линялых штанах, под аккомпанемент закрепленного на багажнике кассетного магнитофона – штуки совсем уж невиданной в спокойных Ольшанах. Вслед за Богданой – так звали директорову дочку – длинным хвостом тянулись окрестные пацаны. Неизвестно, что их привлекало больше: велик, магнитофон или обтянутая джинсами Богданина мякоть.
Соседи строго осудили Богданино поведение, но, повозмущавшись, смягчились и простили: совсем юная девка, вдобавок трагически осиротела. Олегу же Викторовичу и вовсе было не до того: он искренне горевал о жене, одновременно принимая в своем учебном заведении контрольно-ревизионную группу из пяти суровых человек.
Справили сороковины.
Клавдия Васильевна вела себя осмотрительно: знала, что за ней наблюдают. Ведь ни для кого в округе не была тайной ни ее долгая безответная любовь к директору, ни самоотверженная помощь и поддержка, которую Клава оказывала Олегу Викторовичу после смерти жены. Будучи от природы человеком порядочным, Клавдия Васильевна ничего нескромного себе не позволяла, наоборот, как бы отдалилась от директора – не пила с ним чай в кабинете, не оставалась надолго после работы, даже снедь в эмалированных судочках носить перестала – пришло, мол, время юной Богданке испытать себя в роли хозяюшки…
Но Богдана, как докладывали соседи, была из тех, кто «ни за холодную воду не возьмется». Отец давал ей деньги – то ли задабривая, то ли желая скрасить сироте жизнь; девица покупала себе пирожки и мороженое (а злые языки утверждали, что и сигареты покупала) и больше ни в чем не нуждалась. Олег Викторович, щадя дочку, к домашней работе ее особенно не принуждал: сам мыл посуду и сам готовил, сам полол маленький огород и вытряхивал во дворе ветхие голубенькие покрывала. Соседи роптали все громче: вот ведь растет нахлебница, вот когда штаны американские аукнулись!
Директор, горевавший по супруге неожиданно глубоко и искренне, прятался от тяжелых мыслей в работе. Затеял в училище ремонт, выпросил у властей землю под настоящий большой стадион, самолично проводил каждую субботу общее построение учащихся, где ругал нерадивых и награждал отличников. Клава жалела его; глядя, как он идет из училища домой, понурив голову, опустив плечи, она всякий раз себя спрашивала: ну за что, за что такому хорошему человеку такая печальная судьба?
Вопрос этот задавала себе не одна только Клава. Все вокруг гадали: как долго директор продержится холостяком? Дом ведь женской руки требует, и мужчине нужно женское внимание, и дочка, гляди, совсем от рук отбилась, должен же кто-то ее окоротить? Олег Викторович, говорили, мужик не из последних: нет, долго одиноким ему не быть. Вот только – кто?
Внимательно присматривались, пытаясь раньше соседа догадаться: к кому ездит? Кому пишет? Кому звонит со служебного телефона? Что за красавицу привезет из области?
Миновала зима; близились окончание учебного года и практика. На Первое мая собрались, как обычно, в буфете за сдвинутыми столами. Олег Викторович, против обыкновения, от первой чарочки не отнекивался, зато после третьей – завязал и в рюмочную, как бывало, не пошел. Вместо этого на глазах всего коллектива предложил Клаве проводить ее домой.
Клава зарделась, как девочка, и не знала, куда деваться. Боязливо, кончиками пальцев оперлась о согнутый локоть директора и засеменила рядом, с трудом примериваясь к его широким шагам.
Шли молча. Прошли две улицы; у калитки Клавиного дома директор остановился и выпустил ее руку.
– Клавдия Васильевна, – сказал резко, отрывисто, но Клава прекрасно понимала, что это от смущения. – Прошу вас быть моей женой.
– Я согласна, – сказала Клава быстро, будто боясь, что прозвенит будильник, обрывая чудесный сон.
Олег Викторович ничего не ответил. Только шумно вздохнул.

* * *

Свадьбу сыграли тихо – все-таки и года не прошло со смерти крашеной блондинки, так что особенных празднеств устраивать не решились. Расписались, выпили в буфетной, сдвинув вместе столы, и проводили молодых на супружеское ложе.
Затянувшееся Клавино девичество счастливо закончилось. Мужа своего она обхаживала как могла: приносила завтрак в постель, обстирывала и обшивала, никогда не говорила ни слова поперек. Олег Викторович такое отношение ценил, новую жену любил и баловал подарками. Правда, Клаве пришлось уйти с работы: начальство намекнуло, что директор и бухгалтер в супружестве – это слишком для одного учреждения. Но, возможно, все к лучшему – Клава получила возможность заниматься исключительно мужем, домом и огородом, продавая овощи на базаре и дополнительно поддерживая семью. Хозяйство, пришедшее было в упадок за время вдовства Олега Викторовича, под рукой Клавдии восстановилось и расцвело: везде в доме порядок, на лампах липучки от мух, в шкафах нафталиновые шарики, на полу – чистые половички.
Единственная проблема, можно сказать, беда, заключалась, конечно же, в Богдане.
Девица, которой к тому времени исполнилось пятнадцать, приняла мачеху в штыки. О том, чтобы называть Клавдию «мама», не было и речи; даже «тетю Клаву» не удавалось выдавить из упрямой девчонки. «Мачеха», – говорила Богдана, глядя Клаве в глаза, вкладывая в это слово все смыслы, издавна на нем наросшие, и даже сверх того.
Клавдия пыталась поначалу воздействовать на девицу лаской, мягкостью и терпением. Богдана бросала колготки на обеденном столе – Клавдия покорно убирала, укладывала в шкафчик, а если надо – и стирала, и сушила; Богдана ходила по дому в грязных туфлях, нарочно вытирая их о свежевымытый пол, – Клавдия перемывала все заново и опять увещевала, уговаривала, держа в уме и долю сиротскую, и переходный возраст. Богдана возвращалась за полночь, влезая к себе в комнату через окно, Богдана прогуливала школу, расшвыривала вещи, включала на всю мощность свой проклятый магнитофон; Богдана, наконец, плевала в кастрюлю с «подходящим» на дрожжах тестом (Клавдия ее однажды застала за этим делом), – ответом на все были увещевания, уговоры и ласковые просьбы.
Тем не менее время шло, а Богдана не становилась лучше. Наоборот, войдя во вкус безнаказанности, она грубила все наглее, училась все хуже и вела себя все развязнее; за ней вечно таскались табуны парней, и Богдана дразнила их, не понимая, чем такие игры могут кончиться. Клавдии пришлось серьезно поговорить с мужем. Олег Викторович, оказывается, прекрасно чувствовал свою вину – он давно уже не занимался воспитанием дочки, боясь доставить сироте хоть малейшее огорчение. Чем такое попустительство могло закончиться, страшно было представить.
Итак, Олег Викторович вспомнил свои обязанности по отношению к дочери. Велосипед был на время заперт в сарае, магнитофон унесен в училище, в сейф, а джинсы, коротенькие юбки и отвратительные прозрачные майки отправились высоко на антресоли. Богдане оставили в назидание только школьную форму – до тех времен, пока она не опомнится и не возьмется за ум. Клавдия Васильевна искренне надеялась, что это случится самое большее через неделю.
Куда там!
Вместо раскаяния девчонка обозлилась. Скоро Клавдия обнаружила, что на нее косятся соседи; выяснилось, что Богдана, обиженная сирота, направо и налево рассказывает людям «всю правду» о «злобной мачехе».
Богдана жаловалась в школе, жаловалась на улице, жаловалась в магазине; выдумки ее вовсе не были наивны – нет, плела она их тонко, с недетской изощренностью. Школьная форма, которую Богдана теперь не снимала, оказалась знаменем ее обиды: всю одежду продали, говорила Богдана. На вырученные деньги купили мачехе колечко. Когда придет, присмотритесь – оно у нее на пальце (а на пальце у Клавдии действительно появилось скромное колечко, второе кольцо в ее жизни после обручального, крохотная серебряная змейка – подарок мужа). И все вещи матери, говорила Богдана, снесли в комиссионку, даже французский кружевной лифчик, который покойница надевала только по праздникам. А на вырученные деньги поставили мачехе золотую коронку – вон она, присмотритесь (а Клавдии в те дни в самом деле пришлось поставить коронку – передний зуб сломался)…
Соседи, еще недавно называвшие сироту «нахлебницей» и «паршивицей», вдруг прониклись к ней сочувствием. Клавдия, узнав, в чем дело, сперва нервно смеялась, потом доказывала с пеной у рта: ложь! Да врет она, вы ей, сопливой, верите, а мне нет?!
К сожалению, все обстояло именно так. В Богдане проснулось дьявольское искусство лжи: ей верили. Клавдии – нет.
Уже говорили, что она окрутила вдовца ради его дома и денег. Что она все эти годы только и думала, как бы выскочить за директора; что она и в смерти блондинки повинна (не уточняли, правда, каким образом). И вырастала, крепла, передавалась из уст в уста новая легенда о жестокой мачехе, сживающей со света юную падчерицу…
Однажды, вернувшись с базара, Клавдия села у входа на низкую табуретку, уронила кошелки и разрыдалась, не в силах больше сдерживаться. Ее счастье распадалось прахом. Косые взгляды, злобные шутки, насмешка и ненависть от вчерашних добрых знакомых – да за что же?!
Случилось так, что Олег Викторович вернулся в тот день с работы раньше обычного. Открыв дверь своим ключом, он застал Клавдию рыдающей, кинулся утешать, обнимать, а потом и расспрашивать: кто обидел? Клялся стереть с земли, разобраться как следует: кто посмел?!
Клавдия не смогла скрыть от мужа то, что знал уже весь город и только он, Олег Викторович, не знал. Она-де, Клавдия, выскочила за него из-за денег, а падчерицу заживо хоронит, чтобы не с кем было делить наследство…
Поняв, в чем дело, Олег Викторович побледнел. Крепко обнял Клавдию, побежал на кухню, нашел в аптечке какие-то таблетки, принес жене со стаканом воды. Клавдия проглотила безропотно, умылась и легла в постель. И долго лежала, глубоко дыша, слушая, как восходит в животе, будто солнце, таблетка и распространяет вокруг себя покой и безмолвие.
В тот день Богдана вернулась домой часам к одиннадцати. Отец, ни слова не говоря, крепко взял дочь за руку и повел в ее комнату; там, не обращая внимания ни на крики, ни на слезы, снял ремень и задал дочке ту самую порку, которую она давно заслужила.

* * *

Соседи, разумеется, все узнали. Жалея Богдану (и страшась, конечно, новых чудовищных обвинений), Клавдия уговорила мужа вернуть девчонке велосипед, магнитофон и шмотки. Может быть, умелое сочетание кнута и пряника принесет наконец плоды…
После порки Богдана в самом деле изменилась. Сделалась послушнее и тише, не огрызалась, не грубила, не пропускала школу, не возвращалась за полночь. Радоваться бы – но у Клавдии Васильевны все тревожнее становилось на душе. Она едва удерживалась, чтобы не вздрагивать всякий раз, встречаясь с падчерицей глазами.
Богдана смотрела странно и страшно. Зеленые тени жили на дне ее глаз – там сидела злоба такая глубокая, такая неистовая, что Клавдия невольно ежилась под этим взглядом. Не раз и не два говорила себе: да пусть ее, пусть делает что хочет, пусть пропадает где вздумается, ей-то, Клавдии, что за дело, зачем взялась воспитывать чужую дочь? Зачем вмешалась, зачем сделалась врагом, ну ее, чур ее, вон как смотрит… Ведьма…
Отводила глаза, с Богданой старалась не встречаться и не разговаривать, но никак не могла отвязаться от мысли, что воздух в доме давит. Что Богданина ненависть висит в нем, как удушливое облако пропан-бутана. Что хочется вырваться и уйти – хотя бы к матери, за три скрипучие ступеньки, избавиться разом и от шепота за спиной, и от ядовитых Богданиных глаз.
А тут еще со здоровьем начались проблемы. Клавдия смолоду была крепкой и даже карточки в поликлинике не держала – а теперь узнала в одночасье, где у нее сердце, и что такое давление, и как ноет спина, и как набухают вены… Даже золотая коронка во рту, кажется, потускнела. Мать качала головой: сглазили тебя. Точно, сглазили. Поехать бы к бабке, снять порчу, а то ведь все хуже и хуже…
Жаловаться мужу не решалась. По-прежнему летала по дому, всюду успевала, но без огонька, без прежнего энтузиазма. Радость погасла совсем.
– А чтоб тебя! – сказала однажды в сердцах, слушая вопли соседского мальчишки, второй час канючившего под окном девчонкиной комнаты: «Богда-ана… Богда-ана!..» – Чертдана, не иначе!
Никто не слышал.
В ту ночь Клавдии приснился страшный сон. Тем более страшный, что сочетался с явью; она то задремывала, то просыпалась. Снилось (или мерещилось), что из темного угла их с мужем комнаты выходит собака, светло-желтая, будто кость. И идет к ней, Клавдии, посверкивая глазами, поцокивая когтями по деревянному полу. Казалось бы, чего страшного – собака приснилась. Но чем ближе она подходила, тем яснее становилось Клавдии, что с собакой что-то не так. Крылось в глазах ее, в движениях, в тени на полу – непростое, не звериное и не человеческое; да и откуда взяться в комнате собаке? Собакам место на дворе…
Клавдия хотела выбраться из сна, ворочалась, трясла головой, поднималась на локте; вот проснулась, в комнате темно и тихо, рядом похрапывает директор, и время облегченно вздохнуть: «Куда ночь, туда и сон»… Глядь – из угла смотрят два горящих глаза, и все начинается сначала: крадется странная собака, тянется за ней изломанная тень, останавливается сердце: проснуться!..
С каждым разом тварь подходила все ближе. Наконец прыгнула на кровать; Клавдия проснулась с криком, принялась толкать мужа локтем в бок, будить на помощь. Муж спал как мертвый; Клавдия попыталась встать, не оглядываясь на темный угол. Хотела добраться до выключателя, включить свет…
Собака была тут как тут.
– Пшла вон, проклятая!
Вскочила все-таки с кровати. Схватила за ножку деревянный табурет (где только силы взялись!) и угостила бестию изо всей силы. По голове, как метила, не попала: тварь увернулась. Но угодила, кажется, по лапе; собака дико взвизгнула, и Клавдия Васильевна очнулась наконец в постели рядом с мужем на рассвете: ночная сорочка прилипла к спине, сердце молотит, захлебывается, и душно, душно… Ночью, оказывается, случайно закрылась форточка, и в комнате такой спертый дух получился, что не только сучка – черт приснится…
Было воскресенье. Падчерица, как выяснилось, поднялась раньше всех, села на велик и укатила куда-то, накорябав отцу небрежную записку.
Вернулась днем, бледная и без велосипеда. Рука в гипсе; каталась, значит, по старой дороге над песчаным карьером, куда и взрослым, и детям ход строго-настрого запрещен. Земля осела, и Богдана свалилась. Шею, по счастью, не свернула, а поломала только руку. Выбралась, на шоссе «проголосовала», довезли ее до больницы. А велосипед там и остался, в карьере: рама лопнула.
Олег Викторович опять повел себя, по мнению Клавы, непедагогично. Вместо того чтобы объяснениями связать в Богданиной голове непослушание и несчастье – побежал сломя голову в карьер, чтобы велик вытащить и раму сварить и вообще все, что нужно, поправить.
Не нашел велика. Засыпало песком; но обещал Богдане, что в понедельник пойдет с лопатой и откопает.
Богдана обещаниям особенно не радовалась. Сидела бледная, смотрела на пальцы, перемазанные гипсом, на слова отца угрюмо кивала, а Клавдии вообще как будто не видела.

* * *

Страх воцарился в жизни Клавдии.
Ночью кошмары. Днем – будто тень за ней ходит. Не сводит ненавидящих Богданиных глаз.
Олег Викторович все видел и все понимал. Разрывался между женой и любимой дочерью; стал приходить домой навеселе, а то и вдрабадан пьяным. Уже не нужно было праздников – упитый приходил и валился на кровать в одежде, и сивушный дух стоял плотно, так что Клавдии приходилось стелить себе на веранде или в кладовой.
Мучился сам от этого. Голубил Богдану, а порой бил; доброты это девочке не прибавляло, и Клавдия, хоть как старалась не огорчать мужа, а все-таки сказала однажды в сердцах: уйду. Вернусь к матери; не в силах жить в одном доме с эдакой злобой.
Олег Викторович долго сидел на кухне хмурый. Потом пошел к дочке и объявил: «Устрою тебя в экономический техникум в облцентре. Техникум хороший, у меня там знакомые; конкурс аттестатов не пройдешь – так хоть по блату впихнут».
– Выжить из дому хочешь! – крикнула Богдана так пронзительно, что услышала не одна Клавдия Васильевна, но и соседи за тонкой стенкой. – Не пойду! Пусть она убирается!
Олег Викторович надел кепку и, ни слова не говоря, ушел. Вернулся домой вдребезги пьяный, но не упал на кровать, как обычно, а полез с кулаками на Клавдию: ребенка из отчего дома выживаешь, ведьма?!
Клавдия Васильевна, едва вырвавшись, убежала к матери. По улице шла крадучись, прячась за деревьями: не видит ли кто? Время было позднее, но многие окна еще светились.
У матери прикрывала ладонью щеку. Врала что-то; мать вранью не верила, хотела вызвать милицию – «снимать побои»; Клавдия с трудом отговорила ее от постыдной затеи. Ночь провела без сна, на кухне за клеенчатым колченогим столом, и слезы капали в остывший чай.
Утром пришел Олег Викторович. Стоял на коленях, просил прощения; Клавдия его очень по-человечески понимала. Не отречься ведь от дочери. Не выгнать. Не развестись. Какая ни есть, а все своя. Но возвращаться домой – отказалась. «Не могу ее видеть, – сказала просто. – Ты, родной, прости меня, но я с ней под одной крышей жить не стану».
Олег Викторович ушел.
Слухи в городе теперь уже не затихали. Мать приходила с базара вся красная, первые три минуты отказывалась хоть слово повторить из «этого трындежа», потом долго кляла сплетниц, желая, чтобы у них повысыхали языки, а после выкладывала все до копейки: и как Олег Васильевич взъелся на родную дочь в угоду новой жене, и как возил Богдану, едва ли не связанную, в областной центр – «сдавать» в какой-то ужасный техникум для умственно отсталых сирот, и как директор того техникума сказал Олегу Васильевичу: подожди, вот она тебя так же в дом престарелых сдаст! И как Богдана клялась, что повесится или утопится, и друзья ее скорбно говорили своим родителям: довели девку. Жалко ведь. И впрямь вот-вот наложит на себя руки.
Клавдия Васильевна сидела тихо, в город не выходила, даже во двор не показывалась. Ждала, пока устоится немного. Оно, может быть, и не устоялось бы так быстро, но тут случился пожар в единственной на весь город девятиэтажке, и в тени этой новости семейные проблемы Олега Викторовича потеряли для болтунов привлекательность.
Накануне пожара Олег Викторович пришел к Клаве. Ничего не сказал, постоял рядом, опустив голову, и в молчании было все: и что любит, и соскучился, и хозяйство в упадке…
Тоже ни слова не говоря, Клава собрала узелок с пожитками и вернулась обратно, под мужнин кров. Боялась сплетен, но никто ее возвращения не заметил – весь город занят был передачей сводок с места происшествия: где загорелось, как спасали, как один чудак выбросил с девятого этажа любимый фикус в кадке, едва не убив пожарного, и тому подобные важные сведения.
Три дня прошли спокойно, даже мирно; потом Богдана снова дала себя знать, устроив за ужином безобразную сцену. Не желала, видите ли, есть кашу, швырнула миску об пол, билась головой о стену: уморить хотите сироту! Только Клавдия на этот раз не растерялась, и не вспылила, и не огорчилась, а тихо и спокойно сказала Богдане: «Будет с тебя. Поглумилась, и хватит. Теперь я хозяйка. Иди по доброй воле в техникум. Может, жизни научишься».
Богдана бросила на мачеху полный ненависти взгляд – и убежала из дому, на прощанье так хлопнув дверью, что посыпалась с потолка известка.
Всю ночь где-то пропадала.
И наутро не вернулась. Не вернулась и к вечеру, зато прибежали, запыхавшись, два одноклассника – дескать, утонула Богданка. Утопилась. Вот ее сумка. Бросили Клавдии под ноги светло-розовую клеенчатую сумочку, которую Богдана имела обыкновение носить через плечо. И убежали.
Клавдия сама не поверила и мужа успокоила: придуривается девчонка. Издевается. Пугает. Тем не менее Олег Викторович поспешил в милицию, и вскоре Ольшаны разве что на ушах не стояли: искали Богдану.
Мальчишки, приведенные в участок, рассказывали каждый одно и то же: Богдана, доведенная мачехой до отчаяния, прыгнула в омут. Омут в местной реке действительно имелся: на дне били ключи, и в самый жаркий день самый опытный пловец мог быть затянут в воронку или погублен судорогой, уж как повезет. А теперь стоял апрель, лед недавно сошел, и, конечно, оказавшийся в омуте человек имел малые шансы на спасение.
Вызвали водолазов. Обшарили дно, но ничего не нашли, кроме правой Богданиной туфли. Туфля, говорила Клавдия мужу, еще не доказательство: туфлю могла бросить в пруд, а сама – на поезд, деньги-то у нее водились… Кстати, метрика пропала вместе с Богданой. С документами, значит, топиться пошла.
Милиция приходила домой и в школу. Изучали быт семьи, расспрашивали соседей и Богданиных учителей; соседи, может, и наболтали лишнего, а вот учителя все как один подтвердили: девчонка была тяжелая, своенравная и психованная. Еще родная мать ее избаловала: ну зачем ребенку настоящие американские джинсы?! А Клавдия Васильевна стояла на своем: за приключениями поехала. Веселой жизни искать. Может, еще вернется.
В милиции и дольше бы мурыжили, но прибежал однажды один из мальчишек-»свидетелей» с потрясающей новостью: видел у реки Богдану. Ходит при луне мокрая, волосы распущены, и в волосах водоросли; клянется найти проклятую мачеху и утопить…
После этого дело о самоубийстве было тихонько закрыто. Богдану объявили в розыск как пропавшую без вести.
Олег Викторович не знал, куда себя девать. Бродил по дому как потерянный; Клавдия не отходила от мужа ни на шаг. Утешала, отвлекала мелочами, чуть не кормила с ложечки; вернется, уговаривала, твоя Богданка. Попутешествует, поумнеет и вернется; жизнь научит. Жизнь – она лучший учитель…
А поскольку оставаться в Ольшанах супругам сделалось невозможно, то Клавдия нашла себе работу в Харькове. Хорошую работу, бухгалтером на заводе; год прожили в общежитии, потом получили однокомнатную квартиру. В первое время Олег Викторович тосковал о своем ПТУ, но связи ведь остались, а город строился, расширялся, и опытному человеку дело найти не так трудно…
И зажили супруги спокойно и счастливо, душа в душу.
Только слесарь-пьянчуга, живший в рабочей общаге напротив, клялся последним шкаликом, что не раз видел на подоконнике супружеской квартиры огромную кошку, полосатую, серо-бурую. Кошка – размером со взрослую немецкую овчарку – вылизывала когтистую лапу и улыбалась, и во рту ее вроде бы светилась золотая искра…
Но что с пьянчуги взять?

Сердоликовая бусина

1

Черепом играть в футбол не так и удобно. Легок слишком, да и кость, особенно старая, – не резина, не каучук. Удар точно не рассчитаешь, улетит – ищи в кустах! К тому же недолговечен череп, в лучшем случае на две-три игры хватит.
Тем не менее играли. Как и полагается – с криком, с лихими ударами по ногам, с отчаянными свистками судьи. Разгорячились, сорвали майки, растерли первую грязь по покрасневшим лицам.
Крепкие ребята, археологи!
Удар, еще удар! Еще! Желтая неровная кость летит в импровизированные ворота. Летит, летит… Неужели гол?!
– Череп-то отдайте!
Зачем Максиму понадобился череп, причем именно перед ужином, он и сам не смог бы объяснить. Ну шумят, ну играют, ну вопят бабуинами. Что с них взять, с футболистов? Первокурсники! Тем более не свои, с истфака университета, а, так сказать, приданные, из братского института физкультуры. Им и положено в футбол играть. Силы к вечеру еще остаются, а мозгов – меньше, чем в найденном черепе.
И связываться, признаться… Кто он для них, Максим? Студент-третьекурсник и начальник раскопа, причем не родного, а соседнего. Драться, может, не полезут, но… Кому такое нужно?
Так и есть! С первого раза не услышали – или сделали вид.
– Отдайте!
– Чего-о-о?!
Пока соображали, пока кучковались и толпой подступали, Максим наконец-то понял. Не нужен ему череп, и никому не нужен, кроме таких лосей, и не первый это футбол с желтой костью вместо мяча. Просто…
– Говорю: череп!
– Так он наш, понял? Иди, не мешай! Катись!..
…Просто Максим не любил подобный народ. Чему именно подобный, он даже затруднялся уточнить. Слово «быдло» не выносил, но не называть же их благородным латинским «плебс»! Однако не любил, причем сильно. Интеллигент в четвертом колене, ничего не попишешь. «Интель», как выражался он сам.
– Ваш?
Вот этого будущие чемпионы и не знали: психологии. А она – наука хитрая, учит всякому. В том числе и паузу держать, и взглядом пустым смотреть в чужие глаза. Ну-ка подождем…
– Максим, мы это… Доиграем только!
Теперь давить! Пока не очухались – давить! «Подобные» отличаются неустойчивым настроением. Азбука!
– Нужен сейчас. Я его описывать буду – для отчета. Кстати, нижняя челюсть где?
Экспедиция копала уже третью неделю. В этом году везло: ни дождей, ни дизентерии, ни запоя у бульдозериста. Большой Курган почти закончили, вскрыли три малых, две одиночные могилы и даже обследовали соседнее поселение, то, что за совхозным садом. Кое-что нашли. Череп, например.
Нижняя челюсть оказалась поблизости, рядом с хозяйственной палаткой.

Максим мог быть вполне доволен. Опыт прикладной психологии удался вполне, шум за пологом палатки утих, а он оказался владельцем индивидуального черепа. Вопрос лишь в том, что с ним, с черепом, делать дальше. Не описывать же, в самом деле! Вообще-то полагалось, но никто этим и не думал заниматься, причем не только в данной, но и во всех известных Максиму экспедициях. Специалисты в Киеве, а брать недоучку из мединститута – себе дороже. Лучше лишнего копача пригласить, хотя бы из того же физкультурного.
Максим взял череп, взвесил на ладони. Бедный Йорик, не знал я тебя! Просто выкопал сегодня как раз перед обедом. Лежал ты, где и полагается лежать черепу в давно порушенном кургане: выше на метр от костяка, в обвалившемся грабительском лазе. Знакомый почерк – дорыться до ямы, оттяпать голову вместе с кистями рук (почти все золото на них), а после вверх, пока землей не придавило. Иногда, впрочем, давило, и очень успешно – как в кургане, раскопанном ровно неделю назад.
Итак, череп. Итак, бедный Йорик. Скифского происхождения, возраста, судя по жалким остаткам инвентаря, тысяч двух лет с половиной, сохранности средней… Что еще? А еще ты не Йорик, а мадам Йорик или даже мадемуазель. Мадам – если исходить из все того же инвентаря (сережка, бронзовый браслет, две бусины), а мадемуазель – судя по (ого!) прекрасно сохранившимся и совершенно не сточенным зубам. Если учесть, что жевали и кусали в те годы не в пример нынешнему, то… Вам и двадцати еще не было, мадемуазель Йорик!
И что прикажете с вами делать?

Сергей Сергеевич, начальник экспедиции, изволил удивиться. Редкий случай, между прочим! Начальники экспедиции не удивляются даже на раскопе. «Так я и знал!» – и весь сказ, пусть лопата вывернет хоть золотую пектораль с грифонами.
– Максим! Откуда это?
– Курган номер три. Сегодняшний. Куда положить?
Начальник позволил себе не просто удивиться – моргнуть. Остальное Максим мог угадать заранее. Сейчас ему объяснят, что краниологическое исследование в этом году невозможно, везти в музей – тоже, фонды и так переполнены… Если коротко: «Избави нас бог от старательных старшекурсников!»
Значит, можно проявить инициативу.
– Я подумал, Сергей Сергеевич… Закопаю его рядом с курганом, а место в дневнике помечу. Лежал со времен Перикла – и еще полежит. Если вдруг понадобится – возьмем. Так сказать, долговременная консервация.
– Правильно! Действуйте!
В начальственном взоре читалось явное одобрение. Но и укор тоже. Мол, ты же не из Дворца пионеров, Максим! Или сам сообразить не мог?
А вот не мог. Идея с «долговременной консервацией» родилась сама собой, посреди разговора. Спонтанно, если совсем по-научному. Как и бессмысленная затея с отменой футбольного матча.
Штыковую лопату он взял в хозяйственной палатке; бутылку портвейна пришлось покупать в сельмаге совхоза имени Химерного, на что ушло ровно полтора часа.

– Череп! А точнее, уважаемая мадемуазель! – проникновенно начал Максим, сидя рядом со свежей ямой и подсвечивая себе фонариком. – Прежде всего, сообщаю, что кости я тоже собрал. Кажется, все, мы их в угол раскопа сложили…
Максим не страдал типичной интеллигентской привычкой разговаривать сам с собой, но в данном случае имел полное право считать, что находится в компании. Кроме того, ночь, пустая степь, разрытая могила, да и бутылка уже не полна… Кто осудит?
– Прежде чем поговорим о дальнейшем, позволю себе представиться. Имя мое вы, вероятно, слыхали. Остается добавить, что я студент третьего курса исторического факультета, копаю с четырнадцати лет, дело это люблю, надеюсь лет через пять стать заместителем начальника экспедиции и… И, между прочим, из-за вас я порезал палец.
Последнее было не совсем справедливо. Максим оказался сам виноват, ибо решил копать без фонарика и почти сразу наткнулся на бутылочное стекло. Пришлось заливать рану портвейном.
– Наконец о том, что я тут вообще делаю. Отвечу так: и самому интересно. Все мои сегодняшние поступки нахожу странными и нелогичными. Будет желание, можете подумать на досуге. Попытаюсь лишь выдвинуть непротиворечивую версию. Скажем, я учел, что вы умерли молодой, после смерти вас ограбили, а затем всякая босота посмела играть вами в футбол. Все данные обстоятельства и вызвали мою неадекватную реакцию.
Максим замолчал, дабы оценить, как это все выглядит со стороны. Да уж! Но раз взялся – доводи до конца.
– Поскольку оба мы с вами не христиане, позволю совершить над вами нечто вроде языческого обряда. Прошу прощения, если вместе с благородным портвейном за рубль тридцать две на ваши кости попадет капля моей крови. Впрочем, так будет еще архаичнее. А на память о вас оставлю себе сердоликовую бусину, которую имел честь только что найти в отвале вашего кургана. Описывать в дневнике и сдавать не буду, чтобы не путать хронологию.
Максим порылся в кармане штормовки, подсветил фонариком. На ладони лежал неровный коричневый шарик. Издалека – камешек и камешек, но вот луч коснулся поверхности, и где-то в глубине засветился ответный огонек…
Захотелось просто встать и уйти. Монолог по типу «Многоуважаемый шкаф!» изрядно затянулся. Поэтому Максим просто плеснул от души портвейна, подумал, сам отхлебнул пару глотков и взялся за лопату. Но в последний миг остановился. Шкаф шкафом, но ведь это, как ни крути, похороны!
От такой мысли и вовсе стало не по себе. Максим отвернулся, словно надеясь что-то увидеть в окружавшей его тьме, затем виновато вздохнул:
– Прости, если что не так. Наверное… Уверен, ты была красивая, храбрая, умела в отличие от меня прекрасно ездить верхом и стрелять из лука. Стихи бы прочесть, но ничего на русском в голову не приходит. Разве что на украинском… Зато почти о нас с тобой. Борис Мозолевский написал, он археолог, как и я. Точнее, это я, как он. Но прочитаю все же на великом и могучем – в свое время честно попытался перевести.
Максим вытер тыльной стороной ладони внезапно вспотевший лоб. Вспоминать собственные поэтические потуги оказалось не так и легко. Но если постараться…

Он не спал. Средь звезд немого гласа
Шел сквозь тьму – и замер, недвижим:
Афродита скифов – Аргимпаса
Озаряла степь огнем своим.

Перевод вышел так себе. К тому же Максим ошибся – безлунная ночь была черна, Аргимпаса скрыла свой лик. И так же темен казался сердолик на испачканной землей и кровью ладони.

2

– Вы археолог, – уверенно заявила девушка. – Из экспедиции, которая курганы копает.
– А вы из тех домиков, что возле берега, – не оборачиваясь, констатировал Максим. – Отдыхаете от трудов праведных.
Ему помешали.
Археологи редко копают в одиночестве. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, если рядом село с магазином, и плохо, когда начинается почти неизбежный конфликт с местными «подобными». Отдыхающие в качестве соседей лучше – но не слишком надоедливые.
То, что гостья именно из домиков, он понял после первого же слова. Свои все наперечет, а сельский «суржик» узнаешь сразу.
Вообще-то в округе было людно. Село Терновцы, которое с магазином, рядом еще одно, Градовое, почти пустое, река с фанерными домиками на берегу и лодочной пристанью, за рекой – белый санаторий «Ладушки», прозванный злыми языками «сатанорием». Когда после первой недели работы начинает хотеться одиночества, обилие себе подобных утомляет.
Вечером Максим уходил «свит за очи» – на старый курган, варварски раскопанный еще век назад. Садился так, чтобы не видеть ничего, кроме далекого леса.
– Помешала? – Гостья оказалась до странного чуткой. – Наверное, думаете о работе? Извините, сейчас уйду.
То ли девушка и в самом деле смутилась, то ли не хуже третьекурсника изучила мудрую науку психологию. Максим поспешил встать.
– Это вы меня извините. Никому вы не помешали, я ухожу, точнее, уже ушел. Кстати, курган, на котором мы стоим, раннескифский, века седьмого до нашей эры, слева – кладбище, но поновее и… Ушел!
– Оставляете меня одну на кладбище?
Гостья засмеялась, и археологу расхотелось уходить.
– Кладбище? – Максим поглядел вниз, где оно находилось, покачал головой: – Если мы собираемся знакомиться, повод – лучше не придумать. Кладбище начала двадцатого века, заброшенное, разоренное, как и все в этом богоспасаемом крае…
Девушка вновь рассмеялась, протянула ладонь:
– Нина! Запомнить легко – из «Кавказской пленницы». А вас я знаю, вы – главный в той яме, где копают, и зовут вас Максим.
– Как у Стругацких в «Обитаемом острове», – согласился он, тоже протягивая руку.
Странное дело свершилось в этот миг на заброшенном кургане. Коренной, настоящий археолог не стал поправлять невежду, посмевшую назвать раскоп какой-то «ямой». Наверное, девушка и в самом деле хорошо смеялась.
– Я действительно из, как вы говорите, домиков, но отдыхаю не после трудов, а перед. О вас мне рассказали ребята. Они первокурсники, пытались играть со мной в волейбол и очень вас боятся.
– При этом считают занудой и карьеристом, мечтающим об аспирантуре на нашей кафедре, – согласился Максим.
Тут бы девушке его поправить (для того и говорилось), но Нина почему-то смолчала. Лишь поглядела – очень внимательно. Максиму немедленно захотелось вынуть из кармана забытую в палатке расческу, а заодно сбегать в ту же палатку за бритвой. Археолог в поле – не студент в актовом зале. Во всем остальном расческа с бритвой помочь не могли. Максим был уверен, что внешностью не вышел, равно как и ростом, а если тебя вдобавок сразу же признали занудой…
Он поглядел на часы, чтобы замотивировать отход, но девушка внезапно шагнула ближе.
– Так… Обидела, причем ни за что ни про что. Максим, мне очень нравятся зануды, а мечта об аспирантуре – чудесная мечта. Смотреть на часы не надо, этот прием давно не проходит.
– Вы – психолог, – понял он.
– Четвертый курс. – Девушка вздохнула. – Как психолог, предлагаю немедленно перейти на «ты» и оценить ситуацию. Пришла я сюда, конечно, не случайно, но вот знакомиться ни с кем не хотела, даже с археологами. Напротив, мечтала побыть в одиночестве. Кажется, наши мотивации совпадают?
Максим кивнул, прикидывая, что о привычке быть лидером в умной беседе временно придется забыть. Психолог, значит?
– Не только мотивации, Нина. У нас с тобой одинаковая привычка находить самые мудреные слова для простейших вещей, мы оба о себе слишком высокого мнения, а познакомиться со мной ты все-таки хотела.
На этом можно было и расходиться. Но они остались.

3

Дождь пошел в конце четвертой недели, почти под самую завязку. Великий Закон Вредности, о котором знает любой археолог, сработал без осечки. Что толку в уже сделанном, в извлеченном, упакованном и описанном, если срывается главное, из-за чего затеян сезон? Большой Курган, почти вскрытый, освобожденный от чудовищной многометровой засыпи, почти готовый отдать все, что уцелело от Времени, казалось, передумал. Аккуратный, пять на пять «квадратов», раскоп не так уж и медленно, зато верно превращался в бассейн со склизкими глинистыми стенками.
Древние боги не отдавали своих мертвецов.
Утром, когда закапало, начальник Сергей Сергеевич стал бел. К полудню, как полило, – желт. После двух часов дня ливень стих, и лицо Сергея Сергеевича начало розоветь.
К пяти вечера вновь лило, на этот раз беспощадно, от души.
Смотреть, как начальник зеленеет, Максим не стал. В пять пятнадцать он уже подходил к деревянному домику у реки. Третий слева, синий, с небольшой верандой.
Нина стояла возле открытой двери, зажав в пальцах сигарету.
– Ты куришь, – отметил он очевидное, но прежде невиданное.
– А у вас дождь, наверняка все залило, но ты – не куришь, – согласилась девушка, затягиваясь в последний раз и бросая окурок в ближайшую лужу. – Вывод: мои обстоятельства сложнее.
Он поглядел Нине в глаза и понял, что игры в прикладную психологию кончились. Совсем. На миг Максим пожалел, что пришел. Но раз пришел…
– Помочь могу?
Беспомощный по форме и по содержанию вопрос подразумевал любой ответ. От просьбы ссудить двадцатью рублями до предложения совершить чудо. Причем здесь же, не сходя с мокрой веранды.
– Можешь. Соверши чудо.
Странно, но Максим словно этого и ждал. Влажная ладонь скользнула в карман штормовки.
– Единственная ценная вещь у меня, кроме зачетки. Но зачетка чудес не творит. Это – может.
Сорвавшаяся с жестяного карниза капля умыла сердолик.
– Заходи в дом, я чай заварила. – Нина осторожно взяла в руки бусину, на миг задумалась. – На ней ведь кровь, правда? Твоя?

– Эта девушка из кургана должна тебя полюбить.
– Должна была бы , – уточнил въедливый Максим. – А главное – за что?
В жестяных кружках дымился чай, штормовка сохла у горящей электроплитки. За окном шумел ливень, переходящий в потоп.
– Скифы верили в вечную жизнь. Поэтому не «бы», – невесело улыбнулась Нина. – А за что… Ты ведь ей эту вечную жизнь подарил заново, разве не так? Навел порядок в царстве мертвых?
Сердоликовая бусина лежала на столе, рядом с пачкой рафинада.
Максим кивнул:
– Именно. Могу пересказать соответствующую главу из монографии Абаева. И ведь что интересно, Нина? За эти дни мы обсудили с тобой не только все обязательные для интелей…
– Прости? – Кружка в руке девушки дрогнула. – Ах да, опять Стругацкие!
– И опять «именно». Все обязательные для интелей темы, даже перешли на дополнительную программу. Это с одной стороны. С другой же… Я, как предатель на допросе, выложил о себе все, включая сагу о дедушке, Максиме Ивановиче, который умудрился именно в здешних местах сложить свою комсомольскую голову в самый разгар коллективизации. И ты слушала, как будто тебе интересно.
Кружка в ее руках вновь дрогнула. Кипяток плеснул на пачку с сахаром.
– Мне было интересно, Максим. Если не веришь, то… поверь. Могу продолжить. Я о себе ничего не рассказывала, а ты, как истинный… интель, не спрашивал. А теперь тонко намекаешь, что мои неприятности где-то там.
Максим поглядел в залитое белой водой стекло. Темнеет; если будет лить всю ночь, прощай, Большой Курган!
– Разве что очень тонко, Нина.
Девушка поставила кружку на стол, вытерла мокрое запястье носовым платком, закусила губу.
– Тебе нужно было уйти сразу. У тебя и так хватает проблем с твоим курганом.

– То, что я не русская, ты уже понял.
Максим пожал плечами. Сам он, будучи насмерть обруселым украинцем, все-таки не видел в том особой беды. Более того, казацкие гены порою нашептывали ему, что русским быть совсем не обязательно.
Теперь они сидели на кровати – панцирной, с никелированными шариками по углам. Нина – возле пододвинутой к стене подушки, он – на противоположном конце. Между ними громоздился полуразобранный рюкзак.
– Я не только не русская… Остальное домысли себе сам. Извини, не могу.
На сей раз Максим моргнул – не хуже Сергея Сергеевича. Почему-то подумалось о чилийских эмигрантах. Нет, не похожа.
– Домысливать не хочу. Извини – взаимно.
Девушка провела рукой по лицу. Затем в ее ладони оказалась знакомая бусина.
– Хорошо! Домыслю сама. Представь, что я – та самая скифская девушка, которую ты похоронил. Но ты совершил ошибку: кровь нельзя смешивать с вином. Вместо погребального ты провел совсем иной обряд. Так?
О черепе и всем, с ним связанном, Максим рассказал ей сам. И сразу понял – зря. Теперь понял это вторично.
– Вином и кровью ты вызвал ее из небытия, заставил вновь вдохнуть воздух, выпить воды, поговорить с живыми людьми. Но твоей крови хватит ненадолго. Ей… Мне скоро придется уйти – вернуться под землю, в темноту, в Ничто. Новая кровь не поможет, требуется другое чудо. Скажем…
Нина перекатила бусину по ладони, осторожно коснулась пальцем.
– Скажем, сердолик должен засветиться.
– Это будет причиной или следствием?
Максим постарался, чтобы вопрос звучал в меру иронично. Но очень в меру.
– Еще не знаю.
За окном лил дождь, красным огнем горела спираль электроплитки, дымился окурок в пустой банке из-под сайры. Штормовка еще не высохла, и Максим, сам промокший, изрядно продрог. Из открытого рюкзака на него смотрел вязаный свитер, но претендовать на такую роскошь закоренелый интель не решился. Нине же было не до штормовки – и не до свитера тоже.
– Теперь я поняла, кто из нас старше, – внезапно заметила девушка. – Это не упрек, хвалиться тут нечем. Я тоже мечтала бы играть в раскопки курганов. Очень сильно…
В эту минуту Максиму срочно захотелось повзрослеть. Курган для этого не годился. Он поглядел на бусину в ее ладони.
– Ты… Ты выйдешь за меня…
Сердолик исчез. Ладонь Нины дотянулась до его губ. Надавила.
– Дождь, кажется, кончается… Ты очень хороший мальчик, Максим.

4

Мертвый царь увидел солнце через два дня.
Боги устали. Слишком древние, слишком утонувшие в толще памяти, своей и чужой, они сделали, что сумели. Не помогло. Осквернители были молоды, с горячей кровью, острым холодным умом и ненасытной жаждой. Их не ждала вечность, под их кедами чавкала холодная грязь, в которую им всем предстояло очень скоро уйти. Поэтому они спешили насладиться мигом победы, счистить мокрую землю с золотой диадемы, с радостной усмешкой поднять к растерянному солнцу парадный царский меч, поглядеться в умерший лик серебряного эллинского зеркала.
Боги отдали царя. Рычащий бульдозер отъехал в сторону, хмурые бородатые парни – гвардия экспедиции – склонились над чем-то темным, проступающим из-под желтой грязи. Остальных безжалостно отогнали прочь. Миг победы – он для всех, но делится не поровну.
– Как всегда, две главные камеры, – начальник Сергей Сергеевич, гордо попиравший армейскими ботинками бровку кургана, кивнул вниз, на дно раскопа. Там оскверняли царские кости.
– Царь и царица, – согласился образованный мальчик Максим, глядя куда-то в сторону.
В этот жаркий день, день победы, ему стало как-то все равно. Сейчас заорут, сейчас скатится вниз напряженный фотограф, держа наготове свой «Любитель». Они выиграли. Вечером – футбол.
– Местные копали курган лет сто. – Он поглядел на близкое село, поморщился, как всегда при мысли о «подобных». – И не смогли ничего отыскать. Почему, Сергей Сергеевич? Они же целое метро вырыли! А мы нашли.
По губам начальника промелькнула улыбка, которую Сергей Сергеевич мог позволить себе только в такой день. Когда они приехали, Большой Курган и в самом деле походил на заросшую травой строительную площадку. Каждый в округе знал про казацкий клад, лежавший под желтой глиной, про спрятанного золотого коня с золотой уздечкой. Копали годами, целыми семьями, поколениями.
– Ты же понимаешь, Максим.
Сказать старшекурснику «ты» – непростительный промах, даже для начальника, но в такой момент «ты» было подобно медали.
– Аборигены потеряли квалификацию, – не без удовольствия констатировал будущий заместитель. – Они не знали, где искать главную камеру с погребением. Ну а мы-то знаем, Сергей Сергеевич!
Начальник дернул углом рта, затем вновь улыбнулся, но иначе – холодно и спокойно. Так улыбается брахман, думая о париях. Так наверняка усмехались в своем тартаре души древних грабителей, наблюдая за бесполезной суетой «аборигенов».
Внизу уже что-то нашли, но еще не кричали. Рано! Сначала очистят поверхность, положат картонные цифры, фотограф зарычит, освобождая «кадр»…
– Сергей Сергеевич, – внезапно для самого себя заговорил Максим. – В каждом кургане – грабительские лазы. Они искали золото, это понятно. Но ведь опасно! Охрана, заклинания, обвалы, наконец. Мы нашли троих погибших… Неужели ими двигала только…
– Алчность? – подхватил начальник не без интереса. – Ты прав, подобное ремесло редко себя окупает. Заработать на жизнь можно иначе. Мне кажется, многими двигало то, что и нами. Тоже алчность – но другая.
Уточнять он не стал, как и Максим – переспрашивать. Они были одной касты.
– Нашли! Нашли! Нашли!!!
Царские кости уносить не стали. Собирать тоже – так и оставили разбросанными в грязи.

5

Нина встретила его возле длинного деревянного стола, за которым обедала экспедиция. Сейчас на гладкой клеенке сиротливо стояли две пустые мытые миски. Праздник начнется ночью.
Максим дымил сигаретой, глядя себе под ноги. Нину он не заметил.
– Ты куришь, – сказала она.
– Здравствуй.
Максим кивнул, поглядел, куда бы выбросить сигарету, но в последний миг раздумал. Всего третья за день, очень хотелось докурить.
– Завтра утром я уезжаю. – Нина подошла совсем близко, помолчала. – Если хочешь… Встретимся через час на том кургане.
– Где кладбище? – уточнил он без особой нужды.
Девушка не ответила и внезапно погладила его по щеке. Максим вздрогнул.
Проходивший мимо первокурсник понимающе отвернулся.

На кургане было сыро. Солнце высушило траву, но земля противилась, не отдавая холодную влагу. Этим ранним вечером все казалось иным, изменившимся. Старое кладбище подступило ближе, к самому подножию, лес, напротив, словно ушел к горизонту.
Максим пришел первым. Сигареты брать не стал – во рту и так скопилась горечь. Девушки еще не было, и он сел на привычное место, бросив поверх травы штормовку. В конце концов, одному тоже неплохо. Можно думать, можно смотреть на старые заброшенные могилы, покрытые такой же высокой травой. Почему-то подумалось о местных «подобных», недостойных даже слова «плебс». Они раскапывали курганы, пытаясь найти золотого коня с золотой уздечкой, – и отворачивались от могил отцов и дедов.
Максим знал, что прав, но на ум пришло совсем иное. Из этих краев его предки, здесь погиб дед, но теперь для него эта земля – чужая. Неприятные люди, непонятная речь…
В школе Максим с трудом смог получить «четверку» по украинскому языку – и то ради среднего балла в аттестате. Английский знал лучше всех в классе, латынь учил с четырнадцати лет.
Он понял, что и это правда, – но ничуть не расстроился…

Нина положила на траву большой пакет, откуда выглядывало что-то синее.
– Взяла одеяло, – пояснила. – Очень сыро.
– Нарушение экспедиционных традиций, – пожал плечами он, не вставая. – Правило: гуляя с девушкой, не бери одеяло. Слишком ясный намек.
Нина отреагировала на диво спокойно:
– Я не из вашей экспедиции. А сегодня сыро.
На одеяло Максим так и не сел. Из принципа.
– Говори что хочешь, – сказала Нина.
Максим хотел огрызнуться, но вдруг понял, что девушка права. Она – старше.
– Хорошо!
Он поглядел на темнеющий лес, на серую дымку, ползущую к кладбищу от близкой реки, на бледное гаснущее небо.
– Я думал, мы – патологоанатомы истории. Мы, археологи. Профессия на грани цинизма, но без нее – никак. Первокурсники, ахающие при виде битого древнего горшка, еще не понимают. И не поймут. До этого дойдут немногие… Знаешь, настоящего археолога можно узнать, только побывав у него дома. Те, кто ездил в экспедиции, обязательно привозят сувениры – те же битые горшки. Раскладывают по полочкам, любуются, гостям показывают… Комплекс домашнего музея. Так вот, у археолога нет  домашнего музея. Патологоанатом не носит домой трупы из морга.
– Тебе холодно. – Нина привстала, накинула ему на плечи край одеяла. – Говори, Максим!
Темнело быстро, слишком быстро для середины лета. Не первая странность этих странных дней.
– А сейчас я понял, Нина. Мы – скифы. Они были такими же пришельцами на нашей земле. Приходили, брали что хотели, воевали с аборигенами, уводили их женщин. Для них эта страна была чужой. Как и для нас. Для меня…
– Ты устал. – Девушка осторожно положила ладонь ему на плечо. – Очень устал. А я тебя обидела.
Максим упрямо помотал головой:
– Никто никого не обижал. Подумаешь, поговорили несколько дней на интеллектуальные темы! Я все-таки закончу. Говорят: родная земля. У меня есть родная земля – но не эта. Грязь, покосившиеся хаты, пьяные селяне, заплеванное кладбище… Она что, такая – Родина? Да они даже по-украински говорить не выучились!
– Но ведь ты сейчас почему-то подумал о них? – Девушка села ближе, коснулась лицом его лица. – Подумал, и тебе стало больно… Может, потому, что ты похоронил ту девушку.
– Тебя?
– Меня. Похоронил – и позволил ненадолго вернуться к живым. Но мне пора уходить.
Она достала сердолик, подняла ладонь… Бусина была мертва.

– Погоди, погоди!..
Нина с трудом оторвала губы от его губ, рывком отодвинулась назад, зачем-то поправила волосы.
В темноте ее лицо казалось совсем другим, незнакомым.
– Погоди, Максим! Ты сразу понял, зачем я тебя позвала, но… Послушай!
Он с трудом перевел дыхание, справляясь с затопившим его огнем. Нина была совсем рядом, он уже чувствовал ее плоть, слышал ее сердце.
– Девушка, которую ты воскресил, в твоей власти. Ты – скиф. Но если… Нет, не так! Вообрази, что у этой девушки есть еще право вернуться. Надолго, на целую жизнь – если найдется тот, кому ее жизнь нужна. Это и будет чудо! Но боги заставляют вначале пройти испытание. Испытание и для меня – и для тебя. Я могу позволить тебе все, но тогда уйду навеки. Бусина не засветится, Максим! Я останусь для тебя призраком, тенью из могилы. Если тебе хватит этой ночи и старого одеяла, не стану спорить… Но сначала отдам тебе бусину.
Максим медленно встал, поправил рубашку, отвернулся, впитывая зрачками тьму.
– Нина! Хотя бы сейчас… О чем ты? Какое чудо? Чудес не бывает, Нина! Ты права, ты старше, ты умнее…
– Умнее – не значит безжалостнее. – Девушка тоже поднялась и посмотрела в ночь. – А вот ты не прав, на самом деле ты веришь в чудеса… И напрасно не веришь той, которую поднял из могилы. Представь только, что все так и есть!
Максим помотал головой и не стал отвечать.
– Тогда я выдумаю другую историю. Даже не выдумаю, просто перескажу на ином языке. Я мусульманка, Максим. Такое странно слышать здесь, слышать тебе, ведь ты даже не крещеный. Но у нас все иначе. У нас… У меня есть своя земля, но на ней не курганы, а горы. И есть жених, он офицер, служит на китайской границе. О нашей свадьбе родители договорились много лет назад. Погоди…
Она резко отодвинулась, склонилась над одеялом, нашла пачку сигарет. Громко щелкнула зажигалка.
– Я его не люблю и не пойду за него замуж. Бежать и прятаться не стану, скажу в лицо. Поэтому и уезжаю. Семья не простит, меня не пустят домой, проклянут. Могут даже убить. Но я все равно это сделаю.
– Дичь! – резко выдохнул Максим. – У вас что, Тимур правит?
Рука Нины вновь погладила его по лицу.
– Ты все-таки не скиф. Ты – образованный мальчик из большого красивого города. Для тебя даже эти курганы – непонятная чужая земля… Я сделаю, как решила, а теперь должен решать ты. Сейчас я связана словом, связана клятвой. Но я в твоей власти, делай что хочешь. Только я не прощу себе – никогда. Что бы ни случилось, как бы ни сложилась жизнь. Даже если мы снова встретимся, будем вместе. Не прощу! Чужая невеста не может лечь на это одеяло. На нем меня не будут любить – меня втопчут в грязь. Моим черепом снова будут играть в футбол…
Максиму вспомнился разрытый сегодня курган. От мертвой царицы не осталось даже скелета. Только желтая глина…
– Возможно, я скоро умру. Возможно, буду свободной. Возможно, у нас с тобой впереди целая жизнь. Не знаю! Ни-кто не знает, даже боги, в которых ты не веришь. Пусть все будет по-твоему, Максим. Сейчас ты не мальчик, ты стал взрослым. Решай! Сердолик у меня в руке.
Максим долго смотрел в тяжелое звездное небо, пытаясь найти нужные слова. На ум пришел собственный неудачный перевод: «Он не спал. Средь звезд немого гласа шел сквозь тьму – и замер, недвижим…» Нет, так не ответишь. Он стал взрослым. Он должен решить.
– Это твоя  бусина, Нина. Она загорится.

6

– Тебя к телефону, – позвала мама.
– Угу!
Максим не без сожаления отложил в сторону том Моммзена, встал, взглянул в окно. Поредевшая крона старого клена уже не скрывала соседний дом. Зимой он виден весь – старый, начала века. Клен, красный кирпич знакомых стен, нитки телефонных проводов…
Его детство. Его мир. Его жизнь.
– Это Нина, – услыхал Максим. – Но вспоминать меня совсем не обязательно.
– Я не забывал, – ответил он и уточнил: – Не забыл.
Телефонная трубка внезапно стала горячей.
– Сейчас я продиктую телефон. Если хочешь – позвони… Максим, поскольку ты все-таки… интель, скажу сама. Ты мне ничем не обязан, понимаешь? Звонить не обязательно.
– Диктуй, – выдохнул он.
Карандаш был в руке. Номера Максим обычно записывал на полях старой телефонной книги.
– Сейчас… – Нина засмеялась. – Твои стихи вспомнила – про Афродиту Аргимпасу. «Он не спал. Средь звезд немого гласа шел сквозь тьму – и замер, недвижим…» Правильно?
Трубка превратилась в лед. Максим не упоминал при ней Аргимпасу! Он вообще не читал Нине стихи.
– Правильно. – Слово выговорилось на удивление легко. – Диктуй номер!
Или все-таки было? Кажется, они говорили про Мозолевского, про раскопки Гаймановой Могилы. Но ведь он читал по-украински! Или…

7

Девушка отошла от телефона, раскрыла ладонь.
Бусина. Теплый огонь сердолика.

Аттракцион

All the world's a stage
And all the men and women are merely players.
William Shakespear

Когда иду я в балаган,
Я заряжаю свой «наган».
Вилли Токарев

Все было пасмурно и серо.
Так сказал однажды поэт, а мы просто повторили, безо всякого злого умысла.
День выдался никакой. Это гораздо хуже, чем просто скверный или отвратительный. Идешь-бредешь нога за ногу, маешься в поисках определения, и в душе свербит, а почесаться – ну никак, потому что и день точно такой же, и вся жизнь, похоже, с ним заодно. Природа колебалась, большей частью успев отказаться от пафоса золотой осени, но еще не утвердившись в окончательной мизантропии ноября. Идея прогуляться по парку с самого начала выглядела абсурдной – как любой абсурд, эта идея засасывала и поглощала по мере воплощения в жизнь. Двое молодых людей, Он и Она, двигались к цели медлительно и ритмично.
Сизифы в конце рабочего века, согбенные над опостылевшим камнем.
Требовалось волевое усилие, чтобы подавить нарастающее раздражение. Упрямый голем ворочался где-то под ложечкой, норовя вырасти, расправить затекшие члены, явиться в мир – резким словом, недовольной гримасой, ссорой на пустом месте.
– Свернем на Черноглазовскую?
– Там все перекопали… я на каблуках…
– Тогда по Кацарке?
– Там химчистка. От нее воняет.
– Ну ты сама не знаешь, чего хочешь…
До парка они все-таки добрались. С сознанием выполненного долга миновали ворота. Обогнули памятник пролетарскому стихотворцу со значащей фамилией: то ли Бедный, то ли Горький, то ли еще кто-то, сразу и не вспомнишь. Когда над головами сомкнулись ветви старых лип, перечеркнув и частично оживив серость небес, а асфальт запестрел редкими мазками желто-багряных листьев – голем раздражения на время угомонился. Неохотно, с ворчанием присел на корточки, задумался: как быть дальше?
Отошел на заранее подготовленные позиции, выражаясь военным эвфемизмом.
Из ноздрей голема двумя струйками пара сочилась грусть. Туманом окутывала сердце, норовя осесть ледяными каплями уныния. Воскресенье называется! Ему и Ей хотелось праздника, пронзительной синевы над головой, солнечных бликов под ногами, играющих в пятнашки, палитры осенних красок и улыбок нарядно одетых прохожих. Но воскресенье обмануло простачков, обернувшись еще одной страницей будничной рутины. И солнце с небом обманули. И понурые деревья. И зомби-прохожие с отрешенными лицами. И парк обманул. Обнадежил, пригасив раздражение, заманил – и бросил на произвол судьбы, вместо праздника сунув дурно пахнущий кукиш.
Они продолжали бездумно идти по центральной аллее.
За деревьями кричали дети. Вопли отдавались в ушах резкими диссонансами, какофонией суматохи. Рассевшись на ограждении выключенного фонтана, компания парней хлестала пиво. Он и Она переглянулись, с укоризной качнув головами. Юнцы и так навеселе, а сейчас добавят водки, и их потянет на подвиги. Рядом с фонтаном пустовало открытое кафе: можно обосноваться там, на дворе не холодно, взять клюквенный мусс или кофе со сливками – но не рядом же с компанией хулиганья?!
Надсадно скрипели качели. Монотонно крутилась карусель; облупленные фигуры коней, оленей, львов и космических кораблей сливались в мутную толчею. Со стороны «Сюрприза» доносился восторженный визг. Массовик-затейник уговаривал народ прыгать в мешках и ловить зубами монету в миске сметаны. За это обещались плюшевые слоны в ассортименте. Мегафон хрипел, искажая слова, превращал бодрую фальшь массовика в бред похмельного неврастеника.
– Боже, как все осточертело…
– Ага…
В боковой аллейке было тихо. Шум парка отступил, кривляясь издали, почти неслышно. Лишь шаги отдавались гулким эхом в тоннеле: сверху нависли арки облетевших каштанов, по бокам – плотная стена кустов, под ногами – твердая сырость выщербленного асфальта. Аллейка забирала влево, и Он слегка удивился: вроде бы раньше отсюда по кругу выбирались к Динамовской, к остановке трамвая. Впрочем, Он тут сто лет не гулял, мог и ошибиться.
– И здесь эта пакость…
– Да уж…
Пакостью оказался аттракцион: дешевый, расположенный на отшибе. Угловатая халабуда параноидальной расцветки «а la марсианец» для любителей бодрых космоопер. Формой же аттракцион более всего напоминал купол космической станции, по которому долго и старательно бил молотом очень злой и очень большой пришелец.
Видимо, «марсианец» оскорбил его эстетические чувства.
Поверх охристых разводов, завитков и вмятин купол «украшали» черно-фиолетовые кляксы с прожилками, образуя сюрреалистический узор. Вход представлял собой разверстую пасть чудища. Над пастью кроваво мерцал единственный глаз. Рядом со входом имелась табличка с надписью. Вверху крупно: «Иллюзион „Кромешный ужас“. Ниже чуть помельче: „Оптимистам вход воспрещен!“ А в самом низу таблички курсивом: „Весь мир – иллюзия. Почувствуй себя реалистом!“
Им навстречу выбежал, мелко семеня, улыбчивый азиат в драном лиловом халате до пят. Он и Она, не сговариваясь, мысленно обозвали азиата сперва «япошкой», а там и просто – «макакой». Неважно, кем он был на самом деле: казахом, бурятом или чистокровным хохлом в гриме. И то, что «макака» облачен не в кимоно, а в халат, не играло никакой роли. Хоть переодень его в тридцать три кимоно с видами Фудзи, макака останется макакой.
– Заходити, заходити! – «Япошка» принялся кланяться на манер болванчика, пыхтя и моргая лживыми заячьими глазками. – Осенно страсная узаса! Осенно! Не пожареете! О! Страсней харакири!
– Зайдем?
Он пожал плечами. Решай, мол, сама.
– Надеемся, там у вас действительно страшно?
– Страсно-страсно! Не сомнивацца! Три гривня, позаруста. Один чиравек – один гривня. Один прюс один – порусяецца всего три гривня! Десиво-десиво!
– Не порусяецца! – возмутился Он, передразнив нахальную «макаку». – Никак не порусяецца! Один плюс один будет два!
А Она подумала, что подлец-зазывала странным образом путает буквы в словах. И акцент у него появляется и исчезает. Точно хохол. В гриме.
Актеришка задрипанного ТЮЗа.
«Япошка» дико обрадовался, словно подслушав Ее мысли:
– Два! Один прюс один – порусяецца всего два! Не три!
Он хохотал басом и для верности тыкал в посетителей пальцем: один, значит, плюс один, и никак три не порусяецца.
– Два! Со скидкой! Васи биреты, позаруста! И нарево, все время нарево. Страсно-страсно, но бояцца не нада!
Напутствуемые таким образом, они вошли в оскаленную пасть. «Дешевка, – думал Он. – Зачем я сюда поперся? Ну-ка, где пластмассовые скелеты, тряпичные зомби, манекены-висельники и уроды из папье-маше? Нету? Впрочем, у самого входа их и не должно быть. Чтобы человек успел слегка расслабиться…»
Они поворачивали налево, следуя совету макаки, когда вслед им долетело:
– Наш иррюзий – луччий качества! Как везде!
Двоих рассмешило это последнее: «как везде». Философ, однако. Конфуций драный.
Но смеяться они раздумали.
Верней, голем раздражения опять заворочался и решил, что смеяться – глупо.

Предчувствия их не обманули. За первым же поворотом из стены выскочил черт. Кровавая подсветка должна была добавить инфернальности исчадию ада, но Он и Она лишь страдальчески скривились. Кудлатый мех на морде (небось из старой шапки сделали!), тусклые светодиоды в «глазах», пластмассовые рожки с пузырями краски. Убожество.
– Левый рог обломан. Ничего у нас не умеют.
– А починить лень…
Черт обиженно заскрипел механизмом и, осознав собственную никчемность, убрался в нишу.
После черта долго не было, простите за каламбур, ни черта. Видимо, предполагалось, что ожидание притаившихся кошмаров пощекочет гостям нервы и выбросит в кровь порцию адреналина. Вместо адреналина Им и Ею овладела скука. И тут на них с потолка свалился ангел. Закачался над головами, шелестя крыльями и сияя электронимбом. Колыхались полуощипанные, траченные молью крылья. Сыпался куриный пух. Белоснежные одежды смахивали на балахон, украденный у зазевавшегося куклуксклановца. Из стоптанных сандалий сиротливо торчали босые пальцы манекена. Лицо у ангела каменело тупым равнодушием. Мол, давно здесь висим…
– «Horror» местного розлива! – презрительно фыркнула Она.
«С каких это пор ангелы числятся по ведомству ужасов?» – подумал Он.
Через несколько шагов они уперлись в обшарпанную дверь. К двери была косо приколочена эмалированная табличка, явно приватизированная с трансформаторной будки: на ней скалился пробитый молнией череп. Он решительно толкнул дверь, и они оказались… снова в парке. С обратной стороны дурацкого аттракциона.
Все?!
Двое в растерянности переглянулись. В груди закипала детская обида: и тут обманули!
– Ну, знаешь! Это просто надувательство! Надо пойти, потребовать назад деньги. Хотя бы половину.
– Неудобно…
– Тебе всегда неудобно! И прибавки к окладу попросить неудобно, и Таисью Ефимовну осадить, и папочке своему возразить…
– Между прочим, это ты предложила сюда зайти!
– У тебя всегда я виновата! На себя посмотри!..
Они быстро шли прочь из парка, отрывисто переругиваясь по дороге.
Каждый мрачно глядел себе под ноги.

* * *

Он и Она дулись друг на друга еще два дня. Потом помирились; верней, все пошло, как обычно. Жизнь вернулась в накатанную колею, из которой, по большому счету, никуда и не выбиралась. Время от времени они снова ссорились. Скандалы возникали по пустячным поводам, но тлели долго – неделями, а то и месяцами. Оба старательно припоминали былые обиды, ерунда разрасталась до несмываемых оскорблений, сотрясающих основы внутреннего мира оскорбленного.
Впрочем, до рукоприкладства и битья посуды дело не доходило.
Однажды на корпоративной вечеринке Он хватил лишнего и развязно заявил шефу: «Вы не умеете завязывать галстуки, старина! На вас галстук висит, как удавка. Да и этот костюм… костюм надо уметь носить! Это целое искусство. Наняли бы какого-нибудь стилиста, что ли?» Он плохо помнил, что еще наплел шефу. Но на следующий день выяснил, что фирма более в его услугах не нуждается. «Ну и ладно! – думал Он, получая расчет. – Я бы и сам ушел. Работать под началом лоховатого самодура? Увольте-с!»
Вот, значит, и уволили.
Хотя дома Он гордо заявил, что ушел сам.
Естественно, Она устроила Ему скандал. Благо повод имелся роскошный.
– Куда ты теперь пойдешь?! – кричала Она, комкая в руках посудное полотенце. – Кому ты нужен?! Там у тебя была перспектива, мог стать начальником отдела, а теперь что? Все с нуля?! Что? Лох и самодур? Он – лох? Да ты сам лох последний! Фирма расширяется, от заказов отбоя нет, вот тебе и «лох»! Ты всегда был неудачником! Мямлей и неудачником!
Он не выдержал, взорвался в ответ. Впервые назвал жену шлюхой, хотя вроде бы никаких оснований к тому не было. Просто слово на язык подвернулось.
Весной подали на развод.
Разошлись они на удивление мирно, даже при разделе имущества особых ссор не возникло. На какой-то миг обоим подумалось: а может?.. Нет. Не может и не хочет.
Мосты сожжены.
Новая квартира, полученная в итоге сложного размена, Его раздражала. Тесная, пыльная, с низкими угрюмыми потолками. Паутина трещин по старой штукатурке. Рассохшаяся столярка дышит на ладан, ржавые переплетения труб в сортире – словно кишки чугунного монстра вывалились наружу.
Он еще не знал, что проживет в этой квартире всю оставшуюся жизнь.
Он верил в лучшее.
Получалось скверно. Жизнь методично, год за годом, макала Его мордой в грязную лужу, натекавшую из чугунных кишок. Со временем Он перестал верить. А потом – и хотеть чего-либо. Нашел новую работу: теперь ежедневно приходилось ездить на другой конец города, вминаясь в человеческое месиво, заполнившее дребезжащее нутро троллейбуса. Отсиживать положенное у антикварного компьютера, беззвучно матерясь: памяти не хватало, места на винчестере – тоже, «PhotoShop» то и дело зависал.
В сравнении с нынешним начальством бывший шеф казался изящным и остроумным, человеком редкой души.
Он начал зазывать к себе приятелей и устраивать в постылой квартире холостяцкие попойки. Выпив, на какое-то время становился веселым, шутил, рассказывал байки, азартно резался в карты и думал – еще не все потеряно! Еще выкарабкаемся, встанем на ноги, снова женимся…
Во второй раз Он так и не женился. Приятели заходили все реже, гулянки вместо веселья рождали мутный угар, байки иссякли, а новые не придумывались. Начало пошаливать сердце, за ним почки. Вроде бы в Перми у Него объявилась внебрачная дочь, итог левой командировки, но Он так и не удосужился съездить – проверить, проведать.
Жизнь проплывала мимо – троллейбус, где Ему не нашлось места.
Она после развода перебивалась случайными заработками. Научилась жестко и зло «отгавкиваться» по любому поводу, из-за чего долго нигде не могла удержаться. В конце концов, продав квартиру, уехала в Крым, к двоюродной сестре. Там скоропалительно вышла замуж, через полтора года развелась. Следующий брак устоял дольше: со стареющим бухгалтером Чижовым удалось прожить десять лет. Без особой любви, но и без скандалов. Затем бухгалтера окрутила молодая смазливая вертихвостка. Снова развод. Через полгода бухгалтер женился на разлучнице. Девица явно рассчитывала поскорее вогнать дряхлого супруга в гроб и получить наследство, но просчиталась.
Бухгалтер намеревался пережить всех своих жен.
Вернувшись в родной город, Ей удалось устроиться на скудно оплачиваемую должность корректора в местной газете. К вечеру глаза слезились от вычитки гранок, а губы сводило от кривых ухмылок при чтении «перлов». Пришлось купить очки в дешевой оправе из пластика – зрение стремительно «садилось». В волосах пробилась седина, в голосе – хрипотца вкупе с визгливыми нотками. Она прекрасно понимала: это конец. Стервозная и несчастная, «старая мымра» ничего не могла и не хотела менять.
Ребенка она так и не родила, несмотря на три замужества.
Не сложилось.

* * *

Он шел медлительно и осторожно, опираясь на палочку.
В последнее время, которого оставалось совсем чуть-чуть, ходить стало трудно, но полезно. Так говорил профессор Коногон Ираклий Валерьевич, а докторов надо слушаться. Если, конечно, хочешь докоптить свой кусочек неба. День выдался никакой, один из многих никаких дней. Ноябрь простуженно сопел над городом, размышляя: чихнуть в платок или сойдет и так? Под ложечкой сидел старый приятель – голем. Ковырял сердце плоским ногтем, отслаивая пласты вязкой, привычной боли. Скоро голему на свободу.
Очень скоро.
Надо больше гулять пешком, чтобы отдалить неизбежность.
А зачем?
Черноглазовскую опять перекопали, ремонтируя дорогу, поэтому Он свернул на Кацарку, мимо химчистки. За два квартала до парка, возле булочной, остановился. Огромный пласт, хрустя, обвалился с сердца, но голем сейчас был ни при чем. При чем были время и место, случай и судьба.
– Здравствуй…
– Здравствуй.
Она усмехнулась, сидя на лавочке у подъезда. Самое время желать друг другу здоровья. И приступать к обсуждению пережитых инфарктов-инсультов, делиться результатами анализов, гордо демонстрируя фарфор зубных протезов. Вместо этого Она встала, тайно радуясь, что утром не поленилась сделать макияж. Смешно, конечно. В их-то годы…
У ног хозяйки вертелся маленький пекинес. Такие собачки скрашивают одиноким старухам вечера. И гулять опять же полезно, с собачкой. – Как ты?
– Ничего. А ты как?
– Никак. Давно не виделись…
– Давно.
И, словно растолкав руками удушье ноября:
– Пойдем в парк?
Они шли молча. Говорить было не о чем, да и незачем. Жизнь тащилась позади, фыркая на пекинеса; жизнь готовилась отстать, рванув в погоню за собственной бессмысленностью.
– Замужем?
– Была. А ты? Внуки небось?
– Какие там внуки… Дочка, говорят, есть в Перми. Внебрачная. Врут, должно быть.
– Съезди, посмотри. Познакомься.
– Боюсь. Нужен я ей, чужой… глянуть и плюнуть…
На центральной аллее гулял ветер. Собирал букет из жалких остатков Золотого Века осени. Парни хлестали пиво на ограде иссохшего фонтана. Крутился «Сюрприз», брызжа визгом рискованных клиентов. Львы гонялись за оленями на карусели, игнорируя редкие звездолеты. Массовик предлагал любителям набрасывать кольца на похабного вида штырь. Победителю гарантировалась годовая подписка на журнал «Реальность фантастики».
Они разглядывали суету с нескрываемой завистью.
И, не сговариваясь, свернули вбок. Здесь облетали каштаны и в кустах шуршали призраки. Пекинес вступил в борьбу с невидимками, звонко тявкая. Асфальт пестрел новенькими, аспидно-черными заплатами. Стуча палочкой, Он мучительно думал: о чем заговорить? Судя по складке между Ее бровями, Она думала о том же. И оба вздохнули с облегчением, когда напряженное молчание сменилось внезапной радостью при виде знакомого аттракциона. Яркого, аляповатого, наивного, как фантик от карамельки, чей вкус уже и не вспомнишь. Диабет, зараза, не позволяет есть сладкое.
– Заходити, заходити!
«Япошка», наследник того нахального зазывалы, кланялся гостям, пыхтя и моргая хитрющими глазками Братца Кролика.
– Осенно страсная узаса! Осенно! О! Страсней харакири!
– Три гривни? – вдруг улыбнулся Он, вспомнив. – Один прюс один – порусяецца три?
«Япошка» дико обрадовался:
– Порусяецца! Порусяецца! Заходити даром!
– Зачем даром? Я заплачу…
– Узас-узас! Тада один прюс один – три пиддесят!
– Хорошо… сейчас я найду мелочь…
– А с собакой можно? Или тут его привязать?
– Мозно-мозно! Вот вам два гривня сдачи!
Еле отвязавшись от сумасшедшего билетера, они шагнули в пасть. Там, в уютной полутьме, их ждал прекрасный, смешной, чудесный черт с отличными рогами. Там летал добрый ангел-хранитель, шелестя могучими крыльями. Там на табличке скалился великолепный череп, пробитый замечательной молнией. Двое пугались до икоты, хохотали до слез, Он отмахивался от черта тросточкой, Она удерживала пекинеса, желающего цапнуть ангела за пятку, аттракцион гудел церковным органом, на котором безумец-музыкант свингует хорал Баха в ожидании хрипатого трубача с трубой из чистого золота…
Оба загрустили, когда аттракцион закончился.
– Пойдем в кафе?
– Пойдем!
– Молодые люди, купите букетик!
Сгорбленная старушка протягивала им цветы. Фейерверк гвоздик, сиреневых, белых и бордовых, завернутых в целлофан. Старушка улыбалась, глядя на двух молодых людей, вышедших из «Иллюзиона „Кромешный ужас“. Выбравшихся в парк, где их ждал ноябрь, один из многих прекрасных ноябрей, уходящих вдаль, в бесконечную аллею жизни.
Он хотел опереться на тросточку и понял, что забыл трость в лабиринте.
Она запрыгала по асфальту, расчерченному детскими «классиками». Рядом скакал маленький пекинес, оглушительно лая. Наверное, сбежал из дому, потерялся, бедняжка.
Возьмем его с собой, пусть у нас живет…
Двое еще долго гуляли по парку. Вместе с парнями у фонтана пили ледяное пиво, рискуя простудиться, и пели студенческие песни. Катались на «Сюрпризе», а потом ходили по-матросски, вразвалочку, потому что земля танцевала под ногами. Съели клюквенный мусс и выпили кофе со сливками. Поймали монету в миске со сметаной, набросили на штырь дюжину колец и выиграли слона из плюша, с хоботом и ушами. И наконец пошли домой, пугая слоном счастливого пекинеса.
Потому что самый страшный ужас, который страшней харакири, закончился.
Потому что один плюс один никак не два, а целых три, или даже три пятьдесят и две мятых бумажки сдачи.
А если вы не умеете считать, то возьмите калькулятор.

Панская орхидея

1

– Жалко, Ганна Петровна?
– Ой, жалко, Владислав Викторович!
Графский флигель ломали второй день. Никто не предполагал такого. Думали, ударят раз, два ударят – и прощай, панское наследство.
Не вышло.
Сначала забарахлил бульдозер, потом никак не могли найти бригадира, срочно укатившего по одному ему известной надобности. А когда наконец стальная «баба» врезалась в старую кладку, выяснилось, что одного удара мало. И даже двух мало, и трех. Крепки панские стены! Стоял флигель-золотопогонник прощальной памятью, словно наглядеться на мир хотел. Только не на что смотреть, ничего не осталось! Ни дома, ни парка, ни склепов мраморных, ни вековых дубов. Сгинуло – навсегда, и теперь жадное Время добирало последние крохи.
С утра начали по новой, на этот раз при куда большем стечении любопытных. Весть о том, что графский флигель не поддается, разнеслась по селу. Посевная еще не началась, по-этому народ собрался быстро. Набежало и детворы, благо на дворе каникулы. А где школьники, там учителя.
– Та я ж писала, Владислав Викторович! И в область, и в самый Киев. И в Москву писать думала. То ж памятник, ему два века целых!
– Было  два века, Ганна Петровна. Увы!
Оба преподавали в школе, обоим – немногим за двадцать. На этом сходство заканчивалось. Физика Владислава Викторовича, прибывшего в Терновцы по распределению, никто даже в шутку не называл Славой. Парень был высок, сух в кости, носил очки и никогда не выходил на улицу без галстука. В свои двадцать четыре он уже стал завучем.
Ганну Петровну именовали с отчеством только детишки, и то не каждый. Она была «теткой Ганной», но чаще «биологичку» называли по имени. Плотная, розовощекая, кость от кости крепкого казацкого рода, Ганна Петровна носила почти в любую погоду белый платок, резиновые сапоги и плюшевую юбку.
Владислав окончил физический факультет университета. Ганна училась заочно в областном пединституте.
Тем не менее они сдружились. Настолько, что директор, мужчина с опытом, из тех, кто видел в жизни все, даже паленого волка, всерьез рассчитывал прикрепить молодого специалиста к школе до самой пенсии. Потому и завучем сделал.
Теперь оба, физик и учительница биологии, смотрели, как гибнет графский флигель.
– У нас в городе не лучше. – Владислав Викторович поморщился, наблюдая за стальной чушкой, раз за разом бьющей в непокорную кирпичную кладку. – Недавно дом в са-мом центре разобрали. Позднее барокко, восемнадцатый век. Старше Екатерины! Деятели!..
Над полем послышался дружный вопль. Стены наконец-то начали сдаваться.
– А какой маенток был! – вздохнула девушка. – Парк здешний выше Софиевки славился. Венера стояла знаменитая, ее еще Венерой Миргородской называли. А библиотека, что в панском доме? Книжками потом три года печи топили!
– Холопы сожгли родовое поместье, – тихо, ни к кому не обращаясь, проговорил физик.
Пыль понемногу улеглась. Рабочие в замасленных спецовках копались в груде битого кирпича.
– Молодежи – здравия желаю! – послышалось сзади.
Бравый участковый Остап Остапович, грузно ступая и придерживая портупею, пристроился рядом с учителем.
– Вам тоже, – неохотно кивнул физик. – Пришли пресекать?
– Если потребуется, и пресекать! – Участковый наставительно поднял вверх толстый палец. – А в целом – вести профилактическую работу. Вы бы за детворой смотрели, не ровен час…
– А помните, Остап Остапович, какой тут дом был? – внезапно спросила Ганна.
– Чего ж не помнить? – охотно согласился тот. – Его ж только в начале шестидесятых разобрали, так что застал. Красивый дом! Колонны, стекла цветные, крыльцо мраморное. У крыльца старого графа и расстреляли.
У физика еле заметно дернулось плечо. Участковый, однако, понял.
– Так времена же, Владислав Викторович! Злой народ был, панов наших ненавидел – страх. Их чаклунами считали. Помните «Вия» гоголевского? Говорят, будто все это именно в нашем селе и случилось. Байки, конечно…
– А во флигеле панском человека живьем замуровали! – резко бросила учительница. – И не байки это, а чистая правда. Я в книжке читала! А немец-управляющий на баштане вместо арбузов человечьи головы выращивал!
– Замуровали? В этом самом флигеле? Головы на баштане? – Физик настолько удивился, что даже снял очки, протер, после чего вновь водрузил на нос.
– В этом! – упрямо повторила Ганна. – В книжке было. Дивчину замуровали, кирпичом двери-окна заложили, только окошко оставили, чтобы еду подавать. Она там полвека горевала, бидолашная…
Между тем народ, убедившись в победе стали над камнем, начал понемногу расходиться. Лишь детишки, пользуясь моментом, не только остались, но и подобрались поближе, к самым руинам.
– От шалапуты! – нахмурился участковый. – Руки-ноги сломают, кого винить станут? А ты, Ганна, хлопцу голову ерундой не забивай. Говорю, байки это! Дивчина в камне, клад панский…
– Тут еще и клад был? – хмыкнул недоверчивый физик.
Словно в ответ над пыльными руинами, над широким полем пронеслось дружное: «Клад! Клад панский! Кла-а-а-ад!!!»
– Ага! – удовлетворенно заметил Остап Остапович, шагая вперед. – Вот и пресечем!

2

Сундучок распадался под руками. Вместо дерева и железа – труха и ржавчина.
Недовольно ворчащих рабочих попросили отойти. В качестве компромисса участковый оставил бригадира вместе с молодым небритым хлопцем, первым увидевшим, что скрывала заложенная кирпичами ниша.
Учителя тоже остались – в качестве представителей общественности.
Остап Остапович поудобнее устроился на принесенном ящике, достал из командирской сумки листок бумаги, привычно черкнул слово «Протокол». На большее его не хватило – служители порядка тоже люди.
– Ну, смотрим, что ли, граждане?
Небритый хлопец схватился за крышку. Бригадир сел на корточки, подался вперед, вытянув шею. Ганна хотела последовать его примеру, но поглядела на Владислава Викторовича и не решилась. Физик достал из пачки сигарету, не спеша размял и прикурил, даже не пытаясь подойти ближе.
– Вот! Вот!!! Эх!..
Руки, рывшиеся в недрах сундучка, отдернулись. Над развалинами пронесся тяжкий вздох.
– Мы-то думали, золото! А это вроде как бумаги…
– Покажите! – резко бросил физик, отшвырнув сигарету.

– Нет… Не понять. – Владислав Викторович встал, отряхнул пыль с пальцев. – Могу лишь предположить, что это были письма. Отдельные листы, следы чернил…
– Фиксируем, – бодро откликнулся участковый, водя карандашом по бумаге. – Значит, при визуальном осмотре в вышеизложенном сундуке найдены письма неустановленного содержания неустановленному адресату от неустановленного… Фу ты, плохо выходит!
– А тут еще! – Ганна, осторожно разбиравшая истлевшие листки, подняла руку. – Кажется… Флакон!
Стоявший поблизости бригадир дернулся, готовясь подбежать ближе, но, увидев, что девушка не ошиблась, разочарованно отвернулся.
– Фиксируем, – охотно отозвался Остап Остапович. – А также пустой сосуд, в скобках – флакон…
– Флакон не пустой, – перебил физик.

Ганна Петровна приглашала коллегу в гости не реже раза в неделю. Владислав Викторович не отказывался, и они подолгу пили чай, беседуя о новых методиках в педагогике. Мать Ганны, слышавшая обрывки разговоров, разочарованно вздыхала.
На сей раз до чая так и не дошло. Устроились в оранжерее, среди пахнущих цветов и огромных резных листьев. Что именно тут росло, Владислав Викторович даже не пытался предположить. Ганна охотно бы рассказала, но ее не спрашивали.
На маленьком деревянном столике лежал флакон. Пока закрытый.
– А вы не разобрали, чей там почерк? В письмах этих? – интересовалась Ганна Петровна, вытирая руки вышитым полотенцем.
– В смысле не девичий ли? – догадался физик. – Послания от замурованной графини? Нет, не понять. Но если учесть, что флакон – от женских духов…
«Пустой сосуд, в скобках – флакон» им отдали. Он оказался не хрустальным – из обыкновенного стекла, да и крышечка не походила на золотую. Зато внутри…
– Думаете, все-таки семена? – Владислав Викторович недоверчиво поглядел на находку, качнул головой. – Похоже, но… Что толку? Им же лет двести!
– То ж и оно! – Ганна взяла флакон, поднесла к свету. – То ж такая находка! Как в Бельгии, в Антверпене-городе. Не слыхали, Владислав Викторович? Там целый ящик нашли – семян старых. Полтора века замурованные лежали. И все-таки выросли!
– Что-то слышал, – кивнул начитанный физик. – И вроде бы в египетской гробнице тоже обнаружили, и тоже проросло. Вообще-то говоря, уникальный опыт, правда?
– И правда! Посажу, поливать буду, ухаживать!.. – радостно воскликнула биологичка. Настолько радостно, что Владиславу Викторовичу стало несколько неудобно. Ганна это заметила и смутилась.
Чай все-таки выпили.

3

– Ты бы зашел к Ганне Петровне, – внезапно предложил директор. – Чего-то, я тебе скажу, с ней не так.
Владислав Викторович недоуменно моргнул.
– Почему – не так? Мы с ней всего час назад виделись. На большой перемене.
– А все-таки зайди! – Директор, видевший паленого волка, нахмурился. – На чай напросись, что ли. Вы ж друзья!
Он был единственным, кто говорил физику «ты». Не просто говорил, но требовал, чтобы молодой завуч, в свою очередь, «тыкал» ему. Владислав Викторович, подумав, не стал возражать. В каждой касте свои обычаи.
– Зайди! – упрямо повторил директор школы. – Не шучу я.
Владислав Викторович вспомнил, что они с Ганной не пили чай больше месяца. Это была первая странность. Имелась и вторая: Ганна Петровна, прежде никогда ничем не болевшая, три раза брала бюллетень. Физик задумался и самокритично обвинил себя в черствости.
В гости он напросился неожиданно легко.
О методиках преподавания на этот раз не говорили. И ни о чем другом тоже – чай пился молча. Ганна казалась серьезной и очень спокойной.
Девушка действительно изменилась. В шумном школьном коридоре и в тесной учительской такое заметить сложно, но сейчас Владислав Викторович был вынужден признать, что директор прав. Ганна, всегда розовощекая и веселая, казалась бледной и странно повзрослевшей. Изменилось еще что-то, но наблюдательный физик при всем старании не смог понять, что именно.
Тактичный Владислав Викторович не настаивал на беседе, время от времени комментируя местную погоду. Конец мая выдался неожиданно дождливым, и обстоятельный завуч честно проанализировал данный феномен. Когда физик помянул антициклон над морем Лаптевых, девушка неожиданно резко подняла голову:
– Это орхидея!
Физик был готов растеряться и ответить банальным «Простите?», но – профессия обязывает. Владислав Викторович аккуратно поставил чашку на скатерть, усмехнулся:
– Хотите сказать… Неужели семена проросли?
– Орхидея! – строго повторила Ганна Петровна, вставая. – Пойдемте…
Орхидея оказалась обычным зеленым ростком, прилепившимся к куску старого дерева. С точки зрения Владислава Викторовича, конечно.
– Думала, не выживет. – Ганна Петровна осторожно подняла стеклянный колпак, укрывавший то, что выросло из старых семян. – Это же эпифит, а я вначале использовала обычный гумус. К счастью, вовремя сообразила, приготовила аэрируемый субстрат. Четыре компонента: сосновая кора, болотный мох сфагнум, древесный уголь и пенопласт. И коряжка, само собой. Хотела использовать блок, но коряжка надежней.
Физик снял очки и поглядел на коллегу с немалым уважением.
– К сожалению, остальные семена погибли. – Губы девушки резко сжались. – Если бы я знала с самого начала… Представляете, Владислав Викторович, ее – ту, что жила во флигеле, замуровали, и она скрыла в тайнике самое ценное. Письма и семена. Почему?
– Едва ли она сама, – уточнил дотошный учитель. – Сундучок нашли в нише, заложенной кирпичом. Его явно спрятал кто-то другой. Но вопрос «почему» вполне справедлив. Впрочем, насчет «замуровали» все-таки сомневаюсь.
– Орхидея, – вздохнула Ганна, не отводя взгляда от ростка. – Скоро я смогу сказать, какого она вида, из какой страны… Вы знаете, Владислав Викторович, это просто чудо! Орхидеи – самые удивительные цветы в мире. Вы, наверное, в курсе: их несколько тысяч видов…
Про орхидеи говорили больше двух часов.
В вечерних сумерках, докуривая последнюю сигарету возле калитки, физик понял, что еще не так с его коллегой. Речь! Прежде Ганна Петровна говорила точно так же, как и ее земляки, веками щедро смешивавшие родное наречие с хорошо знакомым русским. Теперь же студентка педагогического не только правильно строила фразы, но даже справлялась с непреодолимым для коренного украинца русским «г».
Подумав, он объяснил данный феномен усиленным чтением литературы об орхидеях. Вероятно, и бледность имела сходную причину. Молодая учительница увлеклась серьезным делом.
Гипотеза казалась вполне корректной, и Владислав Викторович успокоился.

4

На выпускной бал прикатили шефы – военные летчики. Как обычно, навезли подарков, поздравили растерянных десятиклассников и, конечно, не забыли оркестр.
Танцы!
Владислав Викторович стоял в сторонке. Он и в клуб на дискотеку не ходил, немало огорчая местных дивчин. А вот Ганна Петровна танцевать любила – и старое, чему мать научила, и новомодное, где положено руками махать. С сердцем плясала казачка!
Танцует школа, выпускники каблуки сбивают, учителя не отстают, даже директор, волка паленого видевший, гопака отбивает.
Но тут заиграли вальс. И не простой – белый танец. Засмущался народ, по углам разошелся. В городе такое привычно, у нас же…
– Вы разрешите?
Ганна Петровна улыбнулась коллеге. Владислав Викторович несколько растерялся, но привычным движением взял девушку за руку. Не перепутать бы! Первая позиция, третья…
Играет оркестр, кружат в вальсе физик и биологичка. Раскрыли рты выпускники, крякнул директор, за ус себя дернув:
– Лихо выводят! Как выправлю пенсию, быть Владиславу Викторовичу на моем месте!
Стихла музыка. Склонила голову Ганна Петровна:
– Спасибо…
Редкий случай: Владислав Викторович не сразу нашелся, что сказать.
– Вы… Ганна Петровна, где вы так научились вальс танцевать?
Девушка удивленно огляделась вокруг, словно впервые все увидев.
– Вальс? Да, конечно, вальс…

5

В следующий раз чай пили уже в сентябре. За окном лил дождь, загорелый на южных пляжах Владислав Викторович угощал коллегу привезенными из города «Ассорти», но главный подарок приберег напоследок.
– Как там наша орхидея? – ненароком осведомился он.
Ганна Петровна медленно кивнула, но ответила не сразу:
– Пойдемте!
Перед тем как отправиться в оранжерею, физик захватил принесенную с собой картонную папку с белыми тесемками.
– Что-то странное, Владислав Викторович. Перечитала я книги, в район ездила, в Москву писала…
Учитель огляделся, глубоко вздохнул. Резные листья, дурманящий запах неведомых цветов, изогнутые корни, рвущиеся из серой земли…
– Никто не знает! Неизвестный вид, есть только одно старое описание, еще позапрошлого века. Очень неточное, разве что форма листьев совпадает. Но не это главное. Смотрите!
Физик поглядел на то, что зеленело под стеклом. Растение и растение. Листья, конечно, красивые, острые.
– Она собирается цвести! Бутон видите?
Действительно, бутон. И немаленький.
– Орхидея готовится к цветению несколько лет. Лет! А тут – сразу!..
Посмотрел Владислав Викторович на коллегу. Она ли это, сельская дивчина с вечным румянцем? Лицо, речь… Даже пальцы другими стали – как листья у орхидеи.
– По цветам я не специалист, уважаемая Ганна Петровна, а вот насчет замурованной графини ясность внести могу. Был я в Киеве, в архив зашел. И представляете…
Развязал он тесемки, раскрыл папку, выложил бумаги на деревянный столик.
– …Как видите, ничего романтичного. Дальняя родственница хозяина, с детства тяжело болела. Очень серьезные психические отклонения. В лечебницу сдавать не хотели – и поселили во флигеле. Действительно заперли, но что не замуровывали – точно. Вот и вся тайна.
Девушка взглянула на бумаги, задумалась.
– Это не тайна, Владислав Викторович. Всего лишь документ из архива. На самом деле было иначе.
– Романтическая интрига? – усмехнулся физик. – Она полюбила принца…
– Она полюбила того, кого любить было нельзя! – резко бросила Ганна. – Понимаете? Нельзя!
Владислав Викторович развел руками. К чему спорить с коллегой?
– Рискну лишь предположить, что от тоски бедняжка и в самом деле разводила орхидеи. А письма ей могли писать родственники – чтобы меньше скучала.
Ганна Петровна покачала головой, не сводя глаз с таинственного цветка.
– Нет, нет… Все иначе. Случилось что-то страшное, темное! А орхидеи… Она понимала, что живой ее не выпустят, письма не передадут, бежать не помогут…
Физик еле сдержал улыбку и тоже поглядел на зеленый росток. Оказывается, и биологи чувствовать умеют!
– Все может быть. А хотите знать, как звали нашу затворницу?
Он достал еще одну бумагу, но не из папки – из внутреннего кармана. Главный, так сказать, сюрприз.
– Анна, – тихо проговорила учительница. – Ее звали Анна.
Рука с бумагой дрогнула.

«…Зигмунд Карлович скоро показал себя верным слугой и рачительным хозяином. Сам ни копейки не крал и других к покраже не допускал… Но особенно Зигмунд Карлович преуспел в обустройстве парка. Выписаны им были цветы из Англии, а туда они попали из Индии; те цветы очень нежные, солнца боятся и тени боятся, холода боятся и жары не переносят. Зигмунд Карлович сосновую кору в котле вываривал, на болото за торфом людей посылал и корни папоротника специальным ножом резал, приносил какие-то щепочки и все это сушил и накладывал в корзины, а корзины ставил на клумбу и накрывал стеклянным колпаком… Дядя Николай Игнатьич не верил, что у немца что-то путное выйдет, но, поскольку потворствовал Зигмунду Карловичу, то и не прекословил… Иное дело Анна Петровна – та через скуку деревенскую помогала немцу цветы теплой водой поливать и опрыскивать и скоро так к этому делу приспособилась – не хуже немца садовничала… Он, бывало, звал ее в шут-ку – панна Орхидея… 
Зигмунд Карлович, на спокойном месте сидючи, скоро раздобрел, заматерел. Хотел пан жену ему подыскать – а тот уперся, и ни в какую. Добро бы девок портил – а то нет. Не было за ним такого дела… 
Деревенские его боялись. Народ у нас темный да дикий – услышат «немец», сразу давай креститься… 
А когда из Лондона господа понаехали – тут, помню, много было охов да ахов. Зигмунд-то Карлович новый какой-то цветок вывел, «орхидею». Англичане все по клумбе ползали, листья измеряли, цветы в книжечки перерисовывали. А потом, помню, дядя гостей созвал со всей округи и поведал, что, мол, новый цветок в честь Анны Петровны назвали… 
Бедняжка Анна Петровна, как вспомню, душа щемит. Увезли меня тогда в Киев, а потом и в Петербург, но матушка всякий раз, когда из имения письма получала, плакала и свечки ставила за спасение души рабы Божьей Анны…» 

Владислав Викторович осторожно сложил листок бумаги. Пожелтевший, в завитушках сизых от времени чернил.
– Что это? – тихо спросила Ганна Петровна.
Владислав Викторович вздохнул.
– В библиотеке нашей, в запасниках… Пылищи! Уговорил Оксану Васильевну, пустила она меня к тем трем с половиной книгам, что от панской библиотеки остались…
Ганна Петровна подняла глаза:
– Что-то осталось все-таки…
– Да. – Владислав Викторович вздохнул снова. – И там между страниц… остатки семейного архива. Пара листочков, и надо же, как повезло, – о вашей орхидее…
– Повезло, – эхом откликнулась Ганна Петровна.
Владислав Викторович сложил листок в папку вместе с другими. Завязал белые тесемки – аккуратно, на «бантик».
– Ганна Петровна… Вы-то откуда знаете, что затворницу Анной звали?

6

– Беда, Владислав Викторович, – угрюмо сказал директор.
Ганна Петровна вот уже три дня не выходила на работу. Болела.
– Мать у меня только что была… Ее мать, Ганны. Говорит, неладно дело… Сидит, говорит, Ганнуся в оранжерее сиднем… И не говорит ни с кем. Не ест, не пьет… В кровать не ложится… Спрашивала, что делать?
Владислав Викторович ждал несчастья. Хоть себе не признавался, но в душе – ждал. С того самого последнего чаепития.
– Что делать, Владислав Викторович? – Директор смотрел требовательно и как будто обвиняюще. Чуял директор, видевший паленого волка, что случилось между молодыми коллегами неладное – тогда еще. В сентябре.
– Последний урок. – Физик посмотрел на часы. – А там… Не звали меня, правда, но готов идти непрошеным.

В доме биологички пахло валерьяновыми каплями. Непривычный в этих стенах, панский запах. Мать Ганны встретила Владислава Викторовича настороженно: подозревала, вслед за директором, что лихая перемена с дочерью случилась не без участия молодого коллеги.
– Ганнуся! – крикнула с фальшивой веселостью. – Гости к тебе!
Физик содрогнулся, переступив порог оранжереи. Тут царил густой аромат – сладкий, томный, от него мутилось в голове. Владислав Викторович споткнулся о собравшийся в складки половик у двери…
Ганна Петровна сидела перед расцветшей орхидеей. Светло-фиолетовый цветок тянулся к ее лицу раздвоенным язычком. Ганна Петровна смотрела на коллегу с удивлением и страхом. Лицо ее казалось бледным, как лепестки орхидеи, страдальческим и незнакомым.
– Ганна Петровна, – пробормотал Владислав Викторович. – Ганна… Прошу прощения, что без приглашения… Но все так о вас тревожатся… Анна… Петровна…
И, не понимая до конца, что делает, опустился на одно колено, взял белую тонкую ладонь в свои, загорелые и крепкие, приложился губами к синей жилке на тыльной стороне ладони.
Девушка не пыталась остановить его. Не вырвала руку, не выказала ни малейшей неловкости. Наоборот: странный поступок физика вдруг пробудил в ней доверие. Во всяком случае, теперь она смотрела без страха – на смену ему пришла слабая надежда.
Запекшиеся губы шевельнулись:
– Кто… вы?

– Какой отпуск? – бушевал директор. – Начало учебного года – и отпуск?! Не ждал от Ганны такого… Кто мне сейчас биологичку найдет? Кто программу выполнять будет? А?
– Не может она работать, – в пятый раз говорил Владислав Викторович, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – И на сессию не поедет – академотпуск возьмет…
Директор неожиданно угомонился. Сел за стол, переложил туда-сюда пару отпечатанных на машинке бумаг.
– Ты мне смотри, – сказал, поглядывая на завуча исподлобья. – Не дай бог окажется, что ты в этом деле… В больницу она ездила? В район?
Владислав Викторович, оскорбленный глупым подозрением, не смог сдержать горькой улыбки.
– Что ты лыбишься?! – снова вскипел директор.
– Если бы все было так просто, – искренне признался Владислав Викторович. – Если бы.

7

– Здесь была клумба, – сказала Анна Петровна.
Они стояли посреди поросшего крапивой пустыря. Неподалеку темнели развалины флигеля – хотели там гаражи ставить, но слишком сложно оказалось и дорого, старый фундамент засел в земле, как корень гнилого зуба. Пораскинули смету, копнули два-три раза экскаватором – и оставили до лучших времен.
– Там – каштановая аллея… А здесь дубы. В низинке – пруд. Вербы… Лебеди… Лилии…
На дне ямы и сейчас темнела вода. Владислав Викторович наклонился, пытаясь увидеть свое отражение. На секунду поверилось – там, в нечистом зеркале, могут на секунду проявиться и вербы, и лилии. Отражение того, чего больше нет…
– Анна Петровна. – Он крепче сжал ее руку. – Вам не холодно?
– Благодарю вас. – Тихая улыбка. – Вы… спасибо.
– Я должен признаться. – Он волновался. – Я… обманул вас тогда, когда принес листок якобы из библиотеки… Он из моего семейного архива. Бабка, скитаясь по поселениям, сундучок все-таки сберегла…
Она смотрела непонимающе.
– Пан, которого расстреляли на крыльце этого дома… приходился мне двоюродным дедом. По линии Матюшкевичей, ольшанских театралов… вы, наверное, слышали?..
Она вдруг поднялась на носки. Положила ладони ему на плечи:
– Владислав Викторович! Я знала… я догадалась с самого начала, как только вы вошли… Вы единственный человек, кто мне в этом мире не чужой!

Учитель физики влюбился.
Даже не так: учитель физики заболел.
И днем и ночью его преследовал запах орхидей. Он отвлекался на уроках и забывал, зачем вызвал к доске ученика. Он метался под тонким «солдатским» одеялом, и во всех снах его было одно и то же. Он желал учительницу биологии.
Он являлся к ней каждый день, приносил кулек печенья, сладкую плитку «Пальма», конфеты-батончики, упаковочку чая. Мать накрывала на стол – и втихомолку жаловалась гостю, что Ганнуся, прежде такая работящая, теперь не желает помыть даже чашки. С тех пор как платье себе пошила (извела, между прочим, три метра синего шелка, дорогая материя), так и сидит сложа руки, все смотрит на свою орхидею…
Пили чай.
Потом коллеги уединялись в оранжерее, где топор можно было вешать в густом аромате орхидеи. Этот запах пьянил пуще прежнего, сводил с ума. Анна Петровна в новом шелковом платье усаживалась на складной стульчик, а Владислав Викторович опускался перед ней на одно колено – и целовал ей руку.
От кончиков пальцев. От розовых длинных ногтей. Выше и выше. Каждую складку, каждую линию, каждый едва различимый волосок… Влажную теплую ладонь. Запястье. Сгиб локтя…
Ему казалось, что земля под ним разверзлась и падению нет ни конца ни края. Ни одна женщина никогда на свете, включая и Анну до ее странного перерождения, не вызывала у него ни тени подобных чувств.
И осознание того, что она, может быть, умалишенная, не отвращало его. Наоборот – сильнее кружило голову.

8

– Анна Петровна… Смешно вспомнить… Бабка рассказывала мне об этом, как его… Зигмунде Карловиче странные вещи. Она была атеистка… убежденная. Но когда о нем говорила, крестилась…
Насмешливая улыбка. Чуть заметная складка между бровей.
– Зигмунд… Он был из породы тех людей, которые, однажды чем-то перенявшись, готовы жизнь положить за свое увлечение… Душу отдать.
– Душу? – механически повторил Владислав Викторович.
Происходящее казалось ему попеременно то игрой, то сумасшествием, то подарком судьбы. Верил ли он, что перед ним – панночка, жившая двести лет назад?
Анна Петровна засмеялась:
– Это фигура речи, вы понимаете… А боялись его потому, что… знаете ли, в народе странное такое представление… Как «немец», так сразу «черт». Дикари…
В темных глазах девушки появилось странное выражение.
– Быдло… Свиньи. Не понимаю, как вы живете среди них? Как учите их детей? Чему их можно научить?
– Анна Петровна… Как же…
Ее лицо было очень близко. Он чувствовал запах – сладкий аромат орхидеи.
– Корни, Владислав Викторович… Корни связаны с цветами, цветы с корнями… Вот так…
Она поднялась на носки. Он понял, что сопротивляться не может и не хочет. Панночка, нежная и жадная панночка обвила руками его шею, и учителю физики в одночасье померещились лебеди в пруду, свечи, оплывающие, плывущие по воде в чашечках лилий…
И дурманящий запах. И сладкое, как мед, вязкое счастье, из которого не хочется выбираться, в котором хочется уснуть навсегда.
Стояла ночь. Он шел по саду. Ветра не было, не дрожали листья, ветки кустов распростерлись над землей совершенно неподвижно. В безветрии плыл сладкий, дурманящий, невозможный запах, хотя он знал: у орхидей сейчас период покоя, они спят, накрытые стеклянными колпаками…
Это вовсе не сад! В садах не глядят из-за каждого куста покосившиеся кресты. Недавно кончились «проводы», кресты увешены рушниками; казалось, обитатели могил вышли под небо и светят белыми сорочками.
Он остановился возле неровного холма. Крест над могилой возвышался старый, но земля пахла остро, свежо. Вчера он почти добрался до цели…
Он скинул с плеча лопату, спрыгнул в неглубокую яму, скрипнули камушки под лезвием…
Кто он? Зачем он здесь? Чем это пахнет?!.

…Директор, мужчина с опытом, вызвал физика к себе и плотно дверь закрыл. В окошко глянул, не крутится ли кто поблизости.
– Что происходит, дорогой мой? Ганна запанела совсем, в школу носа не кажет… Обидели ее чем? И ты вот… с тела спал, отощал, как скелет. Ходишь как сновида, отчеты вовремя не подаешь… Что там у вас творится, а?
Владислав Викторович молчал, сложив губы в презрительную ниточку уголками книзу.
– Мать ее побивается, – продолжал директор, не глядя на него. – Говорит, не узнает Ганну. Мать родная не узнает!
Владислав Викторович смотрел мимо…
– Вы, – сказал директор после паузы, легким холодком в голосе подчеркивая это непривычное «вы», – в бумагах-то порядок наведите… Говорил я с Марией Васильевной. Она завучем пятнадцать лет работала и еще согласилась поработать… Биологию сам веду, так и за физику браться? Черт знает что такое!
Владислав Викторович кивнул, равнодушно глядя за окно.

Он шел по узкой аллее и нес что-то в узелке.
Содержимое узелка тихо постукивало в такт шагам. Он плотнее прижимал ношу к бедру.
Руки – в земле и глине. И запах, запах…
Вот и клумба. В небе ни звезд, ни луны, только белеет неясно светлое женское платье…

Однажды на уроке бумажный самолетик клюнул физика в лоб, выведя из задумчивости. Он огляделся: класс занимался посторонними делами, на доску не смотрел, но беда была не в том.
Он вдруг на секунду очнулся.
Последние месяцы слились в одну длинную ночь. Он засыпал все крепче, одурманенный запахом орхидей. Подобно тому как стальная «баба» разрушила старый флигель, любовь к панночке разрушала его – и снова восстанавливала, но уже в другом качестве.
Ему виделись сны из чужой жизни.
Вечером поклялся себе, что не пойдет сегодня в гости к Анне Петровне.
И все равно – не удержался и пошел.

9

– Анна Петровна… Простите мою бестактность…
Панночка смотрела печально и беззащитно.
– Я прошу прощения, но… Не могли бы вы все-таки сказать, что случилось… тогда… во флигеле? Из-за чего произошла… трагедия?..
Она подняла ко лбу тонкую, белую, почти прозрачную руку. Коснулась переносицы.
– Холопы оклеветали меня. Холопы… Зигмунд меня любил. Безответно, вы понимаете… платонически… Единственный светлый человек среди всей этой мрази. Провинция, дикие, жестокие нравы… Он любил цветы. Он называл меня своей Орхидеей… Они оклеветали его… и меня.
Зависла пауза.
За стеклами оранжереи носились снежинки. Стекла, обмазанные замазкой сверх меры, подрагивали в рамах. Дремала орхидея под стеклянным колпаком, над ней бессонно горела, возмещая недостаток зимнего солнца, настольная лампа. Физик ежился, но не от холода.
– Вы писали письма? Кому?
– Себе, – устало улыбнулась панночка. – Потомкам… Кому я могла писать? Я знала: живой меня не выпустят, письма не передадут, бежать не помогут…
Владислав Викторович нахмурился, вспоминая, как здесь, в этой оранжерее, совсем другая девушка произнесла те же самые слова…
Будто прочитав его мысли, панночка встала. Шагнула ближе. Положила руки на плечи. Ее взгляд парализовал. От ее запаха сбивалось дыхание.
– Корни, Владислав. Корни во тьме… Для того, чтобы цветок видел солнце. А корни там… где тлен…
Он понял, что не может сопротивляться.

«Существует около ста тысяч видов и сортов орхидей… Среди них есть наземные растения, лианы, эпифиты… Эпифитам не нужен грунт – только специальный субстрат, основными качествами которого являются достаточная влагоемкость, воздухопроницаемость и длительный период разложения… Из естественных компонентов для составления субстрата для орхидей используют мох-сфагнум, верховой торф, корни различных папоротников, кору хвойных деревьев и древесный уголь. Кора сосны – основной компонент универсального субстрата, ее предварительно необходимо проварить, а затем хорошо высушить и измельчить…» 

Он склонился над свежей ямой. Трухлявые доски поддавались тем не менее неохотно.
Это нужно не ему – это нужно корням. Корням, питающим небывалый цветок. Это нужно его Орхидее…
– Чур тебя! Чур тебя! Спаси и помилуй… Вурдалак!
Чужие тени, вырастающие из-за крестов.
– Спаси и помилуй…
– Хлопцы! То немец! Немчура проклятая, попался, ры-жий!
– Куда? Куда?! Хватай!
Хлещут ветки по щекам. Плывет над кладбищем приторный запах.

10

– Остап Остапович, – сказал физик, стараясь не встречаться глазами с участковым, – а бумаги… Помните, сундучок, который во флигеле тогда нашли… где он?
– А в каморе, – беспечно отозвался участковый. – Хотели в район отправить. Так хлам ведь, а не бумаги, ничего не разобрать, черт ногу сломит – с таким возиться…
Владислав Викторович невольно поднял руку ко лбу. Опомнившись, сделал вид, что поправляет прилипшую к коже прядь волос.
– Как же в каморе, Остап Остапович? Мыши поедят!
– На здоровьечко. – Участковый пожал плечами. – Владислав Викторович, на вас прямо лица нет! На что вам эти бумаги?
– Для краеведческого музея, Остап Остапович. В школу…
– Ну так и берите. Так и запишем: переданы для хранения в краеведческий музей под личную ответственность…
Физик не слушал. Колотилось сердце, бухало в висках, и в прокуренном пыльном участке возникал и разливался запах орхидей.

От слипшихся бумажных листов веяло тленом. Стол был уставлен банками и кастрюльками, и надо всем этим возвышался баллончик с фреоном – остатки импортного дезодоранта, привезенного еще летом из Киева. С баллончиком ничего не вышло – но Владислав Викторович, не сдаваясь, соорудил самодельный пульверизатор из двух алюминиевых трубок. Разводил белки яиц, растирал крахмал, готовил эмульсию из талька – детской присыпки, разбавлял молоком. Несколько листов от его экспериментов погибло окончательно, но потом Владислав Викторович наловчился все-таки покрывать бумагу защитной пленочкой, способной ненадолго остановить разрушение.
Листы высохли. Владислав Викторович убрал склянки со стола, раскатал тугой рулон ватмана, поставил сверху настольную лампу.
В клубе нашлись цветные фильтры – листы разноцветной пленки. Клятвенно пообещав завклубом, что вернет «цветомузыку» к ближайшей дискотеке, физик утащил добычу к себе домой и взялся просматривать листы в отфильтрованном свете.
Стали видны отдельные слова. Буквы наползали друг на друга, будто писавший был слеп или жил в темноте. «…Боже… будет… когда…»  Еще какие-то слова и обрывки слов. Владислав Викторович смотрел и смотрел до боли в глазах. Текст по-прежнему не поддавался прочтению, но Владислава Викторовича беспокоило не это.
Тот, кто писал истлевшие от времени письма, пользовался современной Владиславу Викторовичу грамматикой – без «ятей». И начертания букв выглядели знакомо. Иногда ему казалось, что…
Оставив работу и выключив лампу, он бросился в школу, в учительскую. Вытащил журнал шестого класса, развернул на первой странице – сентябрь, второе, тема урока…
У Владислава Викторовича потемнело в глазах. Он сел на шаткий скрипучий стул и просидел так, наверное, не меньше получаса. Из оцепенения его вывел возбужденный детский голос за приоткрытой дверью:
– Владислав Викторович! Скорее! Там у вас все сгорело!
Баба Мотря, хозяйка, ругалась на чем свет стоит. По ее словам выходило, что Владислав Викторович, уходя, навесил на настольную лампу «какой-то мотлох», вот оно и загорелось. По счастью, сгорело далеко не все. Сгорел старый письменный стол, стул и пиджак на спинке стула. «Цветомузыка» сгорела с особенно вонючим дымом; бумаги, разложенные на столе, сгорели подчистую вместе с остатками чернил, вместе со словами, которые удалось прочитать…

Баба Мотря ругалась и причитала.
А Владислав Викторович отлично помнил, что, уходя, выдернул шнур лампы из розетки.

11

«Корни должны быть во тьме, чтобы цветок видел солнце».
Стоял январь. Земля задубела. Учитель физики бил и бил заступом, непривычные к такому труду ладони скоро взялись красными мозолями.
Здесь ли располагалась клумба? Здесь! Ее показывала панночка в самый первый их вечер.
Выбившись из сил и одновременно немного успокоившись, он натаскал хвороста и разложил костер – по кругу, кольцом. Прибежали любопытные мальчишки с соседней улицы: физический опыт, да?
Не стал их гнать. Не хватило сил, да и прогонишь ли? Сидели у огня, грели руки, рассказывали, какая елка была в клубе да какие конфеты оказались в подарке – тянучки, ириски, один «Красный мак» и один «Мишка»…
Костер прогорел. Учитель физики раскидал угли, мальчишки помогали. Один спросил несмело:
– Владислав Викторович… Вы клад шукаете?

Было темно и очень холодно. Бульдозер тарахтел мотором и вонял солярой. Белые лучи фар уткнулись в бывшую клумбу – развороченные комья мерзлой земли.

– Фиксируем, – бормотал Остап Остапович без тени обычной бодрости. – При визуальном осмотре обнаружены человеческие черепа… три… четыре… а бис их знает, темно… Кистевые кости рук… Ох, матинко…
– Фашисты, – неуверенно предположил бульдозерист. – От немцев осталось, наверное… В прошлом году фугас вот так же выкопали…
– Нет, – тихо сказал Владислав Викторович, которого била крупная дрожь. – Этим останкам не десятки лет. Почти двести.
– Может, скифский курган? – живо предположил семиклассник, невесть как протолкавшийся в толпу взрослых и до сих пор не изгнанный домой.
Историю в школе преподавала суровая старушка Мария Васильевна. Владислав Викторович покосился на семиклассника – и вздохнул.

Стекла оранжереи подернулись узорами. Панночка в телогрейке поверх синего шелкового платья сидела перед маленькой кирпичной печкой. Жестяная труба тянулась за окно.
– Что делал Зигмунд на кладбище?
Панночка молчала. Отсветы огня странно ложились на ее лицо, тонкое и бледное, как цветок орхидеи.
– Где Ганна? – Владислав Викторович чувствовал, как садится голос. – Где она теперь?
– Вас волнует судьба этой холопки? – тихо спросила панночка. – Вас, потомственного аристократа?
Владислав Владимирович сжал кулаки. Дотянуться бы до тонкой шеи, хрупкой, как стебелек цветка…
Он знал, что не посмеет.
Панночка поднялась (телогрейка упала на пол). Сделав несколько шагов, остановилась перед учителем. Положила руки ему на плечи.
– Вы ничего не сможете сделать, Владислав.
У него кружилась голова, с каждой секундой все сильнее.
– Вы ничего не сможете сделать. Зигмунд многому научил меня. Холопы слабы и несвободны… Вы видели, как кирпичом закладывают двери… видели – изнутри?
Владислав Викторович сделал попытку освободиться – безуспешную. Густой сладкий запах забивал дыхание. Руки висели вдоль тела, как ватные.
– Зигмунд знал все. И все предвидел… Я любила его, Владислав, как никогда не полюбила бы вас. Зигмунд учил меня жизни – и учил меня смерти… Я принадлежала ему и принадлежу теперь. Они… они выследили нас… Это было ужасно, ужасно – когда света становится все меньше!.. Когда кирпич ложится за кирпичом. И вот наступает полная тьма… Но Зигмунд не умер. Он никогда не умирает. Это он привел вас на место бывшего родового поместья. Он сделал так, чтобы орхидея проросла. И вот я вырвалась вслед за ней! Да, на чужих костях… Все в мире растет на чужих костях… Всегда…
Она провела ладонью перед его лицом. Он понял, что сейчас потеряет сознание.
– Холопы повинуются, – тихо продолжала панночка, – когда говоришь с ними на языке приказа. И вы забудете все, что я вам сказала. И вернетесь в свою жалкую школу, и навсегда…
Сквозь муть, опутывавшую разум и тело, учитель физики увидел вдруг классный журнал на столе в учительской. «Сентябрь, второе. Тема урока – семейство крестоцветные… растение сурепка…»
Округлый, мягкий, очень разборчивый почерк. Точно такой же, как на погибших письмах из замурованного флигеля: «Боже… будет… когда…» 
И тогда он рванулся. Сбросил с плеч руки панночки. Секунда – и руки оказались у него на горле. Потемнело в глазах…
Зазвенело стекло, полоснуло болью по локтю, привело в сознание. Владислав Викторович оторвал чужие пальцы от горла, кинулся вперед, схватился за «псевдобульбу» – утолщенный стебель орхидеи…
– Не смей! Не смей! Быдло!
Визг, не имеющий ничего общего с человеческим. Холодные пальцы вцепились теперь уже в лицо, в глаза, в щеки…
Он закричал – не то от боли, не то от отвращения – и упал, продолжая сжимать в кулаке влажную мякоть растения.
– Та шо ж це! Та шо ж це! – причитала мать Ганны, ворвавшись в оранжерею и кинувшись первым делом к дочери. – Ганнуся! Ганнуся!
Владислав Викторович огляделся, как слепой. Весь пол усеяли осколки стеклянного колпака. По руке бежал, скапывал на пол теплый ручеек. То ли порез оказался глубоким… то ли псевдобульба, носившая на себе фиолетовые цветы, была напитана кровью.
Панночка в синем шелковом платье пошевелилась среди осколков. Подняла голову. Владислав Викторович отшатнулся, готовый обороняться, готовый спасаться бегством, если получится…
– Владислав Викторович, – прошептала девушка. – Там було… так… темно…
Остатки орхидеи лежали на полу. Печка по-прежнему отбрасывала красные отсветы на лица, на рамы, на зимующие растения, укутанные наволочками.
– Ганна… Петровна? – спросил учитель, будто не веря своим глазам.
Девушка смотрела на него не отрываясь.
Сквозь треснувшую форточку в оранжерею врывался морозный воздух, тянул сквозняком через открытую дверь, вымывал навсегда сладкий, томный, удушливый запах орхидеи.

Пентакль пяти
VI

Пентакль на погонах, пятерка в кармане,
Пятак неразменный кассиршу обманет,
А «Pentium» дремлет в двоичном тумане
И видит себя алтарем,

Где боги не рады дарованной манне,
Где люди запутались в пестром романе,
Где время течет не часами – томами…
Мы – скажем?
Не скажем?
Соврем?!

Присядь под часами, свернув с полпути,
Взгляни – на часах уже пять без пяти.

Казачья кровь

1

Внук ваш приехал, – сообщила соседка. – В жипсах.
Я тогда как раз c партсобрания возвращался. Не один, понятно, в коллективе. Уж очень хотелось нам о закрытом письме ЦК всерьез потолковать. Еврокоммунизм – это вам не шутки, над ним прямо-таки Троцкий ворожит!
Но – не пришлось. Не каждый месяц ко мне внук жалует. А если точно, не жалует Мыкола деда своего, меня то есть, в принципе. Разные у нас мировоззренческие установки! Настолько, что даже мой Ярчак готов ему «жипсы» порвать. А ведь добрейший пес, никого из земляков за всю свою собачью жизнь не тронул. Я и калитку-то перестал закрывать. Дивно выходит: вроде и кровь у нас с Мыколой одна, и крестили одинаково. А все врозь.
Возле калитки я его, Мыколу, и встретил. Как поглядел, так сразу понял: плохо. Стоит, бедолашный, голову опустил, кедом в пыли ковыряет. Меня увидел, вздохнул грустно:
– Салют, дед!
– Гутен таг, внучек, – вздыхаю в ответ, тоже по-иностранному. – И чего на этот раз?
Не спрашивал бы, так знаю – без крайней нужды не приедет. Эх, плохо, что родителей рядом нет! Сидят в своем Норильске на стратегическом комбинате, деньги по почте переводят – и раз в три года в гости заглядывают. Вот и воспитался мой Мыкола, как вьюн у тына. Хотел я его в село забрать, уму-разуму подучить, так где там! Теперь же, когда внучек мой в институт поступил, так и вовсе забросил деда.
Но ведь приехал! Да не в каникулы – октябрь на дворе.
Завел я хлопца в хату, хотел ему борща насыпать, а он отмахнулся, на лавку упал.
– Выручай, диду! Совсем беда. Спрячь меня, что ли…
Пока рассказывал, пока борщ наворачивал, я все понять не мог. Не укладывалось.
– В милицию ходил?
Мыкола только головой помотал.
– Что скажу? Что в запрещенной секте состою? Все отопрутся, я виноват останусь, а Ленку зарежут – после того, как поиздеваются всласть. И меня же засудят. Умеют они это!
Слушал я его и закипал понемногу. Не хуже чайника на примусе.
– Сатанисты, значит? – не выдержал наконец. – Дожили! Дед партийный, отец партийный, ты – в союзе молодежи… Советская власть восьмой десяток лет разменяла, а они нечисти рогатой поклоняться начали! Ну не позор ли? И где ты эту нечисть видел, внучек, а? Вокруг оглянись, посмотри, протри глаза. Может, твой дед-орденоносец – ведьмак?
Покосился Мыкола на меня с тоской. А я не отстаю, позорю:
– Еще скажи, что агроном наш, товарищ Извиров, – черт из самого пекла, к нам командированный. Потому и шляпу не снимает, рога прячет.
Попытался мой внучек вставить что-то про разницу между религией и суеверием, но меня не собьешь.
– Соседка наша, тетка Горпина, пенсионер республиканского значения, само собой, ведьма. Так, что ли? А тракторист Петро – вообще потопельник, в речке живет. Дикость в голове развел, а еще студент! Вам что, в институте научный атеизм не читают?
– Еще нет, диду, – насупился Мыкола. – На четвертом курсе будут… Только при чем здесь твой атеизм? Так получилось. Мы с Ленкой и не думали ни о чем плохом. Кружок у нас в институте организовался, историю религии изучали. Собирались с хлопцами, картинки смотрели, слайды. Интересно было: тайные культы, мистерии всякие. А потом этот главный, он себя Велиаром называет, предложил поставить опыт…
Дал бы я ему по шее, негоднику, так нельзя. Родная кровь все же.
– Ленку хотят через обряд провести. И меня хотели. Обряд – это когда кровью Сатану вызывают…
– Типун тебе! – ударил я кулаком по столу. – Поминаешь еще, комсомолец! Лучше скажи, почему этот Велиар вас выбрал? Или ему Олена твоя понравилась?
Кивнул, к стене отвернулся. Значит, не ошибся я.
– Диду, мы же не верили, что все взаправду! А когда поняли… Я сбежал, Ленка не успела. Ее где-то прячут, грозят, что через два дня… Все понимаю, самому стыдно! Трус я, девушку свою бросил, тебя, старика, подставляю…
Поглядел я на него, подивился. И в кого Мыкола такой вырос? Вроде не в батьку, не в деда-прадеда. И не в прапрадеда тоже.
– Меня? Думаешь, сюда коза нострая пожалует по мою душу? Меньше надо итальянских фильмов смотреть, внучек. А что дивчину свою бросил, то и вправду негоже. Не бывало у нас в роду подобного сраму. Считай, все пращуры твои в домовинах сейчас корчатся.
Опустил он голову, лбом о скатерть ткнулся – да и заплакал. Что с такого взять?
– Ладно, – решил я. – Спрячу тебя, дурня, от греха. В хате посидишь, книжки почитаешь, поумнеешь слегка. Ярчак за тобой присмотрит, не пропадешь. А теперь давай-ка еще раз, с подробностями. Кому это там казачьей крови захотелось?

Вот уж не думал, что после партийного мне еще одно собрание предстоит. Но делать нечего. Повесил я на тын разбитый горшок, трещиной в сторону улицы повернул. Сумерки, конечно, не разглядишь ничего.
Однако, если подумать, так даже лучше. Кто надо – тот увидит.

2

– …Вот, значит, какая карусель, – подвел я итог. – Что делать станем?
Все у тетки Горпины собрались, не опоздал никто. И агроном товарищ Извиров, и Петро-тракторист, и Галька с фермы, и мельник Павло Захарыч. Хоть и не там мысли мои были, а все ж обрадовался. Порядок в танковых частях! Не зря воспитывал.
– И кто чего скажет?
Молчат, на меня смотрят. На меня – и на товарища Извирова. Встал наш агроном, шляпу снял, почесал между рогами.
– Чужая юрисдикция, дядько Мыкола. Строго сейчас с этим! Сами знаете, шаг влево, шаг вправо… В городе вообще – страх, меня туда святой водой не загонишь! А Велиар… Есть такой, только мне не по зубам.
Сказал, называется!
– А может, я ему просто глотку перекушу? Велиару этому? – вскочила Галька. – Я-то на клыки не жалуюсь!
Молодец, Галька! Огонь-дивчина, никакая осина не возьмет!
– Не поможет, – сморщился товарищ Извиров. – Губы опалишь, а ему разве что на здоровье. Из новых он, нахальных самых. Про обряд я тоже слыхал. Никакой это не обряд, не вызывают там никого. Зато власть свою над хлопцами и девчатами показывают, ужас наводят. И заодно кровью повязывают – намертво. Мы, конечно, пожаловаться можем, но…
– Негоже, ой негоже! – засопел Петро-тракторист, кудри, мокрые от речной воды, ероша. – Своих резать начали. Не по обычаям!
– Делать-то что будем? – напомнил я. – Бумагу писать поздно, не спасем дивчину. Какие предложения, уважаемый ковен?
Переглянулись, вновь на меня посмотрели. И так всегда. Привыкли, что за них старшой думает. А потом говорят, будто я инициативу давлю!
– Город большой, – неторопливо начал мельник Павло Захарыч. – Но притопить все-таки можно. Будет им Венеция!
– Дело! Дело! – зашумели все. – Покажем городским! Нечего обычаи ломать! Притопим!..
Особенно Петро горячился. Неравнодушен он к воде – особенно после того, как вместе с трактором с моста навернулся. А я свое думаю. Крепкий у нас в селе народ, но в таком скользком деле не одна голая сила нужна. Времена сейчас иные, на рожон не полезешь.
– Венецию учудить можно, конечно, – рассудил. – Но только на крайний случай. Не по обычаю, если ковен на ковен войной идет. Мыкола – он забота моя личная, вроде вендетты на Сицилии-острове. Потому иначе сделаем. Сам я в город поеду, а вы слегка подсобите. Вот чего надо будет…
– Спятил, старый? – ахнула тетка Горпина. – Как я тебе такое сварю? Бабка моя, даром что в самом Киеве на Лысой горе ученая, о том не знала, не ведала. И прабабка…
– Сваришь, – говорю. – Причем в лучшем виде. Думаешь, когда в сорок седьмом году за тобой приезжали, легко мне было тебя, неразумную, спасать? Ворожила бы сейчас оленям на Таймыре. И чтоб без ошибок!
Думал у Мыколы жипсы позаимствовать для пущей достоверности, но потом в затылке почесал: не мое. Надел костюм-бостон, галстук узкий, в Москве двадцать лет назад купленный. В зеркало погляделся: хорош казак!
Калитку закрывать не стал. Лишь Ярчаку, серому кобелю, пояснил, что к чему.
– Справишься? – спросил.
– Не боись, дядьку! – оскалился он в ответ. – И хлопца не выпущу, и чужих не впущу. Не впервой!

3

Прямо с автовокзала я в городскую баню поехал – самую большую, которая банно-прачечный комбинат «Чайка», рядом с ракетным заводом. Снял отдельный номер, кости от души распарил, а затем достал скляницу, что мне тетка Горпина вручила.
Признаться, боязно было слегка. Если совсем честно, то не слегка даже. И старуха промахнуться могла, и здоровье мое уже не прежнее. Но делать нечего. Бой так бой, словно опять под Курском!
Эхма! Одним глотком выпил.
И – рвануло! Вроде как в танке, когда снаряд внутрь прорывается. Песня такая есть, про то, что жить хочется, а вылезать мочи нет. Горит, пылает все вокруг, черным пламенем обволакивает…
Выжил.
К зеркалу не без боязни подходил. Взглянул, снова взглянул…
Эх! Мимо!
То, да не вполне. Подвела соседка, пенсионер республиканский! Справный хлопец получился, не спорю. И лет ему – мне! – как моему Мыколе, и росту его, и в плечах такой же. Даже лицо похоже. Если мельком глянуть, не отличишь.
А все-таки не Мыкола. Не спутаешь. Другой хлопец, сразу видно.
Ругнул я тетку Горпину, Почаевский крест помянул и понял, что план мой главный стратегический дымом развеялся. Значит, на запасной переходить надо.
Застегнул пиджак, поправил галстук.
Ничего!

Шинок я увидел сразу, едва с троллейбуса сошел. Точно как Мыкола описал: парк с деревьями, скамейки железные, народ собак выгуливает. Хитрое место! Посмотришь – вроде все как обычно; только стоит шинок вместе с парком прямиком на костях. Бывшее кладбище, лучше не придумаешь. Знает дело Велиар!
И не шинок это, понятно. Даже не кафе, не бар. Зовется – «Гандэлык». От такого слова и перекреститься можно.
Толкнул я дверь стеклянную, отвел в сторону бамбуковую занавеску – и к стойке. Время вечернее, народу изрядно собралось. Все молодые, в жипсах, так что на мой костюм-бостон поглядели с интересом. И я на них посмотрел. Не просто – со значением.
Отвернулись.
Пристроился в очередь, достоялся, хотел по привычке горилки спросить, но вовремя вспомнил, чего внук объяснял. Иные тут нравы.
– Коктейль «Театральный», – говорю. – И чтобы со льдом.
Получил я свой коктейль вместе с трубочкой пластмассовой, нашел место в углу, присел, отвернулся. «Театральный», да еще со льдом, тут вроде пароля для шпионов. Интересно, долго ли ждать придется?
Недолго вышло. И до половины допить не довелось, как окликнули. Негромко так, растерянно:
– Коля, ты?
Взглянул… Эге!
Дивчина – красивая, в жипсах, понятно, в помаде-косметике. Только не на жипсы я смотрел. Рука левая, левое запястье… Точно! Браслетик из бусин, а бусины-то все черные.
– Коля, ты? – повторила уже с тревогой. – Зачем пришел?
Пригляделась – да и осеклась. Встал я, пиджак одернул.
– Не ошиблась, – говорю. – Николай и есть. Другой только. Коле твоему брат двоюродный.
Изменилась она лицом, ладонью браслетик черный закрыла.
– Не мой он вовсе, Колька. А что ты – не он, мигом поняла. С ним бы я и разговаривать не стала, с мальчишкой!
Кивнул я, соглашаясь. Не стала бы, а заговорила ведь! И не от скуки – с волнением. Предупредить хотела, не иначе.
Вот и славно!
– Коктейль тебе взять? – спрашиваю. – «Театральный» который? Или лучше того, что взрослые пьют?

4

Отхлебнули мы коньяка «Арарат», улыбнулась мне дивчина.
– Марина я. А ты смелый, Николай, раз сюда, в «Гандэлык», пожаловал. Место такое, что через одного пускают, а уж выпускают одного из дюжины. Похоже, видал ты виды! Давай я тебя Ником звать буду, чтобы с Колькой не путать.
И браслетик свой погладила ненароком. Испытывает она меня, что ли?
– Ник – имя славное, – соглашаюсь. – Есть такая страна Шотландия, там Ником кого попало не кличут. Заслужить такое требуется. Правда, не из Шотландии я, поближе слегка.
И глиняную пчелку на стол кладу. Хитро сделана, словно живая. Дунь – улетит! Досталась мне еще от деда, а тому – от прадеда. А уж где ее вылепили, в какой печи обожгли, того и прадед не ведал.
Поглядела дивчина Марина на знак нашего ковена, сжала губы.
Поняла? Кажется, да.
– Вижу, и вправду храбрый ты хлопец, Ник. И обычаи наши знаешь. Колька – не тебе чета, сопляк он и трус. Если помогу, возьмешь к себе? Надоел мне этот город, и Велиар надоел. Неправильно здесь все!
– Олена жива? – перебил я. – Где она?
Кивнула дивчина, в сторону посмотрела, туда, где вход-выход.
– Обряд завтра. Значит, жива. А вот где она, один Велиар знает и еще хлопцы его. Только они не скажут, и никто не скажет. Кольку-то по всему городу ищут, даже в село ехать собираются, где дед его живет.
И я отвернулся, чтобы Марина усмешки моей не приметила. Собираются? Ну, пусть себе, поглядим, чего будет. Соскучился Ярчак мой без дела! И остальным добрая встряска не помешает.
– Отчего же Велиар такую власть забрал? – интересуюсь между тем, коньяк прихлебывая. – Если командированный он, так по обычаям вести себя должен. А тут обряды всякие, безобразия не по чину. Кто он такой, чтобы порядки заведенные нарушать?
Задумалась дивчина, долго молчала. Наконец вздохнула.
– Ладно, расскажу. Но помни: если Велиар узнает, и моя кровь завтра прольется, и меня голой на пентаграмме распнут. Слушай… Появился он три года назад и сразу хлопцев собирать стал. Вначале сказками про древние культы головы морочил, а потом и открылся. Все, сказал, по-новому будет. Раньше за душу золото обещали, а я, мол, чего получше предложу – власть. Над всеми власть. Хочешь – над дивчиной твоей, хочешь – над братом родным, а хочешь – над целым городом. Но за это вы мне до смерти верными быть должны…
Долго рассказывала, пришлось мне еще по стопке «Арарата» брать. Слушал я, на ус мотал, а сам на часы поглядывал. Разговорчивая она, Марина, только не так здесь что-то…
Или, напротив, все как надо движется?
– Дело ясное, – киваю. – Зачем души по одной выманивать, когда можно всех скопом кровавым обрядом связать? И тратиться нет нужды, и без контракта обойтись получится. Выдумщик ваш Велиар!
– Не мой он! – заволновалась дивчина, ближе придвинулась. – Не хочу больше! Он ведь, Велиар, не просто души выманивает, он ногами по душам нашим топчется. Лена твоего Кольку любит, по-настоящему любит, вот Велиар и решил над ними власть свою показать. Мол, не отдашь ее – сгублю, на страх прочим… А ты меня, Ник, отсюда забери, понравился ты мне. Пригожусь я тебе, и всем вашим пригожусь!
Сладко говорит! И рукой, которая с браслетом, к моей ладони тянется.
Не отдернул. Жду, чего дальше будет. Тут и занавеска бамбуковая дернулась, что вход-выход прикрывала.
Здоровеньки булы!
Трое. Пиджаки кожаные, взгляды тяжелые. Вошли, оглянулись. Мол, что вы здесь делаете, добрые люди? И – прямо к нам. Встала дивчина Марина, на меня кивнула:
– Двоюродный брат Колькин. Сельский ковен, знак пчелы. Берите, ваш!
И мне улыбается:
– Говорила же, что пригожусь, Ник!
Встал и я. На хлопцев кожаных поглядел, затем на нее, затейницу. Усмехнулся в ответ.
– Это я тебе сейчас пригодился. А после, глядишь, и ты мне понадобишься. Тогда и сочтемся.
Кожаные дивчину в сторону отвели, пошептались. К столику шагнули.
– Ник ты или не Ник, пчела – не пчела… Велиар разберется! Сам пойдешь или под руки повести?
Пригляделся я. Справные они хлопцы, конечно, только и мы кое-что умеем. Сейчас показать – или погодить чуток?
А народишко кругом, даром что молодежь жипсовая, бравая, в дверь – шасть! Лишь бамбук зашуршал китайским голосом, из справочника товарища Мао. Ровно Святая Троица им, атеистам-сатанистам, во славе и мощи явилась – стриженная «под полубокс», с кулачищами пудовыми. Ну и ладно. По свободе и дышится легче.
Вдохнул я полной грудью.
Узел галстука подтянул, чтоб на удавленника больше смахивать.
– Вот что, – говорю. – Под ручку я с девками хожу, когда весной женихаюсь. А ваш девичник самое время по телику показывать. В передаче «Человек и закон». Обождите минутку. «Арарат» допью, и отчалим.
Главный кожан, у которого затылок складками, рот открыл: возразить. Не захотел, значит, чтоб двоюродный Колька свой коньячок, честно купленный, допил.
Ну и зря.

5

У них в «Гандэлыке» фирменное блюдо подавали: вареники. С мясом, с творогом, с картошкой и грибами. Мы в селе больше вишни любим, под чарку, но сейчас не до жиру: чем богаты, тем и лепим. Так что моргнул я в адрес кухни, слово шепнул правильное. Мой пращур Пацюк-запорожец, мир его буйному праху, самолично из гроба раз десять подымался – внуков-правнуков обучить. Оставит домовину, к хате шасть и топочет ночью.
Дети, мол, в школу собирайтесь, нетопырь пропел давно.
Короче, моргнул я, шепнул, на пол харкнул, а для верности глазом наискось повел. Со значением.
И дал залп из всех орудий.
Вареники славные на кухне уродились. Таким снарядом пасть заткнуть – раз плюнуть, два шкваркой шваркнуть. Особенно если сперва в сметану, даром что кефиром развели, бедолажную. А потом прямой наводкой, как бывало на Курской дуге, южней Обояни.
Первый хорошо пошел, второй еще лучше. Нет, не фельдмаршалом Манштейном кожан оказался – фельдмаршал куда как дольше оборону держал. Скис атаман. Складчатый затылок синевой налился, пальцы-сардели горло дерут. Хрипит хлопец, губами плямкает. Только зась, дедов кляп хрен проглотишь, шиш сблюешь.
– Мало? – пытаю. – Добавки требуется?
Остальные вареники по кожанам шрапнелью: шмяк-шмяк, жуй-плюй. А как рука вражья ко рту потянется, так рукав в рожу дурню хрюкает. Нечего дешевку покупать, из свиной кожи, – у меня над любой хавроньей, живой ли, мертвой, власть имеется.
Ежели надо, колбасу визжать заставлю.
Нашу колбасу, сельскую – в городскую заместо мяса промокашку кладут.

Допил я коньячок, обождал кожанов на скамеечке, снаружи. Достал папироску, пустил дым морковкой.
«Пошли, мол?» – киваю.
Они утерлись, в ответ ухнули сычами, и зашагали мы строем. Через парк, мимо райотдела милиции, мимо булочной «Кренделек», мимо памятника какому-то носатому, с грустными очами… Частники-кооператоры кругом шуршат, дела крутят. «Москвичи» с «жигулятами» по дороге чвиркают. На площади Главчекиста толпень малая собралась, органы вслух позорит. С лотка болгарским табачком промышляют. На гастрономе бумажка вывешена: «Яиц нет!». А позади нас дивчина Марина каблучками по асфальту: цок-цок, цок-цок.
Любопытство, оно до кутузки доведет. Очень дивчине поглядеть охота, каким рожном дело кончится.
Подозвал я ее, кралю с браслетом.
– Чем пахнет? – интересуюсь.
Она носиком повела:
– Ну… Бензином. В парке листья жгли, так дымом пахло. А что?
– Эх, – говорю, – дура девка. Переменами в нос шибает, а тебе позакладывало. У нас в селе больше жизнью-смертью, нас пока раскачаешь… А у вас, в городе, аж в носу от перемен свербит. И еще: властью отовсюду несет. Из каждой подворотни, из любого закоулочка. Мелкой, крупной, с жабрами и хвостом. Власть ищет, власть рыщет, новая лезет, старая упирается. Самое время Велиар подобрал удить рыбку. Хитер, бесово семя!
– Храбрый ты, Ник. Я таких редко встречала.
– Ты таких вообще не встречала. Я не храбрый, я обстоятельный. В смысле толкай не толкай, а я уж как-нибудь обстоюсь. Лишь бы нос по ветру.
Ох, растрепался, старый сыч. От нервов, что ли? Так мои нервы из колючей проволоки, ими спецзавод номерной оцеплять, от шпионов. Или перед кралей хвост распустил, петушок? Или перед дракой хорохоришься?
Была у деда беда-победа: глоток перцовки вперед обеда…
– Пришли.
Это главный кожан. Ну что ж, пришли, значит, пришли. Между двумя многоэтажками во двор свернули, там вход в подвал домовой имелся. Над подвалом табличка, черным по эмали: «Клуб по интересам».
– В самое темечко, – говорю, – название. Сдохни-встань, лучше не сочинишь.
– Топай, не шебурши…
Лесенка узкая, каменная. Словно ябеда-перестарок, которую два парня зажали потискать. Первый хахаль – стенка облупленная, в ржавых потеках. Второй срамник: бортик из бетона. Двинулись мы между стенкой и бортиком гуськом: главный, я, Марина и два хлопца на подхвате. Жаль, подхват ихний запоздал, видать, вареников переели. Марина-то на седьмой ступеньке сковырнулась, каблучок в щербину угодил.
Пришлось деду трудиться.
Я, конечно, крякнул, но удержал. Давненько мне на спину девки не сыпались. Даже приятно. Бодрит. А нам сейчас бодрость ой как нужна.
Достал главный кожан ключ-самокрут, открыл амбарный замок. Шагнули мы в сырость. Мозжит у них в подвале по интересам, до костей пробирает. Трубы кругом, капает со сгонов. По трубам щуры бегают. Хвосты розовые, гладкие, глазки бусинами: чего явились, дуралеи? Из ямы-колодца дрянью воняет. Канализацию тряпьем засорило. Побелка на стенах сыплется, наружу кирпич светит. Грязный, гнилой, плесенью оброс. А в соседней каморе кто-то в нос хихикает. Весело кому-то.
Умница Велиар.
Самое место шабашить.

6

Умница нас во чреве подвальном дожидался. Шагу навстречу не сделал. Не по закону, да только я раздумал права качать. Сперва приглядеться надо.
Стоим мы, друг к дружке приглядываемся. Прав был агроном товарищ Извиров: из новых этот Велиар, из новых адских. Которые не по Закону, а по понятиям. Чарку поднести брезгует, кукиш сунуть для приветствия тоже не желает. Расфуфырился, аж в глазах рябит. Плащ-реглан шевровый нараспашку, под регланом – пиджак с пуговицами в два ряда. Цвет «геенна огненная». Ворот рубахи расстегнут, оттуда цепь златая сверкает. А на башке кепка-аэродром.
– Чего лыбишься? – спрашивает хозяин.
– Это ты лыбишься, – отвечаю. – А я любуюсь.
– Ну, любуйся напоследок. И запоминай на будущее. Так скоро много кто оденется, которые власть поймут-поймают. Разве что кепка отомрет. Жаль, красивая кепка.
Еще бы не красивая. Такая лосиные рога и те укроет.
– Если напоследок, – интересуюсь, – откуда будущему взяться?
Он руки в боки – и ну потешаться. Дескать, глянулся я ему, даром что селюк задрипанный. Так глянулся, что готов сделку себе в убыток заключить. Даже шутку пошутил:
– Глянулся добрый молодец наземь и обернулся шиворот-навыворот!
А глазищами зыркает, буравит. Серьезные глазища, рябым винтом завитые. Молодец, тетка Горпина, зря я на ведьму республиканского значения грешил матерно. Держится облик, чужой бурав наизнанку закручивает. Стоит молодой Ник перед хозяином здешним, и никак иначе.
Угомонился Велиар. Бросил ветер молоть.
– Брательника вызволять явился, Колян? Невесту братнюю спасать?! Добро, пойду тебе навстречу. Вижу, пацан ты крутой…
– Ходил волк навстречу козе, – говорю. – Какую плату возьмешь?
– Плату? Никакую. Башли – прах, дунь и нету! Давай лучше с тобой трижды в игры игранем. Я хоть раз одолею – быть тебе десять лет в полной моей власти! Сейчас такое десятилетие начнется, что мне крутой пацан дороже золота встанет! Ты ни разочка не сбойнешь – всех твоих отпущу без выкупа. И братана-лопуха, и Ленку-недотрогу. Она у меня в надежном месте парится. Маринка потом укажет, где именно.
Это он опять телегу лещами грузить взялся. Место не место, надежное – ненадежное… Какая разница! Уговор дороже денег, его кукишем не перешибешь. Принюхался я: нет, не врет, красавец.
– Что ж, – отвечаю. – Если честь по чести, без обману… Хвост даешь?
– Хвост даю. Не свернуть мне дулю, если увильну.
Топнул я ногой. Дом в ответ каждой жилочкой содрогнулся. Только не вверх, а вниз, к корням и дальше, где верные жилы. Будьте, значит, в свидетелях. Кто услышал, те и будьте.
А ему и горя мало. То ли в себе уверен, то ли и впрямь честно играть собрался.
Ухмыляется:
– Что, Колян? Для начала в картишки перебросимся?
– В дурня? – уточняю. – В подкидного?
– В дурня так в дурня. Иди за мной!

В той каморе, где хихикали, ни одной живой души не оказалось. За иные души не поручусь, а живой точно не было. Стол там стоял рассохшийся. А на столе – чудо-юдо со стеклянным глазом.
Вроде телевизора «Садко», которые в Новгороде на заводе «Квант» собирают.
– Это, – ржет Велиар, – мой младший браток Хам Путтер. Ударно-нажимного действия. Обыграй сперва, Колян, моего меньшого брата.
Ясное дело, кто у черта в братьях? – немец.
– Ладно, – киваю.
А куда денешься?
Скормил он своему Хаму Путтеру черную галету, тот зажевал. Крякнул, охнул, показал на стеклянном глазу колоду карт. Я обернулся, пальцем дивчину Марину поманил:
– Иди, разъясняй. Ты мне сегодня по-всякому пригодилась, давай годись дальше. Как тасовать-кидать надобно?
С бородавками-кнопками быстро разобрались. В козырях черви легли. Зашел я с валета крестового. Вслух пожалел, что нельзя картой об стол шмякнуть. Клац-клац, мигнул Хам Путтер, рыгнул и оставил меня круглым дураком «с погонами». Отроду такого не бывало, а вот случилось. Немец и есть, вражина. Фашист.
– Он все твои карты знает, Ник, – шепчет Марина.
Шепот жаркий, сладкий. У меня ухо сразу навострилось.
– Знает, – говорю, – и пусть знает.
Наговоров на таких хамов, как этот Путтер, я не слыхал. Зато карты – они всюду карты, даже на глазу стеклянном. Сложил я пальцы в нужную фигуру, прищелкнул. И губу до крови прикусил. Где были крести, там пики на месте, где черви вьют, там бубны бьют. Хоть ты фашист, хоть чудо-юдо железное, а пока карты наново не перекрестишь, правды тебе не видать.
– Сдавай, гадюка! Хрен тебе в задницу!
– В дисковод, – шепчет Марина.
А, нехай в дисковод! Девке виднее, куда хрен совать…
Вторую сдачу я Хаму Путтеру узлом завязал. С двойными погонами, генеральскими. Он, бедолага, с горя так нагрузился – довелось перезагружать. Велиар козлом скачет, по кнопкам лупит. Красный сделался, куда там пиджаку! А никуда не денешься: немцу железному ни за что карты не перекрестить. Рук у чуды-юды нету. И креста за душой.
Так что и третья сдача за мной осталась.

7

– Лады, – шипит Велиар. – Лады, Колян. Хитер ты, да я хитрее. В «Панаса» сыграем. Я тебя поймаю, будешь моим. Ты меня поймаешь…
– Я тебя, – хмыкаю, – и ловить не стану. Больно нужен ты мне. Эй, кожаны, завяжите охотнику ясны глазки!
Пока завязывали, он мелкой дрожью трясся. От злобы. Перед дивчиной и хлопцами сам себя дурнем выставил. Хаму Путтеру горя мало, а Велиару – позор. Это ему, который властью дарит!.. который прыщ на ровном месте!.. Он трясется, а я думу думаю. Во-первых, мне в чужом подвале от хозяина ни за что не спрятаться. Во-вторых, настой Горпины в брюхе урчать стал. Намекает. Ну и в-третьих, не за тем я в город явился, чтоб выигрывать.
С чертом выигрыш-проигрыш – единый кукиш.
Здесь ловчее требуется.
Раздумал я прятаться. Отошел к стеночке, жду. В брюхе урчит, вот уже и громыхать начало. Кожу на лице стянуло. По хребту мураши стайкой. Молчу, терплю. Кожаны Велиара раскрутили, Марина спела отходную: «Панас, Панас, лови мух, а не нас!» Он их и не стал ловить, сразу ко мне ломанулся. Схватил, расхохотался, да только прикусил язычок.
Слишком легко далась добыча. Нет ли подвоха?
Начал он добычу щупать. Лицо измял, извозюкал, палец в рот сунул.
Не в свой рот, в мой.
– А-а! – рычит. – Обмануть вздумал, Колян! Иди, обманка, лесом, а я за интересом!
Бросил меня и заново рыскать принялся. Умаялся, бедолашный, устал. Весь подвал перерыл. А когда сдался и повязку сдернул…
Настой Горпины-то выдохся. Торчит перед Велиаром старый пень, дед-орденоносец. На лице морщины, во рту зубов недостача. Спина еще крепкая, но сутулая. Голова лысая. Не парубок, никак не парубок Колян, каким я ему запомнился. Вот и решил на ощупь: обманка. Личина поддельная. Правильно, в сущности, решил, да не тем боком.
Стоит ведьмак перед чертом, пойманный-отпущенный.
Кожаны гыгыкают, Марина мелким бесом заливается.
Стыд-позор.
Поднялся Велиар кепкой к потолку. Шире стен плечи расправил. Ледяным пламенем горит. Страшен, грозен.
– Третий раз! Кто кого опрокинет, того и верх! Держись, сволочь деревенская!
Ну, держусь. По ухваткам видно: ему «лысогорка», борьба наша родимая, лысогорицкая, хорошо ведома. Так и я не лыком шит, не вальком валян. Кинулся Велиар, наскочил – я и упал. Хриплю, ногами дрыгаю. Он на грудь уселся, в горло когтищами вцепился:
– Мой верх! Моя власть! И ты мой, ведьмак!
А я хриплю и дрыгаюсь.
– Мой! На десять лет! Моя власть! Над тобой!
Дрыгаюсь. Хриплю. Наше дело маленькое – до срока продержаться, не сдохнуть. Годы мои, годы, лихо мне с вами… Вот уже и в очах ночь. И в сердце заноза.
А он все давит.
– Что ж это ты, Велиарушка, такое говоришь? Ай-яй-яй, какие слова! За такие слова и хвост на стол положить можно…
Ф-фух. Дождался.
Отпустило.
Сижу, смотрю. На полу вроде холодно должно быть, на бетоне, а не холодно. Жарко на полу, как в бане на полке. Разогрелся бетон, шкворчит яичницей-глазуньей. Местами дымиться начал. А все потому, что стоит в проеме первый секретарь обкома товарищ Анчуткин, в шляпе фетровой и при галстуке. Шляпу снял, левый рог наклонил – тот, что обломанный при взятии Перекопа. Лицо серьезное, задумчивое. Под копытами в полу – трещины. И с трубы над ним не каплями – кипятком шибает.
У нас с товарищем Анчуткиным договор.
Бессрочный.
Вот и явилось непосредственное начальство.
Раньше не могло: споры-игры, дела-разборки – это дело личное, а вот насильственное расторжение договора в одностороннем порядке третьими лицами – дело ведомственное. Да еще с публичными заявлениями при работниках нижнего звена.
– Моего ведьмака, заслуженного колхозника-орденоносца, силой брать? Чужой договор ломать? Чужие кадры к себе угрозами переманивать?! Смычку города с деревней рушить?! Не много ли власти забрал, Велиар Баалович?! Безобразие…
Рискнул я кивнуть. Дескать, безобразие и есть. Я к этому новому со всей душой, сто лет назад проданной, а он, злостный рецидивист, на грудь садиться вздумал. Сами видите, товарищ Анчуткин. Это он не мне на грудь сел, это он через вашу голову прыгнул. В лицо, можно сказать, плюнул, стервец. Я же ваш, с потрохами, а он кричит: мой!
Не по чину горло дерет.
– Вижу, – соглашается первый секретарь. – Все вижу. Ты иди, братец, и девушку с собой забери. Сомлела она с перепугу. А кожанчиков оставь, мне потом здоровье поправить сгодятся. Я тут буду кое-кому на вид ставить, с занесением вовнутрь. Нечего тебе на этот цирк смотреть. Будешь нужен, вызову.

Дивчину я, конечно, забрал, как завещал товарищ Анчуткин.
Насовсем.
Старый конь борозды не портит, а она сама в село просилась.

8

Через год две свадьбы сыграли. Мыколу с его Оленой, прынцессой спасенной, окрутили. Ну и меня, отставного вдовца, с Мариной Игнатьевной в сельсовете расписали, гражданским браком. Хозяйка справная оказалась, борщ живо освоила, галушки, котлеты, а мне больше и не надо. Из села ни ногой – боится. По вечерам у Горпины лясы точит, науку перенимает. В четыре руки рушник доят, в два рта заговоры кладут.
Ребеночка ждет.
Быть Мыколе с новым дядькой.
А мне ночами Велиар сниться взялся. Скучный, битый. Без пиджака красивого. Сука ты, дед, – ругается. Подставил меня. Ага, соглашаюсь. Подставил. Ты властью дарил, я тебя на власть и купил. В таких делах без подставок никак нельзя. Власть взять – полдела. Удержать – полдела с осьмушкой. А вот так отдать доброй волей, чтоб потом и взять, и удержать, и с барышом остаться, – здесь нам, казачьей крови, никакой сатана в подметки не годится. Слаб, чертяка, в коленках.
Короче, будешь в наших краях, заходи.
Борщом угощу.

Пламенный мотор

1

Жил-был Сенька Бурсак по прозвищу «Джип Чероки».
Жил он под голубым небом двадцать лет без малого, а был телом статен, обличьем хорош и в придачу блондин. В семействе Бурсаков льняные кудри не в новинку, особенно у мужиков, погубителей девичьей скромности. Да только у Сеньки это дело на редкость хорошо вышло – длинно, пышно, с волной. Пожалуй, в сокрушении его молодой биографии кудри сыграли не последнюю роль, но речь о том позже начнется. А сейчас давайте покрутим щурам хвосты для затравки.
Любил младой Сенька отца, Федора Тимофеевича, знатного токаря шестого разряда. Любил и мать, Наталью Прокофьевну, библиотекаршу в 7-й детской библиотеке им. О. Кошевого. Бабушек-дедушек любил, старшего брата Валентина, забритого в погранцы и оставшегося на сверхсрочную, рубежи охранять, младшую сестренку, Катьку-егозу, сопливую ябеду из седьмого «Ж». А пуще всего любил юный Бурсак родного дядьку по отцовской линии, Степана Тимофеевича, лабуха-трубача из оркестра под руководством ударника Зямы Рубинчика, что при местном ДК обретался. Души в нем пацан не чаял, в музыканте. Нарочно на свадьбы-похороны бегал, где дядька со товарищи «Лимончики», «Заветный камень» и трагического Шопена наяривал.
Приобщался к высокому.
От широкоплечего, громогласного Степана Тимофеевича пахло праздником. Сенька визжал, когда трубач бросал его к потолку или к самому небу, если дело было на улице, а потом тесно прижимал к колючему пиджаку. Труба дядюшкина сверкала золотом, дыхание тянулось драгоценной звонкой нитью, здоровье позволяло на втором литре без запинки слабать «Костю с Пересыпи» соло, и даже руководитель оркестра, корифей провинциального джаза Рубинчик, говорил оркестрантам, указывая на бодрого лабуха:
– Ша, шлемазлы! Вам до Степы, как до Киева раком!
А потом трижды плевался через левое плечо – от сглазу.
В восемь лет, сдавшись под напором отрока, родители определили Сеньку в музыкальную школу «Веночек», что на улице III Интернационала. Злые языки, особенно из числа знакомых с преподавательским составом, давно перекрестили сей храм муз в «Виночек», а то и в «Шиночек», но Сеньку это не остановило. От многих учителей пахло праздником, как и от дяди-любимца, – значит, правильное место. Отсюда прямой путь в счастливое будущее, то есть в ЗАГС или на кладбище. Только не клиентом, женихом или жмуром, а лихим дударем, сокрушителем сердец.
Приехав на побывку, старший брат Валентин одобрил выбор семьи. Даже напророчил великую судьбу – службу в духовом оркестре ордена Ленина Высшей пограничной школы, лучшем из военных духовых оркестров.
– Терпи, казак, атаманом будешь! – сказал Валентин и тут же поправился: – В смысле дирижером!
А через плечо сплюнуть, как делал мудрый ударник Зяма, забыл.
Ну и сглазил, конечно.
Вместо трубы Сеньке купили виолончель. Подержанную, старую, с залатанной трещиной и облупившимся лаком. Труба стоило неподъемно дорого, даже при содействии дяди Степана Тимофеевича, а у соседей Чмыховых дочка забеременела в пятнадцать лет и бросила музыку со всеми вытекающими. Соседи Чмыховы рады были сдыхаться от мебели со струнами за бесценок, а тут такое счастье, как семья Бурсаков! Поторговались и ударили по рукам.
Чем плюнули Сеньке в самую душу.
Три года, плача и стеная, сидел юный Бурсак на стуле, неприлично раздвинув ноги, и терзал смычком корявую тушу ненавистницы. «Сельский танец» Рамо, «Вокализ» Рахманинова, «Прялка» Поппера. Звук у «вилыча», как прозвал Сенька толстую заразу, выходил не в пример золотому пению трубы – гнусавый, хриплый, низкий, словно у носорога. Малец никогда не слышал, как ревет (ухает? хрюкает? мычит?!) носорог, но искренне полагал, что именно так. И вел свой последний, свой решительный, свой безнадежный бой на всех фронтах. Три года пилил гадских родственников, скандалы учинял, подзуживал бабушек-дедушек. Пять раз начинал голодовку и пять раз бросал на середине – очень кушать хотелось.
И однажды добился своего.
– Вот, Степа! – сказал Зяма Рубинчик ухарю-трубачу, Сенькиному дяде. – Помни мою доброту, чувак!
– Вот! – сказал Степан Тимофеевич родному брату Федору Тимофеевичу, знатному токарю шестого разряда. – С тебя бутылка!
– Вот! – сказал Сеньке веселый, раскрасневшийся папаша, приговорив с братом бутылку, и еще одну бутылку, и еще полбутылки под редиску, чеснок и «бородинский» хлебушек. – Дуди, обормот!
– Вот! – сказал Сенька и показал дулю злой судьбе. – Выкуси!
Так Бурсак перебрался с виолончели на трубу, и жизнь его напомнила праздник.
Даже пахло от жизни знакомым образом.
По окончании музыкалки Сенька в консерваторию идти не захотел. То ли видеть себя «консервом задрипанным», как сказал Зяма Рубинчик в приватной беседе, претило Сенькиной гордости, то ли перспективы показались мизерными для юных амбиций. Пошел Бурсак на Бурсацкий спуск, что катится кубарем вниз до самого Центрального рынка, сдал документы и спустя месяц обнаружил себя на спуске-однофамильце студентом Академии культуры, опять же прозванной злоязыкими доброжелателями Академией культуры и отдыха. Отделение, значит, руководителей самодеятельных духовых оркестров, культурно-просветительный факультет.
Культура Сеньке понравилась до чертиков.
А просвещенье – и того больше.
Два года катался как сыр в масле. Дудел в дудку, зевал на лекциях, девок портил или улучшал, смотря с какой стороны на девку смотреть. Зачеты-экзамены сдавал ни шатко ни валко. Наладил нужные знакомства, к людям подходил весело, но с уважением; люди платили озорному, лукавому хлопцу ответной симпатией. Подрабатывал в Зяминой команде, радуя мать-отца финансовой самостоятельностью. Обзавелся прозвищем «Джип Чероки» – матерно ругаться не любил, а посему там, где иной вставил бы «Твою мать!» или чего похлеще, позабористей, вставлял безобидное, но вкусное:
– Ать, джип-чероки, разрули малина!
В сентябре, на третьем курсе, отправили студента Бурсака в окрестности райцентра Ольшаны, в село Терновцы, на сельхозработы. Такой, значит, себе месяц смычки города с деревней.
Там Сенькино счастье под откос и ушло.

2

«Лазик» тормознул на краю села и уныло чихнул.
Трехэтажная, как брань зоотехника, домовина общаги навевала отчаяние. Серый, в морщинах и складках, бетон был похож на шкуру дохлого слона. Крышу венчал косой православный крест телеантенны – насест воронья. Разевая клювы, птицы хором глумились над городскими байстрюками.
Студентов встретили пыль и запустение. В комнатах из всей мебели обнаружилась лишь паутина по углам. Даже вездесущих монстров – панцир-кроватей со скрипучей сеткой – и тех не было. Озадаченный руководитель открыл сезон охоты на коменданта, а молодежь, пользуясь отсутствием начальства, прямо на крыльце откупорила прихваченные в дорогу «огнетушители».
«Агдам» – это хорошо, – думал Сенька, употребляя из горла законную порцию портвейна. – И до самогона местного доберемся, никуда он, джип-чероки, не денется. А вот как тут, интересно, насчет девок?»
Бурсак однозначно намеревался превратить смычку в случку. Воображение рисовало ядреную и податливую деваху, ночь, сеновал, в прорехи крыши хитро подмигивают звезды, шепча на общегалактическом: «Дас ист фантастиш!..» Даешь разнузданную эротику на лоне природы!
А иначе какого рожна было сюда ехать?
Спустя час объявился руководитель, волоча за собой коменданта. Деда словно за шкирку извлекли со съемок какой-нибудь «Поднятой целины»: куцый пиджачишко, широченные галифе времен батьки Махно, сапоги «гармонью» и антикварный картуз набекрень. На лацкане дедова пиджака сиял орден Трудового Красного Знамени. Сенька и не подозревал, что подобные экземпляры еще топчут нашу грешную землю.
– В конце концов, Николай Гаврилович!.. мы не намерены!.. мы настаиваем…
– Угу, настаиваем… на корочках, на облепихе… – невпопад отзывался старый хрыч.
Гремя ключами, комендант открыл кладовку. Напялив очки с дужкой, скрепленной изолентой, начал строго по списку выдавать: кровати (быльца – отдельно, сетки – отдельно), полосатые матрасы, ветхие простыни и наволочки, одеяла, подушки, хромые стулья, тумбочки…
Обустройство быта заняло все время до обеда.
Голодные и веселые, студенты отправились в столовую. Работы сегодня, как разузнал пронырливый Тоха с методического, не предвиделось, и народ живо настроился в до-мажор. Обед «по-селянски» вызвал желудочный экстаз. Наваристый борщ с ломтями говядины, безумных размеров миска, где плавал в жиру гуляш с картошкой, стакан сметаны из чистых сливок, белых, как вишневый цвет, и ягодный компот. В раю, пожалуй, кормят проще.
Набив животы, культуртрегеры со вкусом выкурили по сигаретке.
– Айда? – спросил Тоха, горя любопытством.
Народ согласился.
Из здешних достопримечательностей удалось осмотреть сельмаг «Продукты», где хранился стратегический запас вермишели и коньяка «Десна». Через дорогу от магазина куры и гуси квохтали под запертым на замок амбаром с вывеской «Клуб». Двери амбара украшал декрет местной власти, написанный от руки:
«Танцы у понедилок, середу та п'ятныцю з 20:00. Драцца на вулыци!»
Рыжий кочет наседал на черного, подтверждая ситуацию.
«Здесь и будем девок окучивать, – решил Сенька. – Главное – на улицу поодиночке не выходить, чтоб не драцца. Иначе местные рожу начистят…»
Вернувшись в общагу, Бурсак до ужина продрых без задних ног, копя силы для грядущих подвигов на ниве секса. И снилась Джипу Чероки девушка его мечты. Не девка, не телка, не чувиха или бабец – язык не поворачивался оскорбить мечту противным словцом.
– Пойдешь со мной? – улыбнувшись Сеньке, спросила мечта.
– Да! Да! Пойду! – вострубил Джип Чероки…
И проснулся от дружного хохота.

Оказалось, пока он спал, в комнату заявился комендант.
– Ну шо, хлопцы? Хто из вас по бабской части главный угодник?
Соседи дружно указали на спящего Бурсака.
– Значитца, тебе, белявый, и работать с ихней братией, – решил дед. – Коров пасти пойдешь.
Тут-то Сенька и завопил со страстной истомой: «Да! Да! Пойду!»

3

В пастухи, кроме Сеньки, определили Тоху-проныру и Валерку Длинного. Остальных подрядили рыть котлован под новую школу, так что троице выпал счастливый билет. Жаль, танцы накрывались медным тазом – жить пастухам, как сообщил вредный дед, придется отдельно, на хуторах. Оттуда до скотофермы и пастбищ ближе.
– Не печалься, Джип! У тебя телок будет вайлом! – подначивали остряки. – Ты их кнутом, кнутом – и в кусты…
Отужинав, парни под руководством неутомимого коменданта вышли за околицу.
И побрели в степь.
Шагать вдоль проселка, плохо различимого в сумерках, пришлось далеченько. Лямки рюкзака, собранного впопыхах, быстро натерли плечи. Раздражал дед: фыркая в усы, он без продыху бубнил о люцерне, товарище Троцком, своем внуке Мыколе, названном в честь деда-орденоносца, яблоневом саде, куда коров гонять не след, какой-то бедовой Гальке, которой только попадись на зубок… Наконец Тоху, обессиленного дедовой болтовней, оставили на попечение дородной молодицы, а Длинного вверили заботам пасечника, похожего на столяра Джузеппе Сизый Нос. Бурсак плелся за комендантом, завидуя приятелям. Одного, глядишь, хозяйка пригреет, другого пасечник медовухой как пить дать угостит. А ты топай незнамо куда…
Впереди, зеленый и дохлый, мелькнул свет в окошке. Лишь подойдя вплотную, Сенька разглядел избу-раскоряку, огороженную косым плетнем. Колья украшали горшки и лаковые макитры. Ветер качал в окне прозрачную от ветхости занавеску, выкрашенную в цвет болотной ряски.
– Отчиняй, Никифоровна! Постояльца тебе привел, как обещался…
Дверь отворилась с душераздирающим скрипом.
– Ты б еще в полночь заявился, Мыкола! Добрые люди спят давно…
На пороге возникла дряхлая, но вполне бодрая карга, грозя деду клюкой.
– Не лайся, старая. Хлопцу повечерять надо было? Ото ж…
– Знамо, мужикам бы только жрать! Чай, и сама б накормила… Эй, бурсак, чего топчешься? Заходь в хату…

Карга оказалась шустрой не по годам. По горнице шныряла мышью. Семена мигом стала звать Сенькой, на кудри льняные косилась с одобрением и за десять минут ухитрилась выпытать у ошалелого квартиранта всю биографию. Желая отвязаться от любопытной бабки, Сенька сказался уставшим, закрылся в выделенной ему каморке и, забравшись под перину, задремал.
Однако вскоре позывы «гидробудильника» погнали Бурсака на двор.
Луна зашла за тучу, серебрясь щербатым краешком. Тьма копилась вокруг, едва ли не бросаясь под ноги. «Поди отыщи нужник!» – злобствовал Сенька. Не мудрствуя лукаво, он подошел к плетню и облегченно зажурчал. Когда же повернулся к дому, застегивая ширинку, то первым делом обнаружил два ярко-зеленых глаза.
Глаза изучали парня с нездоровым интересом.
– Брысь! – махнул рукой Джип Чероки.
Для обычной кошки глаза были великоваты. И расстояние между ними удручало, наводя на малоприятные мысли. Сенька осторожно двинулся вдоль плетня. Если тварь останется на месте, есть шанс обойти ее, быстро рвануть в хату и захлопнуть за собой дверь. Невидимая во мраке башка зверя шевельнулась, следя за маневром квартиранта. Луна над хутором робко высунулась из-за тучи, желая принять участие, и у Бурсака вырвался вздох облегчения.
– А, это вы…
Он чуть не добавил «старая дура», но вовремя прикусил язык.
– Напугали меня, джип-чероки…
Бесстыжая старуха, которой так не вовремя вздумалось любоваться естественными отправлениями гостя, кивнула в ответ. Дескать, да, напугала. Вместо извинений она скрутила мосластую дулю размером с добрый горшок и ткнула в Бурсака, каркнув во все горло. Что именно, Сенька не разобрал. Хотел переспросить, но неожиданно для себя издал загадочный трубный звук. Будто любимую трубу в глотку вставили, а потом завили винтом, на манер валторны.
– У-у-у!
Едва пакостный гудок нарушил тишину ночи, cкрутило Сеньку в бараний рог. Узлом завязало, наизнанку вывернуло да оземь шваркнуло. Ни жив ни мертв, стоит Бурсак на четвереньках. Моргает, ветры пускает, бурчит расшалившимся брюхом.
Это, значит, Сеньке так представляется.
А ежели из-за плетня глянуть, совсем другая картина выходит.
Воздвигся посреди двора иностранный монстр, чудо-юдо заморское – джип «Grand-Cherockee». Смоляной лак крыльев в лунном свете блестит. Фары мигают, из выхлопной трубы сизый дымок курится. Вместо сердца – пламенный мотор. Бьется ровно, мощно, силушки лошадиные табунами гоняет. Лампочки на приборной панели мерцают, словно огоньки покойницкие на болоте-трясине. Манят-заманивают: прокатись, мол!
Застоялся железный конь без дела.
А карга старая и кочевряжиться не стала. Шасть за руль! – только дверца мягко плямкнула, словно губа драконья. Сенька от наглости хозяйкиной благим матом заорал. С перепугу, а больше от возмущения. Добро б оседлала, ведьма, а то ведь – стыдно сказать! – внутрь тебя лезет! Вытряхнуть бабку из себя наружу не представлялось никакой возможности. Карга же тем временем педаль газа по самые Сенькины гланды утопила.
Видать, сто лет на иномарках по здешним буеракам гоняет.
Наловчилась.
И бросилась трава степная, чабрец-душица, навстречу.
Понесся Сенька Бурсак по бескрайней украинской степи, мыча бугаем-производителем. Рассекли темень лучи галогенных фар. Завизжала от радости старуха-гонщица. Взлетает машина на ухабах-колдобинах, мелкие камни в днище колотят – что ж ты творишь, зараза?! больно! – кренит машину вправо-влево, словно катер на крупной зыби…
Поди разгонись по нашему бездорожью!
Был бы на месте «Grand-Cherockee» какой-нибудь «Мерседес» или «Шкода» – лежать пижону в овраге. А джип-работяга ничего, держится. Впрочем, когда вырулила ведьма на шоссе, вздохнул бедняга с облегчением. По ровному асфальту мчаться не в пример веселей. Если б не старуха в потрохах, вообще б за счастье сошло.
Ага, жди от судьбы кукиша.
Свернула карга на раздолбанный проселок, а там и в лес.
Тут-то и взяла Бурсака злость. Сколько ж можно над человеком измываться?! Прям-таки из себя вышел – эх, думает, бабка, ты  только из меня выйди, устрою я тебе «Формулу-1»! Намотаю на колеса, пикнуть не успеешь!
Никогда раньше не водилось злых мыслей у веселого трубача.
А нынче осерчал не на шутку.
Глядь – впереди опушка. За опушкой озеро маячит. Туман над водой висит, тени в тумане хоровод водят. Выскочила карга из Сеньки, одежонку скинула, бесстыдница, и к озеру. А ключ зажигания вынуть и забыла! Напрягся Бурсак, взрыл траву колесами. Злобу сердечную в бак перелил, с ручника снялся, искрой пыхнул. Одно и успела подлая ведьма – обернуться. Ох и врезал ей студент бампером, от души! Взлетела бабка в воздух куклой сломанной; трижды, пока летела, перекувыркнулась. Упала у кромки воды, лежит, не шевелится.
Тени разбежались – от страха, должно быть.
Уж больно грозен ты, джип-чероки, Семен Бурсак!
Стоит Сенька на карачках, башкой кудлатой мотает. Нет колес, нет мотора – коленки, сердце, родная печенка, «Агдамом» траченная! Сгинуло наваждение. Плюнул Бурсак с чувством, встал кое-как и хотел было прочь идти. Да задержался. Подошел к воде, на мучительницу глянуть напоследок, – и застыл соляным столпом.
Лежит на земле девушка его мечты.
В чем, значит, мать родила.

4

Двое тунеядцев, ранее судимых, известные павловской братве как Гоп со Смыком, которые ранним утром угнали от «неотложки» джип «Grand-Cherockee», успели вовремя.
Явись угонщики раньше, их спугнула бы толчея возле клевой тачки.
Доктора и медсестры, изумленно галдя, извлекали из салона обнаженную барышню – в обмороке, с подозрением на сотрясение мозга. Как барышня в таком состоянии вела машину и зачем, уже добравшись до больницы, перелезла на заднее сиденье, где и отключилась, – этого врачи понять не могли.
А Гопа со Смыком проблемы психованных девиц не интересовали вовсе.
Куда больше их интересовали башли, какие барыга Сумчанин грозился отвалить за джип. Не забивая себе голову всякими глупостями, они завели мотор и рванули по улице, а потом и по проселку так, что только дымок закурился. Минут через тридцать Сенька Бурсак оказался в хлеву, а Гоп со Смыком, по-быстрому раздавив шкалик, разделились: Смык остался курить на крылечке, а Гоп поспешил к Сумчанину дать знать, что «товар готовый».
И стоял Сенька, уткнувшись погасшими фарами в щелястую стену, попирая ребристыми колесами обильно унавоженный земляной пол. И думал… Чем джипы думают? Верно, коробкой передач… И не думал даже, а так, грезил. И представлялась ему девушка его мечты – прекрасное виденье, с глазами синими, как василечки во ржи, с лицом белым, залитым кровью. Грозила пальцем, тихая, укоризненная: что же ты, Сеня, мечту-то предал?
Как барыга Сумчанин расплатился с угонщиками и не остались ли Гоп со Смыком внакладе – история умалчивает; Сенька было задремал, стоя на четвереньках, когда дверь хлева распахнулась и явился некто бритый, как девичья ляжка накануне танцев. И обратно в Сеньку полез; Бурсаку вроде не привыкать, а противно – сил нет. Ну, думает, погоди у меня… Выехали с проселка на трассу, набрали сто сорок, потом сто шестьдесят – взял Сеньку кураж. Сто восемьдесят на спидометре, мошки на ветровое стекло намазываются, тополя вдоль дороги, столбы, дома – все сливается. Пламенный мотор из груди рвется – еще, еще, скорей!
На переезде проскочили перед поездом – машиниста чуть инфаркт не хватил. А стрелочник ничего и не заметил – так, мелькнуло что-то, может, джип, а может, в глазах кружение после вчерашнего.
Оглянуться не успели – подъезжают уже к Киеву. Тут бритоголового мочевой пузырь и подвел. Вышел из машины, и добро бы в кусты – так нет, вздумал отлить прямо на колесо. Крутость свою, значит, застолбить по-собачьему.
Ну, Сенька с места взял сто двадцать – дым из-под колес. Остался крутой пацан стоять на дороге – рот открыт, за ширинку держится. Сенька ему напоследок подмигнул стоп-сигналами – и заржал, заревел мотором, заиграл клаксоном «Лимончики». Так расшалился, короче, что едва пост ГАИ не пропустил.
А пост ГАИ – не шуточки. Скатился Сенька с обочины и перекинулся опять человеком. Морду утер от налипших мошек. Сел, пригорюнившись, и думает: чего теперь?

5

Почти целый месяц носило Сеньку по Крыму. Никогда прежде моря не видел – как не глянуть хоть одним глазком? Был в Новом Свете, в Симеизе, в Алупке, в Ялте, в самом Севастополе. Приспособился деньги зарабатывать – станет на набережной и дудит себе «Йестедей» и «Куда уходит детство». Кудри льняные на солнце выгорели, лицо смуглое, глаза ясные, нескромные. Девки ему кидали деньги пригоршнями – так что хватало и на бензин, и на пончики, и на портвейн «Массандра», который оказался не хуже «Агдама». Бархатный сезон в том году удался на славу – жара, как летом. Днем в море купайся, ночью по дорогам мотайся, хоть по горам, хоть по степи… Хорошо? А вот не хорошо.
Беда у Сеньки, болит мотор в груди. Вокруг девок – табуны, это тебе не село, это всесоюзная здравница. Тут они все загорелые, в коротеньких юбчонках, в маечках на бретельках, а на пляже так и вовсе в трусах и лифчике. Лафа, казалось бы, Сеньке Бурсаку. Да только не может он на них смотреть, что на худых, что на толстомясых. Одно лицо стоит перед глазами днем, перед фарами ночью. Одна картина – как она летела, бедная, трижды через голову кувыркнулась…
А возвращаться страшно.
Три раза Сенька через горы переваливал и три раза обратно спускался. На четвертый не выдержал; проскочил через Симферополь, как ревущая летучая мышь, выехал на трассу и заложил на спидометре двести.
Вот и Ольшаны.
Вот и Терновцы, село заветное.
Подкрался тихо-тихо. Постоял под окнами общаги, слушая богатырский храп. Наработались, видно, студенты, нагулялись с девками за месяц, завтра обратно в город – на лекциях спать, дудеть и бренчать, нести в массы разумное, доброе, вечное.
Вздохнул Сенька – и покатил по степи проселком. Покатил с погашенными фарами, на малых оборотах. Видит – впереди огонек зеленый, болотный. Стоит изба-раскоряка, над ней утреннее небо светлеет и горит одинокая звездочка. Сенька совсем притаился, железным брюхом к земле припал…
Тут дверь – скрип. И бочком, будто крымский краб, помятый детишками, выходит старуха. На голове платок намотан так, что лишь кончик носа виднеется. Идет – охает, за поясницу держится. Хромает, ногу подволакивает. Нет, не в добром здравии карга.
Пошла старуха в сарай, чем-то там загремела, запричитала невнятно; у Сеньки сердце от страха зашлось. Видит – а у калитки лежит его рюкзак неразобранный. Лежит, будто нарочно дожидается.
Сенька за лямку хвать – и деру. Через всю степь человеком бежал – легкие-то могучие, трубой тренированные, да и здоровьем Господь не обидел. Прибежал к общаге вовремя – студенты толпились перед крыльцом, все румяные, загорелые, оживленные по случаю окончания трудового семестра. И на горизонте нарисовался «лазик» на предмет отвезти культуртрегеров домой.
Завидев Сеньку, хлопцы кинулись его обнимать, хлопать по плечам и по спине, так что внутри зазвенело.
– А, Джип! Гляди, какой щекастый! Отъелся на хуторе? Как твои телки – не разбежались?
Сенька растерялся и не знал, что говорить. Зыркнул на руководителя – тот у себя в блокноте галочку поставил и рукой махнул: залезайте, мол, в автобус. Как будто так и надо, как будто Сенька, вместо того чтобы по Крыму гонять, целый месяц за коровами ходил с кнутом!
Студенты набились в автобус. Глянул Сенька сквозь мутное стекло – а за забором девки стоят, штук семь, и физиономии у девок грустные-прегрустные. Колька-барабанщик на стекле телефончик пишет. Тоха с методического и вовсе в автобус не спешит – шепчет что-то на ушко чернявой, заплаканной, бумажку сует в ладонь…
Отвернулся Сенька. Тоска взяла.

6

Трудовой семестр Сеньке засчитали, как и прочим, и пошла жизнь по-прежнему, только совсем наоборот. Никакой радости не осталось у Бурсака.
Пьет, а выпивка вместо праздника тоску нагоняет. Мать Наталья Прокофьевна тревожилась – боялась, сглазили Сеньку. А он пытался убедить себя, что все приключения ему привиделись. Пытался вспомнить, как жил на хуторе, как пас коров, как пил самогон со знакомым дедом и совещался с ним насчет Троцкого, – так нет же! Действительность – баба суровая, вроде как комиссар из пьесы Корнейчука. Не давала над собой надругаться.
И карта Крыма была здесь. И мать в ответ на осторожный Сенькин вопрос охотно ответила: да, сынаша, ты, когда заезжал за трубой, сказал, что доярки по культуре соскучились очень… А самое главное – сердце ведь не обманешь. И носился Сенька по ночным улицам, переливая страдания в рев мотора. Не раз и не два удирал от гаишников, однажды чуть кошку не задавил – еле вырулил. Фару подбил – потом две недели ходил с фингалом. Просил и молил девушку своей мечты: ну приснись ты мне хотя бы! Приснись!
Не снилась.
Наступила зима и прошла. Сенька исхудал, стал ко всему равнодушен, даже к музыке, и Зяма Рубинчик его из своей команды вежливенько попросил. Не сразу, конечно, а после того, как Сенька два раза опоздал на похороны. Ша, шлемазлы… Кто же такое потерпит?
Дядька Степан Тимофеевич, подвыпив, пытался заводить с Сенькой откровенные разговоры, но все зря. Бурсак молчал, словно каменный.
Наступил апрель, и аккурат в день рождения великого вождя, когда на город опустились полчища мошек и пионерам в коротких штанах невмоготу было выстоять в почетном карауле у лысого бюста в сквере Ильича, – Сеньке наконец-то приснился давно желанный, вымечтанный сон.
Снилась ему девушка его мечты. Белое лицо – чистое, глазки-васильки – веселые, губы-сердечко – улыбаются.
– Будешь за меня бороться? – спросила мечта, доверчиво глядя на Сеньку. И тот завопил, перепугав сестру Катьку, что спала в той же комнате:
– Буду, буду! Буду, чтоб мне сдохнуть!
Мечта таинственно улыбнулась – и растаяла.
А через неделю, прямо перед майскими, Джипа вызвали с первой пары к ректору. И тот, по-отечески улыбаясь, сообщил Сеньке радостную весть: на него пришла творческая заявка из села Терновцы, что под Ольшанами.
– Как? – только и смог сказать Сенька.
Ректор пояснил: на третьем курсе студентам полагается профессиональная практика. Прочие будут отрабатывать в июле, но раз Сенька так хорошо зарекомендовал себя в трудовом семестре – все зачеты ему выставляются автоматом, насчет экзамена по марксистско-ленинской философии пусть тоже не беспокоится – «четверка» его устроит?
Сенька залопотал, что не устроит. Что обязательно ему надо сдать философию на «отлично», а для этого необходим месяц тщательной подготовки, и что получать зачеты автоматом ему не позволит совесть. В голосе проскакивали панические нотки клаксона, а в животе начинало все сильнее бурчать. Ректор смотрел на Сеньку, удивляясь и хмурясь, а Джип вдруг вспомнил свой сон, на полуслове взвизгнул и замолчал – как будто педаль тормоза вдавили резко и до отказа.
– Не понимаю вас, Бурсак, – сказал ректор. – Вы что же, обманете черновицких колхозников в их лучших ожиданиях?
– Джип-чероки, – только и сказал Сенька, выйдя из ректорского кабинета.

7

На сей раз Сеньку привезли в Терновцы на «Волге», и не к общаге, а прямиком к сельсовету. В кабинете у председателя лежала ковровая дорожка, показавшаяся Сеньке похожей на прямоугольную лужу крови.
– Ну, музыкант, – сказал председатель, обращаясь сразу к делу. – Есть для тебя работа не так чтобы большая, но ответственная…
– Духовым оркестром руководить? – с надеждой брякнул Сенька.
Председатель нахмурился, как от неудачной шутки:
– Не перебивай. Работа, говорю, нетрудная, за три дня, может, и управишься… А мы тебе практику зачтем по полной программе.
Сенька, пораженный, молчал.
– Значитца, так, – сказал председатель и уперся в стол костяшками пальцев. – Померла у нас ветеран труда, кавалер ордена Трудового Красного Знамени заслуженная пасечница Нехристь Лукерка Никифоровна. С осени еще хворала, но померла только сейчас. И перед смертью заповедывала вот что: пусть на ее похоронах сыграет траурный марш Шопена студент Бурсак Семен. Мы тут на парткоме подумали – и решили одобрить. Все-таки заслуженный человек, ветеран Гражданской войны… Не в церкви же ее отпевать?
И председатель засмеялся, и от его смеха будто морозом сыпанули на покрытую мурашками Сенькину шкуру.
Грянул телефон на красной салфеточке с желтой бахромкой. Председатель схватил трубку широким жестом, как в кино. Заорал, выпучив глаза мимо Сеньки:
– Да! Что?! Как – нет навоза?! Что? Где хочешь бери! Чтобы до праздников мне был навоз! Мать-мать-мать! Хоть сам производи, умник!
Сенька плохо слышал и плохо соображал от страха. Померла! Он оглянулся, ища глазами дверь, но за спиной обнаружился почему-то тоже председатель – нарисованный на огромном портрете. Сенька повернулся снова – вокруг своей оси, будто глобус.
– Похороны сегодня! – сказал председатель, бросая трубку на жалобно тренькнувший рычаг. – А завтра, Бурсак, День международной солидарности трудящихся – Первое мая. Демонстрация, стало быть. – Председатель фальшиво пропел «Утро красит нежным цветом». – А послезавтра и вовсе великий праздник: дочка моя единственная замуж выходит, будем гулять всем районом… Три больших дела, и везде музыка нужна. Справишься?
Сенька только губами шлепнул.

8

И в знакомой «Волге» повезли Бурсака на кладбище. Народ уже собрался, правда, немного: дед-комендант, пасечник, похожий на Джузеппе Сизый Нос, молодица какая-то, комсомольцы по распоряжению председателя – гроб таскать. Вокруг кресты покосившиеся, обелиски со звездами и пара-другая гранитных плит.
И яма готова.
Смотрит обомлевший Бурсак – лежит в гробу Нехристь Лукерка Никифоровна, карга каргой. Иссохла и отощала со дня их последней встречи. На груди орден. А глаза будто приоткрыты. Так и видится Сеньке из-под старческих век внимательное зырканье.
А председатель тут как тут.
– Разрешите, – говорит, – начать траурный митинг…
Закончил председатель и на Сеньку со значением посмотрел. Зажмурился Бурсак, поднес трубу к губам, вдохнул поглубже…
Заиграл печального Шопена.
Поначалу тяжело было, а потом вспомнилось все: как отец впервые трубу принес, как в музыкалке праздником пахло, как Зяма Рубинчик его перед другими хвалил… Потеплело на душе. Играй, труба! Звени, медь! Оплакивай Лукерку Никифоровну, оплакивай Сенькину горькую судьбу.
Одержимый вдохновением, открыл Бурсак глаза. Смотрит – лежит в гробу девушка его мечты. Солнечный луч касается щечки с ямочкой; и, будто проснувшись, поднимает любовь ресницы, смотрит на Сеньку, улыбается…
Тут-то у него кол в груди и встал. Захлебнулся, закашлялся и игру свою вдохновенную завершил неприличным звуком. Глядь…
Нет ни кладбища, ни гроба, ни девушки, а только тарелка с мочеными помидорами, и в ней почему-то окурок. За столом сидит Сенька, и, судя по кружению в башке, весьма поддатый. Вокруг чужие люди пьют за упокой души. Незнакомая молодица соленые огурки трескает. Дед-комендант сало с чесноком наворачивает, Сенькиным пращуром вслух интересуется – почетным чекистом Бурсаком. Дескать, воевали вместе. Хороший человек был, мир его беспокойному праху.
– Отдыхай, музыкант, – говорит председатель. – Завтра демонстрация, дело ответственное, смотри не оплошай!

9

Всю ночь снилась Сеньке девушка его мечты.
– Прости меня, Семен, – говорит. – Зря я жизнь твою молодую погубила. Не выйдет у нас любви – слаб ты, выходит, духом, и счастья своего боишься… А назад теперь ходу нет. Трижды твоя труба петуха пустит – и пропали мы оба, пропали навсегда…
А Сенька во сне не знал, что ответить – в брюхе поминальный ужин революцию устроил. Да и что тут скажешь?
На другой день собрались селяне на демонстрацию по случаю Дня международной солидарности трудящихся. Перед сельсоветом трибуна из досок, вся кумачом обернута, на трибуне председатель, и красный бантик на груди приколот.
– Разрешите, – говорит, – начать праздничный митинг…
Стоит Сенька, медную трубу-подругу в руках сжимает. Вокруг селяне толпятся – принарядились по радостному делу, старики ордена нацепили. Едва узнал Сенька деда-коменданта – такой у него на груди иконостас. Тут же комсомольцы, те самые, что вчера гроб таскали. Держат над головами транспаранты из кумача и бородатые портреты на длинных жердях. Строго глядят портреты, а комсомольцы и того строже: сами-то плюгавые, чернявые да щуплые, Сенька со своими льняными кудрями – как удод среди воробьев.
А девки местные на трубача поглядывают с интересом. Все как на подбор статные, полнотелые, на каждой груди по бантику заманчиво так трепещет, кое-кто в красной косыночке, а щеки и того краснее, и брови черные, как по ниточке.
Ничего не видит Сенька. Смотрит в землю. А в ушах будто шепот: «Трижды твоя труба петуха пустит…»
Наговорившись, председатель взмахнул рукой и глянул на Сеньку. А тот не видит – стоит, трубу к груди прижимает и бормочет что-то.
– Мыкола, – кричит председатель, – скажи музыканту – пусть марш начинает!
Мыкола постарался – так ткнул Сеньку в бок, что тот в минуту все вспомнил, пришел в рабочее состояние и поднял трубу к губам. Заиграл «Утро красит нежным светом».
Заулыбались молодицы, зашушукались девки, кое-где песню подхватили; заворочалась толпа, захлопала на ветру кумачовыми полотнищами. Сеньку вперед пропустили – и пошли.
Закончилось «Утро», началось «Прощание славянки». Закончилось «Прощание», началось «Мы кузнецы». Играет Сенька, труба заливается, идут и идут – пора бы улице завершиться…
Очень длинная в Терновцах улица имени Ленина. Идет и идет демонстрация, транспарантами качает, песни распевает и с каждым шагом будто бы разрастается. Все новые и новые товарищи вливаются в праздничное шествие, из улочек боковых выходят, а то и прямо будто бы ниоткуда, и к запаху перегара и духов «Красная Москва» добавляется запах плесени, тины болотной, землицы сырой…
Огляделся Сенька.
Идут утопленницы длинноволосые, груди на плечи закинули, чтобы под ногами не путались. Идут упыри с кладбища – у каждого на саване приколот истлевший бантик. Идут рогатые, хвостатые, прихрамывают, копытами месят дорожную пыль…
Потемнело у Сеньки в глазах. Хрюкнула труба, пустила петуха – и замолкла.

10

Ночью Сенька бежать хотел: обернусь, думал, джипом, и только вы меня и видели. Не так все вышло – устерегли его комсомольцы. Ждали, видно, случая поквитаться с городским, а может, председатель своевременные меры принял. Только, когда Сенька ночью выбрался из окна, – поджидали его. Отметелили слегка и обратно водворили. Лица пригожего, надо сказать, не тронули: и губы остались целы, и нос не разбит. Поскольку свадьба предстояла не кого-нибудь, а председателевой дочки, и Сеньке хоть умри, а придется «Лимончики» играть.
Всю ночь провел Бурсак без сна. И девушка его мечты ему не явилась. Уж он просил-молил: появись, мол, хоть перед смертью дай на тебя насмотреться. А в том, что и в третий раз не выстоит, у Сеньки сомнений не было. Совсем плох стал Бурсак: в животе урчит, зубы стучат, и колени слабые. Хотел «Отче наш» читать, близко к тексту, ибо не учат в институте поповские бредни, да не дочитал и до середины: язык отнимается, губы немеют…
Пропал Бурсак. Пропал Сенька, а кудри льняные или что-то другое его погубило – не узнать.
На рассвете задремывать стал. Вдруг свинья завизжала, весь сон перебила. Это в председательском дворе к свадьбе свиней кололи.
Поздним утром напялили на Сеньку черный костюм с белой рубахой, и, ни жив ни мертв, поплелся он за провожатым на председателев широкий двор, как на плаху. А там уже балаганы стоят, в балаганах столы сколочены, рядом печи сложены, десять поварих у печей вертятся, жарят и шкварят, дым, пар, чад – как в преисподней.
Вдруг загудели гудки, раскрылись ворота, встали перед ними три черные «Волги» в ряд, все в ленточках, будто гробы. На капоте у первой машины – кукла в белом платье, голубыми глазами на Сеньку смотрит.
Раскрылись в машине дверцы, и вышла к людям девушка Сенькиной мечты – в свадебном платье, фата на голове, а коса – до пояса. Лицо матовое, чистое, глазки синие, ясные, губы нежные, розовые… Только печальная да бледная. И на людей не смотрит – все вниз да вниз.
И вылезает из второй машины жених – старый черт, одним словом. Сам мелкий, седой, а зубы золотые.
И вылезает из третьей машины председатель – в черном костюме, с красной лентой через плечо.
– Ну, – говорит председатель, – разрешите начать торжественный митинг…
Стоит Сенька, ног под собой не чует. Печи пышут жаром, по лицам поварих красные блики скачут. Из поварих нет-нет да и подмигнет какая Сеньке, ухмыльнется, белым острым зубом блеснет – и снова за работу.
А посреди двора рушник на землю постелили, вот уже и хлеб-соль несут.
Встали жених и невеста рядом. Поглядел на них Сенька…
Улыбается старый черт. По-хозяйски кладет руку на плечо девушке Сенькиной мечты. И на удивленных глазах Бурсака девушка начинает вдруг стареть, стареть, покрываться морщинами, рот ввалился, коса поседела да клочьями повылезала…
Глядит на Сеньку Нехристь Лукерка Никифоровна. Печально глядит. Будто прощаясь.
– Играй! – велит председатель.
Поднял Сенька трубу.
И в груди у него, прямо за ребрами, что-то случилось.
Сперва сжалось все, будто от страха или от жалости. А потом застучало сердце пламенным мотором. Вспыхнули глаза галогенными фарами. И заиграл Сенька, как в жизни никогда не играл.
Гикнул председатель. Притопнул. Пустился в пляс посреди двора. А за ним гости.
Танцует водяник с утопленницей. Танцует удавленник с ведьмой. Кости поскрипывают, копыта постукивают, и старый черт не удержался – пустился вприсядку вокруг невесты…
А невеста с места не сходит. Как стала на рушнике, так и стоит. На Семена смотрит – лицо матовое, коса до пояса, грудь высокая, глазки синие…
А печи ревут. А поварихи танцуют с жареными поросятами. У председателя челюсть впопыхах отвалилась, так он ее с земли подхватил и на место приставил – хрусь!
Пересохло у Сеньки в горле. Губы растрескались. Легкие огнем горят. Сбился, перепутал мелодии, замолчала труба…
– Попался! Попался!
И тянутся к Сеньке отовсюду сотни рук – какие костлявые, какие волосатые, а какие и с когтями.
Набрал он воздуху – и пошел шпарить все подряд. Мендельсона. Шопена. «Лимончики». «Куда уходит детство». «Семь сорок» с импровизом. Только-только вечер спускается, до утра еще далеко…
Снова сбился Сенька – ну не железный же он!
Или железный?
Снова протянулись к Сеньке руки, вот-вот коснутся живого тела…
Взвыл клаксон, и зазвучала труба. И опять гости в пляс пустились.
Раскалилась медь. Обжигает, а Сеня и не чувствует – онемели губы давно, коркой взялись. Онемели и пальцы – сами бегают, Сенька им не хозяин. И мутится перед глазами: то ли слезой взялись, то ли фары запотели. И сбоит за ребрами сердце – то ли инфаркт подступает, то ли бензин в баке весь вышел. Смотрит на девушку своей мечты – и не видит ее. Впору «дворники» включать…
И выпала труба из ослабевших рук. И навсегда замолчала.
– Ага! – закричал златозубый жених.
– Ага! – завопили радостно гости. – Теперь попался, попался, попался!

11

И в ту самую секунду, как совсем уж было одолела Сеньку нечисть, соскочила невеста с рушника. Фату с себя сорвала, в небо подбросила – обернулась фата петухом и с перепугу закукарекала.
Замерли гости.
Расхохоталась девушка, пальцами щелкнула, жениху своему, старому черту, под самый нос дулю скрутила. И – к Сеньке.
Распахнула дверцу. Вдавила педаль газа по Сенькины гланды. Взревел мотор, и только их обоих и видели.

12

Так обрел свое счастье Сенька Бурсак.
По сей день, говорят, в окрестностях райцентра Ольшаны можно встретить джип «Grand-Cherockee», летящий по буеракам на скорости двести километров в час. Молодежь, правда, в него не верит. А старожилы крестятся, заслышав на болотах шум мотора.
Многие его видели. Говорят, он прекрасен и страшен: смоляной лак блестит, галогенные фары затмевают солнце и луну, а за рулем сидит девушка неописуемой красоты – в чем мать родила.
Так носятся они – и так будут носиться до Страшного Суда.
А как сыграет клаксон «Лимончики» задом наперед – так Суду и быть.

Конкурс

1

Сессия была сдана, солнце светило ярко, над трудягой фонтаном то и дело вспыхивала трепетная радуга, пиво, купленное в ближайшем киоске, оказалось ни ледяным, ни теплым, а в меру холодным…
– Хорошо! – не выдержал Глеб, счастливо щурясь. – Ой, хорошо!
Позитивные эмоции требовали выхода, и он негромко, дабы не распугать публику, запел нечто старинное, недавно слышанное на волне радио «Мелодия»:

В городском саду играет духовой оркестр,
На скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест…

– Места на скамейке как раз есть, – заметила Оля, не отрываясь от газеты. – А оркестр играет только по воскресеньям.
Девушка любила точность даже в мелочах. «Телегород», который она изучала с карандашом в руках, был весь исчеркан ее пометками – Оля честно исправляла встреченные в тексте ошибки и несообразности. Делала она это не столько из злорадства, сколько по привычке. Филолог все-таки.
Глеб отхлебнул пива, прикинул, что до воскресенья еще два дня – и оба они абсолютно свободны. Ни экзаменов, ни зачетов, ни консультаций. Лепота! Бывает все-таки в жизни счастье!

…Прошел чуть не полмира я, такой, как ты не встретил,
И думать не надеялся, что встречу я тебя!

– «Думать не надеялся» – неправильно, – сразу отреагировала Оля. – Слова там другие и… Что ты тут пометил? Среди объявлений?
– Я?!
Дотошность – родная сестра точности. Приятели искренне сочувствовали Глебу, считая, что большей зануды, чем темноволосая третьекурсница с филфака, не найти не только в университете, но и в области. Глеб все подобные намеки отметал с порога, как провокационные.
– Ты, – подтвердила Оля, внимательно изучив объект. – Ногтем.
Глеб мельком взглянул на указательный палец. Ноготь был чист, но давно не стрижен.
– Случайно, – решил он. – А что в объявлении?
– Гм-м…
Глеб моргнул, после чего поглядел на девушку не без некоторого удивления. Ее «гм-м» дорогого стоило.
– Ты знаешь, что такое ковен?
– Первичная ячейка нечистой силы. А что?
Подобные знания достались студенту философского факультета не случайно. Он специализировался по весьма странной дисциплине, именуемой «Украиноведение (философия)». Диплом, который ему предстояло писать в следующем году, посвящался философским аспектам украинской демонологии.
– Как раз по твоей части, – рассудила девушка, протягивая газету. Потом подумала и добавила: – И по моей тоже. В какой-то мере.
Философ аккуратно поставил недопитую бутылку на асфальт, зачем-то пригладил темные кудри, зашуршал желтоватой бумагой…
– Гм-м…
И в самом деле «гм-м», причем два раза. Маленькое, одетое в тонкую синюю рамку объявление гласило:

Конкурс!
Ковен Фрунзенского района объявляет КОНКУРС
на замещение вакантных должностей:
1. Главного менеджера.
2. Заместителя главного менеджера по информации.
Опыт работы по специальности желателен.

Телефон отсутствовал, к указанному же адресу было добавлено: «Круглосуточно».
– Ковен, – повторила девушка. – Нечистая сила. Круглосуточно. Не может быть.
– Теоретически… – задумался Глеб. – Если очень теоретически…
Минут пять ушло на объяснение, что есть (теоретически!) ковен и почему он (очень теоретически) все-таки может существовать – даже во Фрунзенском районе.
Бутылка пива исчерпалась. Нежданный ветер налетел на фонтан, азартно разбросав брызги по стоящим поблизости скамейкам.
– Сатанисты, – нахмурилась Оля. – Спасибо, не надо. Хотя… Если менеджер по информации – это то, что я думаю… Опыт у меня как раз есть.
Компьютерами девушка увлекалась почти с самого детства – со страшной, мигающей непонятными огоньками «экстишки». С годами увлечение чуть не стало профессией. «Чуть» – потому что компьютерный факультет в университете только собирались открывать, избежать же поступления «хоть куда», учитывая семейные традиции, было практически невозможно. Филфак стал вынужденным компромиссом.
– У сектантов обычно хорошо платят, – заметила Оля, в очередной раз перечитывая дивное объявление. – Мамина знакомая работает у баптистов третий год. «Ауди» купила.
– Ты серьезно? – поразился Глеб, имея в виду, конечно же, не факт покупки «Ауди».
Студентка филфака резко кивнула:
– Более чем. Если удастся зацепиться… Ты живешь в общежитии. Раз. Подрабатывать тебе не удастся – диплом на носу. Два. Если я переведусь на заочное, родители стерпят. Это три.
Она замолчала, давая возможность своему спутнику додумать остальное. Особых трудов не требовалось: четвертым (последним, но не по важности) следовало их твердое решение расписаться по получении Глебом вожделенного диплома.
– Ну… – несколько растерялся философ. – Можно как-нибудь подойти, узнать…
– Не как-нибудь! – перебила Оля, вставая и пряча газету в пакет с надписью «Заплати налоги, гражданин!». – Время есть, идти – пять минут всего. «Как-нибудь» – и опоздать можно. Они же пишут: конкурс!

2

На пятый этаж их подбросил лифт – старинный, с фигурными черными прутьями вместо дверей. Мудреное устройство скрипело, дрожало, дергалось, запинаясь на каждом метре. Ретро – такое же, как пыльный подъезд, да и как весь дом, построенный еще в начале века в модном тогда стиле «купеческий ампир».
– Здесь, – констатировал Глеб без особой необходимости. – Квартира слева.
Он старался быть невозмутимым – на то и философ, но «быть» не выходило, только «казаться». Сектантов молодой человек побаивался, вспоминая слышанные в детстве рассказы, как помянутые баптисты зарывают провинившихся сотоварищей живьем в сырую землю.
Подъезд вкупе с лифтом его добили. Офис – ладно, а тут прямо-таки замок принца Дракулы-Стокера Носфератского!
– Звоним? – В голосе девушки самым краешком прозвучала неуверенность. Похоже, подъездное ретро подействовало и на нее.
Глеб поглядел на обитую коричневой кожей дверь, на белую кнопку звонка… Вампиры днем спят, а от обычных сектантов и убежать можно. К тому же Оля давно хотела найти приличную работу.
– Звоним!

– Мы по объявлению.
Отвечать на сакраментальное «Кто там?» пришлось, глядя в черную щель, перерезанную толстой стальной цепочкой. Из прохладной глубины белым призраком выступала худая старческая рука с массивным золотым перстнем на пальце.
– По объявлению?!
Костлявые пальцы дрогнули, и Глебу стало не по себе. Такую руку – да не к ночи, до утра сниться будет!
– Тэк-с, тэк-с, молодые люди… А чем домовину упыря посыпать следует?
Вопрос был настолько нелеп, но одновременно так соответствовал обстановке, что философ ответил не задумываясь:
– Маком. Это нам еще на первом курсе читали.
– А какая кость у одмин самая прочная?
– Никакая! – Глеб невольно рассмеялся. – У них все кости мягкие. Видите ли, мы на должность главного менеджера не…
Дверь отворилась. Как и полагалось – с долгим неприятным скрипом.

3

– Прошу, прошу! За стол, я как раз чайник поставил…
Маленький седой старикашка в малиновом халате и мягких тапочках кивнул на отворенную дверь в конце коридора. По сторонам, плохо различимые в полутьме, вырисовывались еще две двери, но закрытые.
Философ и филологичка переглянулись. Слов не требовалось, и так все ясно. Большая квартира – три двери, а комнат, почитай, все пять. И ведь не коммуналка!
Глеб, живший последние годы в университетской общаге, еле удержался от завистливого вздоха. Оля, подобных бед не знавшая, оценила иное – высокие потолки, огромность коридора. Если и комната будет такая…
Комната оказалась именно «такой» – размером со средних размеров спортзал. Но больше ничто о спорте не напоминало. Ветхая темная мебель, линкруст вместо обоев, пожелтевшие фотографии, огромная картина на стене…
«Куинджи! – мысленно восхитился Глеб. – Надо же!»
«Копия Куинджи, но очень хорошая, – мысленно восхитилась Оля. – Надо же!»
Стол оказался застелен скатертью. Не белой – темно-желтой, с хитрыми узорами.
– Тэк-с, тэк-с! – в очередной раз повторил старичок, усаживаясь на стул с высокой «готической» спинкой. – Чайник закипит минут через пять, а пока… Меня зовут Игорь Родионович, да-с.
Молодые люди поспешили представиться, не забыв упомянуть место учебы и будущую специальность. Старичок закивал:
– Очень, очень хорошо! Без высшего образования в нашем деле – никуда. А то, что вы, Глеб, будущий философ, просто великолепно. Менеджер ковена с философским образованием – просто мечта!
Глеб и Оля в очередной раз переглянулись. Самое время объяснить, что никто из них не претендует на столь ответственную должность…
– Только вынужден сразу огорчить. Вы, Глеб, и вы, сударыня, наверняка представляете, как замещается должность… ну, скажем, доцента.
Философ невольно задумался. Ответила девушка, куда лучше разбиравшаяся в практических вопросах:
– Требуется дать объявление в газете, пригласить всех желающих… Но кандидатура давно есть?
Игорь Родионович вздохнул, развел руками. Из глубины квартиры донесся гневный свисток чайника.
– Увы… Конкурс мы объявить, конечно, обязаны, и объявления дать – тоже… Увы! Чайник? Да, конечно…
Шарканье тапочек затихло в глубинах коридора. Оля поглядела на картину, покачала головой:
– Тебе, кажется, не повезло. Боюсь, мне тоже. Сейчас спросим. А интересный дедок! И место интересное.

4

– …А если упырь двигаться начнет? – наседал старичок. – Ночь, он – на лавке, вы рядом, в доме – никого. Какие слова говорить станете, молодой человек?
– Ничего не стану. – Глеб зачерпнул варенье из фарфоровой вазочки, отхлебнул чая. – Псалтырью по голове – и весь разговор. Между прочим, болтать с упырями крайне опасно!
Чай был хорош и душист, варенье – выше всяких похвал, а тема беседы ничуть не шокировала. Приятно – словно опять на зачете по фольклору!
Девушка пила чай, но в разговор не вступала – разглядывала картину, ожидая, пока Глеб наконец-то объяснится. Но – не получалось, хозяин квартиры только входил во вкус.
– Тэк-с, тэк-с… А вот, к примеру, свадебные обереги. Поступил к вам заказ на обеспечение безопасности данной свадьбы. От оборотничества. Тут уж без слов не обойтись!
Философ представил на миг, как их разговор воспринимался бы со стороны, хмыкнул.
– Есть семь основных свадебных оберегов от оборотничества. Самый лучший – «чугунный». «Стану я на чавуннее дно, закрыюся зализным небом, замкну я по тридевять замкив…»
– «…По тридевять полузамкив та вкину я ключи в океан-море…» – подхватил Игорь Родионович, жмурясь от удовольствия. – Порадовали, порадовали, молодой человек! Эх, если бы наши традиции и вправду соблюдались! Я бы за вас двумя руками голосовал. Увы… Кандидатуру уже одобрили, а возражать против воли начальства… И хорошо еще, если местного пришлют. А то найдут в Полтаве или в Миргороде чьего-то племянника, возись потом с ним! А ведь наш ковен – старинный, еще при полковнике Донце основанный, целых три века тому назад. Попытаться, конечно, можно… Семь оберегов! Мой дед и тот только четыре знал… Скажите, Глеб, а как бы вы отнеслись к, так сказать, компромиссному предложению?..
На мгновение он умолк, торопливо отхлебывая чай, и философ поспешил внести долгожданную ясность:
– Я… Мы, Игорь Родионович, на должность главного менеджера и не претендуем. Вот заместителем по информации…
– Именно, именно! – Чашка с глухим стуком опустилась на блюдце. – Сразу видно умного человека! Не знаю, каков он будет, этот, пардон, кандидат, но ваши знания, уверен, нам оч-ч-чень пригодятся, да-с! Жалованье, конечно, поменьше, но возможна частная практика… Только, Глеб, вам ведь придется заниматься этими… Вельзевул прости, как их? ЭВМ, что ли? Ну, которые все время ломаются.
– Компьютерами, – подсказала молчавшая до сих пор девушка. – Игорь Родионович, поверьте – Глеб очень неплохо в них разбирается.
Между прочим, чистая правда – за время их знакомства Оля изрядно поднатаскала философа в этом мудреном деле. Но Глеб все равно весьма удивился. Он уже открыл рот, чтобы наконец все объяснить, но внезапно почувствовал, как его толкают в бок. Вежливо – но ощутимо.
Философ обернулся. На невозмутимом лице его спутницы неоновыми огнями горело: «Не вздумай спорить!»
– Интернет у вас есть? – продолжила она. – Неужели нет? Ну так…
– Да-да, конечно, – без особого энтузиазма закивал старичок. – У меня там целый список, чего требуется. Но ведь это – не главное. Времена сейчас, сами знаете… Недавно услыхал по радиоприемнику странное слово: «Беспредел». Жуткий неологизм, но по сути верно. До чего дошли! Господин Велиар в Киевском районе бои без правил проводит в Касьянову ночь. Безвинных мертвецов поднимает – и английский бокс устраивать изволит! В Касьянову ночь, когда всякая нежить Люцифера славит! Ужас, кошмар! А если к нам такого же Велиара направят? Да лучше я стакан святой воды выпью, чем подобное увижу!
Глеб вновь покосился на свою спутницу. На сей раз неоновые огни горели на его лице: «А не пора ли сматываться? И быстро! Или еще быстрее».
К его изумлению, Оля покачала головой – еле заметно, но решительно.
– Игорь Родионович! Знаете, я в ваших делах, конечно, ничего не понимаю… Но где-то слыхала, что для такой ответственной работы требуется… Как это, Глеб? Урожденный ведьмак, правильно?
Философ кивнул – правильно. Он сам рассказывал девушке об этом – еще в начальную пору их встреч. Вот уж не думал, что Оля запомнит такое!
– Конечно! – Старичок мотнул седой головой. – А как же иначе? Да-с! Урожденный, настоящего рода, древнего, чтобы не меньше пяти поколений…
Внезапно он умолк, скользнул взглядом по лицам гостей.
Заморгал.
– Позвольте, позвольте, а разве вы не…
Глеб открыл было рот, чтобы с облегчением признаться: нет, к сожалению, мы не по этой части. Но Оля его опередила.
– Конечно, да! – выпалила она, заставив философа подпрыгнуть на стуле. – Глеб ведет свой род от самого Басаврюка!
И под столом наступила ему на ногу – так сильно, что протестующий возглас застрял у Глеба в глотке.

5

– …Ну и где ты будешь работать?
Солнце все так же светило, но от очарования дня не осталось и следа. Глеб и Оля сидели на скамейке, Глеб молчал, глядя в пыль под ногами, а Оля вот уже битый час доказывала ему, что ее опрометчивое поведение в гостях у подозрительного старичка являлось вовсе не опрометчивым, а, наоборот, мудрым и дальновидным.
– Ну получишь ты диплом. И где ты будешь работать? Где станешь жить и на какие деньги?
Она была права. Жилищный вопрос оставался для Глеба одним из самых болезненных. Родители Оли, в целом не одобрявшие выбор дочери, давным-давно дали понять, что «приймака» в свою квартиру не возьмут. Человек, задумавший жениться на приличной девушке, должен для начала устроить собственную жизнь – тогда станет ясно, готов ли он к жизни семейной. Так или примерно так говорили Оле родители, и следовало признать за ними неприятную, но правоту.
– Где мы будем жить? – повторила Оля с нажимом. – Даже если я переведусь на заочный…
– Ковен, – с отвращением простонал Глеб. – Да они же сумасшедшие!..
– Мы не в том положении, чтобы выбирать, – мягко сказала Оля. – Фирма, конечно, своеобразная. Но деньги у них есть, и работают, видно, не первый год…
Она говорила и говорила, и Глеб понимал, что в конце концов отвертеться ему не удастся. Если Оля что-то задумала – пиши пропало.
– Ты сама говорила: подрабатывать не выйдет, потому что диплом…
– Я буду тебе помогать, – невозмутимо ответила Оля. – Стану брать работу на домашний компьютер. Вряд ли это очень трудно – сидеть и искать по сети истории про русалок и домовых.
– А зачем ты соврала про Басаврюка?
– А иначе бы он тебя не взял.
– А если он проверит?
– Как? – Оля рассмеялась.
Действительно, как?
Перед тем как поступить в универ, Глеб почти год отработал в пекарне, так что трудовая книжка у него имелась. Игорь Родионович запер ее в ящик черного массивного комода, пожал Глебу руку и провел к компьютеру, довольно «свежему» по техническим характеристикам, но в крайне запущенном состоянии. Машина, казалось, переболела всеми возможными вирусами, жесткий диск оказался завален мусором, а модем не работал. Вечером Глеб честно отчитался перед Олей о проделанной работе: что за провайдер, какова скорость соединения, что за софт надо установить согласно пожеланиям старичка.
– Тебе понравилось, – заметила Оля.
Глеб и в самом деле был доволен. То, чем пришлось заниматься в первый рабочий день, вполне соответствовало его представлениям о нормальной человеческой работе.
– Там, конечно, еще и конь не валялся, – озабоченно говорил он Оле. – Не понимаю, кто за этим компом до меня сидел – ламер паршивый, руки бы открутить, даже клаву ухитрился чем-то заляпать!.. Представляешь, между «А» и «В» какой-то салат застрял!
– Салат? – удивилась Оля.
Глеб засмеялся:
– Морская капуста! Похоже на засохшие водоросли.
– Водоросли… – пробормотала Оля и на минуту нахмурилась.

В конце первой рабочей недели Игорь Родионович пригласил Глеба выпить чаю и как бы между прочим спросил:
– А у вас, голубчик, уже есть определенные планы на Ивана Купала?
– Нет, – честно признался Глеб.
– Прекрасно! – Игорь Родионович с хрустом распечатал пачку галетного печенья. – Вот вам, Глеб, и первый случай проявить себя, так сказать, по специальности.
Глеб насторожился. Тонкие пальцы Игоря Родионовича выкладывали печенье на старинном фарфоровом блюде, золотой перстень тускло поблескивал.
– Дело обычное, – небрежно продолжал старик, – простое, можно сказать, дело… Да вы и сами, наверное, догадались… Ах, где же сахар?
И старик отлучился на кухню, тихонько напевая под нос: «На Ивана Купала жаба в борщ упала, хлопцы не поспели – девки жабу съели, на Ивана Купала…»
– Клиент будет в десять вечера на остановке автобуса «Медвежий Яр», – сообщил Игорь Родионович, вернувшись. – Вы уж постарайтесь, Глеб, устройте ему все как полагается… По результатам оформим вам премиальные. – И старик улыбнулся, обнажив острые зубы, отчего и без того растерянному Глебу сделалось совсем кисло.

6

– Надо идти, – серьезно сказала Оля.
– Куда? Что мне делать с этим клиентом?
Филологичка взглянула на него с укоризной:
– Ты что, сам не знаешь, чем люди занимаются в ночь на Ивана Купала? Он хочет найти цветок папоротника и с его помощью откопать клад. Тут специальных знаний не требуется. Это в школе проходят.
– В школе учат искать цветок папоротника?!
– Ну я тебя умоляю! – Оля закатила глаза. – Сперва посмотрим, что за клиент. Если браток какой-нибудь – сделаем вид, что мы не по этой части. А если пацан, или бабка, или девушка – тогда выйдем, поводим по лесу, нагрузим, что, мол, папоротник еще не расцвел, или уже отцвел, или его кто-то первым сорвал… Медвежий Яр – у нас там дача неподалеку, я этот овражек излазила вдоль и поперек.
– Погоди, – сказал Глеб. – Ты что, тоже хочешь идти?
– Ну куда ты без меня? – снисходительно улыбнулась Оля.

Без десяти десять вечера было еще довольно светло. Автобусная остановка – три стены и скамеечка, выкрашенные синей краской и увенчанные жестяными буквами «Медве…ий Яр» – оставалась пустынной. Последний автобус на сегодня прошел, выпустил на дорогу полдесятка бабок с корзинами и укатил. Бабки разбрелись. Глеб и Оля сидели на пляжной подстилке в тени ближайшего куста, пили из термоса кофе с коньяком и ждали клиента. Небо из медного сделалось абрикосовым, побледнело, на его фоне остановка казалась величественной, как античные развалины, и столь же нежилой.
– Не придет, – выдохнул Глеб с надеждой.
– Ну и ладно. – Оля убила комара на коленке. – Дай мне «Офф», пожалуйста.
Взяв из рук философа баллончик с антикомарином, она принялась тщательно опрыскиваться. Закончив, убрала с носа упавшую прядь и вдруг схватила Глеба за руку:
– Смотри!
Декорации на фоне гаснущего неба обогатились новым персонажем. Рядом с остановкой возник мужчина, невысокий, щуплый и, кажется, молодой.
Глеб и Оля переглянулись.
– Идем, – сказала филологичка. – И смелее, гражданин ведьмак!

7

– Идти долго, – сурово предупредил Глеб. – По дну оврага, вдоль ручья…
– Я впереди, – заявила Оля и незаметно подмигнула философу. Глебу совсем не улыбалась перспектива отпускать девушку одну вперед – но и спорить с ней в присутствии клиента он не решился.
– Меня зовут Миша, – представился клиент.
Ровесник философа, может быть, чуть младше. Тощий, сутулый, в очках. И, судя по всему, он боялся Глеба гораздо сильнее, чем самозваный ведьмак мог бояться его.
Оля освещала путь мощным фонарем. Луч прыгал впереди, выхватывая из темноты кочки, камни, поросшие мхом стволы деревьев-раскоряк, колючие кусты. Над головой проносились летучие мыши. Комары плевать хотели на «Офф» и чуть в рот не лезли. У Глеба фонарик был послабее, философ светил прямо под ноги себе и клиенту – чтобы не поскользнуться и не оступиться.
Шли десять минут, и пятнадцать, и двадцать пять. Клиент сопел над ухом. Звенели комары. «Зачем я здесь? – в который раз спрашивал себя Глеб. – Что за фигня, ей-богу, играемся, как ролевики, но те хотя бы понимают, в чем их кайф…»
– Я жениться хочу, – шепотом сообщил клиент.
Глеб к тому моменту был так раздражен и расстроен, что чуть не сказал вслух: вот и молодец!
– Если бы не это, – в голосе клиента послышалась тоска, – я бы никогда… У меня брат маленький, мать одна… Студент я. Мехмат, второй курс… Бабок нет. Заработать негде. А нам… понимаете, Глеб, нам негде жить. И ее родители против. Нам очень нужны деньги.
Глеб молчал. Выпала роса, трава сделалась мокрой, дорожка выскальзывала из-под кроссовок.
– Я крещеный, – мрачно признался клиент.
Очкастый Миша принимал происходящее всерьез. И философ, как ни странно, понимал его. Так случилось, что оба они оказались в лесу среди ночи по одной и той же причине, решая одну и ту же проблему.
Где-то неподалеку «включился» соловей.
– Я знаю, – Миша говорил еле слышно, слова прятались за далекое кваканье лягушек, за соловьиные излияния, – нечистый клад… не дается в руки… пока не прольешь невинной крови. – Он чуть заметно кивнул вперед, где Оля храбро форсировала упавшее дерево. – Я знаю… Может, попадется чистый клад? Бывает такое?
– Редко, – честно признался Глеб.
Миша замолчал. Глаз клиента не было видно за стеклами очков, в которых отражались лес, отблески фонариков, вереница прыгающих теней. Глебу захотелось сказать: все, хватит, пошли назад, пока нас комары не съели!..
Будто услышав его мысли, Миша споткнулся и остановился.
– Оля! – крикнул Глеб вслед удаляющемуся фонарику и поразился, как глухо, потусторонне звучит голос. – Погоди!
– Оля, – шепотом повторил Миша. – Она красивая.
– Туда или назад? – грубовато осведомился Глеб.
Миша снял очки, протер полой тенниски. Спросил очень тихо:
– Можно я закурю?
– Придем на место – покуришь, – отрезал Глеб. И снова поразился себе: будто кто-то другой сказал, по-хозяйски и жестко.
– Оля, – повторил Миша с тоской. – Что вы ей сказали? Как заманили?
Глеб хотел спросить «Что?», но вовремя прикусил язык. Ничего, на муки совести у Миши осталось совсем немного времени: побродят по лесу еще часок, покроются царапинами от кустов и волдырями от комариных укусов, и он, ведьмак, скажет честно: увели цветок папоротника, увели из-под носа…
– Вы идете? – крикнула из темноты Оля.
Глеб посмотрел на Мишу. Тот собрался с силами, нацепил очки, вытер нос, решительно кивнул.
– Идем! – крикнул Глеб.
И они пошли.

8

– Вот эта, – Глеб осмотрелся, – вот эта кочка. До полуночи осталось, – он подсветил циферблат часов, – три минуты. Мы с Олей отойдем, а ты стой и смотри… Когда увидишь, что цветет папоротник, – хватай первым. И не оборачивайся, что бы там ни было!
Они отошли и стали в нескольких шагах за спиной клиента.
Оля в самом деле знала лесок как свои пять пальцев – даже ночью ухитрилась вывести экспедицию на поляну, будто специально предназначенную для поисков цветущего папоротника. Растение – современник динозавров имелось здесь в изобилии, папоротники стояли сплошным строем и в некоторых местах были клиенту по пояс.
– Что теперь? – спросил Глеб, касаясь губами теплого Олиного уха.
Она улыбнулась и чмокнула его в щеку. Глеб глубоко задышал; комары, соловьи, глупая история с поисками кладов, ночной ветерок, холодящий лопатки, Олины духи – «Диариссимо» – ландыш…
Он обнял филологичку за плечи, и в этот момент клиент тихо вскрикнул.
– Глеб, смотри! – вздрогнула Ольга.
В темной зелени папоротников теплился живой огонек. Мерцал, переливался, исходя дрожащим внутренним светом, манил, притягивая взгляд. Глеб готов был поклясться, что минуту назад никакого огонька здесь не наблюдалось. И вот пожалуйста.
Миша вдруг подобрался, напрягся, даже силуэт его неуловимо изменился. Клиент сделался похож на хищную птицу. Когда он решительно шагнул к светящемуся чудо-цветку, навстречу ударил порыв ледяного ветра. Зловещий шепот наполнил заросли, с похоронным унынием заскрипели деревья. Глеба мороз продрал по коже, а Миша как ни в чем не бывало шел к вожделенной цели, втаптывая в землю резные листья.
«Да ведь он ни капельки не боится! Вот тебе и мямля-очкарик. Господи, он же нас за нос водил! Несчастный, бедный женишок, страдалец-мученик!..»
Сердце ударило трепака. Начиная понимать, кто на самом деле тихоня Михаил и зачем он приволок в Медвежий Яр нового сотрудника ковена, Глеб едва не схватился за голову. Только самый распоследний олух не догадался бы сразу, что скромного заместителя менеджера по информации, чье дело – компьютер да файлы, никто не стал бы посылать на фактически полевые испытания. Разве что с целью проверки одного-единственного факта биографии нового коллеги – происхождения!
«Тест на вшивость!»
…конкурс продолжался.

– А зачем ты соврала про Басаврюка? 
– А иначе бы он тебя не взял. 
– А если он проверит? 
– Как? – Оля рассмеялась. 

Сейчас смех выходил обоим боком.
Вокруг цветка заклубился туман, в котором роились… Нет, это просто игра теней! Мираж, галлюцинация! Увы, глаза упрямо говорили обратное. Оскал бесовских харь, слюнявые пасти, свиные рыла и совсем уж неведомые страхолюдины – слизистые мухоморы со щупальцами, гиганты-сколопендры с кожистыми крыльями, волосатые клубки окружили цветок, загораживая теплый огонь. «Клиент» остановился, словно услышав беззвучный окрик.
Обернулся.
Сунул руку за пазуху.
В молочно-желтом свете месяца Глеб увидел, как лицо Михаила расколола кривая ухмылка.
– Не дается, – развел руками «чей-то племянник», как называл его за глаза умный старичок Игорь Родионович, а иными словами – вступивший в свои права главный менеджер ковена. В правой руке Миши тускло блеснуло широкое, чуть изогнутое лезвие. – Кровь нужна. Я ж говорил…
«Нож! У него – нож! Специально прихватил. Заранее знал, подготовился, гад! Ему нужна кровь. Красной порукой вяжет… Кровь? Чья?! Оля?!!»
– Сдурел? Дай сюда нож!
Голос был хриплый, чужой. Плечом Глеб пытался незаметно оттеснить Ольгу назад, но получалось скверно. Девушку, судя по всему, парализовало страхом. Она лишь отчаянно дышала философу в ухо, не в силах сдвинуться с места.
– Спасибо, что помочь хотите. – В голосе Михаила проступили глумливые нотки.
Или это Глебу только чудится?
– Но я должен сам, понимаете? Сам! Иначе цветок мне не дастся. Глеб, вы же разумный человек! Надеюсь, вы сделаете правильные выводы…
Правильные выводы лежали на поверхности. Ясное дело, потомок знаменитого Басаврюка никак не должен мешать убиению безвинной жертвы. Напротив, обязан оказать всемерное содействие.
Экзамен неотвратимо шел к логическому завершению.
В призрачном тумане, окружавшем цветок, началось суматошное движение. Туман задергался, словно в припадке эпилепсии, стал рваться на части. Ошалело заметалась вспугнутая нечисть. Глебу послышался писклявый козлетон:
– Атас, братва! Менты!
В следующий миг на месте чертячьего кубла, над цветком, изрядно сбавившем яркость свечения, обнаружились две вполне человеческие физиономии. Правда, в милицейских фуражках. И одна собачья, без фуражки. Вспыхнул слепящий свет фонаря. Глеб невольно зажмурился, заслоняя глаза рукой.
– Тэ-эк, граждане… Ночью по лесу шастаем? Бомжуем? Нарушаем?
– А ну-ка, предъявите документики…
– Серега, у него нож!
– Стоять, руки за голову! Бросай нож! Стрелять буду!
Миг-другой короткой возни.
Злобное рычание, треск веток.
И металлический щелчок наручников, сковавших запястья Михаила.

9

– Товарищи потерпевшие, успокойтесь. Ситуация под контролем. Лейтенант Беляк, – представился первый милиционер, с ловкостью опытного дирижера взмахнув перед лицом Глеба гербовой «корочкой».
– Старший сержант Выдра, – вспорхнула рядом вторая «корочка».
– Гав!
Это представилась овчарка.
Фонарь больше не светил в лицо, и Глебу наконец удалось рассмотреть спасителей.
Толстяк-лейтенант с надутыми щеками, сняв фуражку, отирал пот со лба. Под фуражкой у героического патрульного, несмотря на молодость, обнаружилась изрядная лысина в обрамлении редких волос. Чубатый малыш-сержантик в этот момент прикуривал, кривя тонкие губы в брезгливой гримасе. Поводок овчарки сержант намотал на руку. Пес, утратив всякий интерес к «товарищам потерпевшим», глухо ворчал на Михаила, уложенного в траву лицом вниз. Поводок натянулся струной. Когда б не бдительность сержанта Выдры, лже-клиенту сейчас пришлось бы туго.
Оба блюстителя порядка были в полной экипировке: портупеи, пистолеты, запасные обоймы, баллончики с «черемухой», рации, фонарики, дубинки, наручники…
Месяц услужливо спустился ниже, позволяя рассмотреть амуницию в подробностях.
– Все путем, граждане. Ваша милиция вас бережет. Обождите, никуда не уходите. А мы пока займемся этим криминальным элементом. Серый, переверни козла на спину. Поглядим, что за долбо… – Лейтенант покосился на Ольгу и, видимо, учуял филологическое образование, смутившись. – Что за сомнительный кадр у нас образовался.
Сержант Выдра указание начальства выполнил с энтузиазмом, от души пнув задержанного ботинком под ребра. Охнув, главменеджер ковена, взятый вне конкурса по протекции, резво поменял диспозицию. «Супротив милиции – никаких чудес!» – вспомнил Глеб строчку из Высоцкого. – Нет, иначе: «Супротив милиции он ничего не смог». Это «Кроме мордобития – никаких чудес». Холодное железо в виде наручников, оно против всякого колдовства – первейшее дело. А за мордобитием, похоже, дело не станет…»
Мысли были путаные, какие-то второстепенные.
– Михалыч, гляди: тебе его рожа ничего не напоминает?
– Фоторобот она мне напоминает. Из ориентировки, – отдуваясь, буркнул лейтенант Беляк. – Нож, серийные нападения на влюбленные парочки… Маньяк! Серега, выходи на связь!
Сержант извлек рацию, щелкнул кнопкой. В динамике затрещало.
– Нечипорук? Позови-ка мне Виева. У нас задержание… Товарищ майор? Докладываю: задержали подозреваемого по серии. Басаврюк, он самый, больше некому!.. С поличным. Так точно, товарищ майор. Да, свидетели имеются! Они же потенциальные жертвы… Обошлось, мы вовремя успели… Есть выполнять!
Лейтенант развел пухлыми ручками:
– Порядок, товарищи потерпевшие! У нас на трассе машина – доставим вас в райотдел, снимем показания…
И тут вмешалась Ольга:

10

– Колдуй!
От жаркого шепота Ольги, прозвучавшего для Глеба как землетрясение, сперва рухнули стены рассудка, а там и крыша. Бедный философ едва не схватил девушку за руку, чтобы броситься прочь: от доблестных ментов, лживого «клиента» Миши, зубастого Рекса, сволочного папоротника…
– Колдуй, говорю!
– Как?
– Как угодно!
Рогатый месяц боднул ветки ближайшего клена, с интересом разглядывая философа в пикантной ситуации. Впрочем, Глеб привык доверять Ольге – в кризисах и стрессах филологичке не было равных. Он сосредоточился. В голову, как назло, лезла всякая ахинея. Например, дурацкая скороговорка про попов, которую Глеб стал на ходу перелицовывать, словно старое пальто, под заговор:
– Шли три мента, три Момента-мента, говорили менты про Момента-мента, про Момента-мента, про Моментовича…
Лейтенант Беляк чихнул. Чих вышел оглушителен.
– Будь! – пожелал начальству сержант Выдра, для острастки ткнув дубинкой охнувшего маньяка Мишу. Но, отдадим должное, ткнул без злобы, скорее для проформы.
Овчарка легла и насмешливо высунула язык.
– Ну! Дальше! – не унималась Ольга.
Глеб в ужасе обнаружил, что правая рука его сама собой залезла в карман джинсов и скрутила увесистый кукиш. Рука жила отдельной замысловатой жизнью. В пальцах плясали искорки, предплечье било током. Философ чуял, что готов выхватить дулю в долю секунды, будто Клинт Иствуд – верный «магнум», и без промаха поразить стражей порядка.
Отчего-то идея показать неприличную фигуру ментам выглядела чертовски привлекательной. Это усиливалось надеждой, яркой, пылающей надеждой, без причин вспыхнувшей во взгляде арестованного Миши.
– Глебушка… я вас умоляю… – простонал лжеклиент. – Не останавливайтесь!
– В городском саду играет духовой оркестр, – вспомнил Глеб ретроволну радио «Мелодия», с которой и началась вся эта катавасия. – На груди у генерала… э-э… золоченый крест! Генерал бдит, генерал глядит! Озирается окрест: в каталажке, где сидим мы… м-гм… нет свободных мест!
Чертов кукиш вырвался-таки на свободу.
– А может, и не тот, – рассудительно сказал сержант Выдра, пробуя маньяка дубинкой в разных местах. Результаты анализа явно выходили неутешительными. – Щуплый какой-то. Недокормыш. Жертва блокады.
В устах крошки-сержанта это прозвучало особенно изящно.
– Наш по оперативке – мужчина видный, косая сажень, а тут – задохлик, чистая водоросль…
Умный Рекс понюхал Мишу, фыркнул и отрицательно заворчал.
– Глебушка, – плакал несчастный, в меру сил простирая наручники к философу. – Глеб Егорыч, отец родной! Спасай!
Ольга отошла на шаг, любуясь суженым. В свете полночного месяца он был невыносимо прекрасен.
– Отведу очи не ко дню, к ночи! Ходят бабы над рекою, девки с молодицами, ни минуты нет покою доблестной милиции! Если кто-то кое-где, да еще порой, это значит – быть беде, коль проспит герой! На море-окияне, на острове буянят, спеши туда, млад-сокол… хм-м… грози дубинкой пьяни! Тьфу-тьфу-тьфу!
Зачем Глеб трижды сплюнул через плечо, прямо на Мишу, он не знал.
Сила переполняла его. Хмельная, пенящаяся сила хлестала через край. Уши горели ярче фонарей, в носу щипало. По спине табунами бегали мурашки. Служебный кобель Рекс уважительно моргал, часто-часто дыша и не сводя глаз с расходившегося ведьмака.
– А чего с холодным оружием? – не сдавался упрямый лейтенант Беляк, сняв фуражку и обеими руками приглаживая редкие кудри. – Эй, потерпевшие! Вы тут чего? В смысле, он тут чего, с ножиком?
– А у нас ролевые игры! – ловко ввернула Ольга, придавая лицу выражение оскорбленной добродетели. – Играем в «Вечер накануне Ивана Купала»! Я, значит, Пидоркин младший брат Ивась, этот, который с дулей, по игре сам Басаврюк, только не из оперативки, а из книжки! А ваш маньяк – он Петро Безродный, жених моей сестры Пидорки! Читали небось? В школе проходят, по литературе…
– Пидорки, значит? – Сержант Выдра попробовал на вкус смутно знакомое слово и скривился. – Не, раз Пидорки, значит, никак не маньяк… они баб не режут, Пидорки драные… Пошли, а? У этих меньшинств адвокаты – звери!..
– Холодное оружие! – стоял стеной лейтенант Беляк, фырча на манер разъяренного кошака, чем раздражал Рекса. Заговор брал мента плохо, расшибаясь о цитадель служебного рвения. – Холодное! Нарушаем в смысле! Статья Кодекса!
– И ничего не холодное! – Глеб покрутил большим пальцем, торчащим наружу из кукиша, перед бугристым носом лейтенанта. – Не надо нам дело шить, начальник! Смотри: сталь мягкая, заточка односторонняя, упора нет, ребра жесткости, оно же «кровосток», нет! Зубчатого обушка, в просторечии «кишкодера», тоже нет! Кухонный ножик, предмет обихода, под статью не подпадает! Мы им грибы срезали!
– Умный? – мрачно спросил Беляк, то ли обижаясь, то ли завидуя.
– Умный! – подтвердил Миша, с которого сержант Выдра снимал наручники. – Он умный! Он очень умный! Это мой заместитель по информации! Ценный работник!
– Ценный? – Характеристика с места работы лейтенанту понравилась. Он даже поощрительно хлопнул философа по плечу.
Дубинкой.
– У нас игра… ролевая… мы цветок папоротника ищем, на Купала! Клады отворять!
– Клады в случае чего полагается не отворять, а сдавать государству! – отметили сотрудники органов. – За полагающееся вознаграждение! В курсе, граждане?
– В курсе! – хором выдохнули граждане.
Всю обратную дорогу Глеб выслушивал от Миши панегирики в свою честь. И ощущал благодатные перспективы для карьеры.

11

Осенью, не дожидаясь защиты диплома, сыграли свадьбу. Со стороны жениха свидетелем выступал милейший старичок Игорь Родионович, проникшийся к «молодому человеку» искренней любовью. Свидетелем же со стороны невесты был лейтенант Беляк, двоюродный брат Ольги, неотразимый в штатском костюме-тройке. Оба свидетеля, старый и молодой, со значением переглядывались, подливая друг дружке горилки, Ольга хихикала, а Глеб благоразумно решил не вдаваться в подробности. Было – сплыло. Мало ли у какой невесты дача в Медвежьем Яру, мало ли какие родственники ночуют на этой даче в нужное время, вздумав попатрулировать на досуге в темное время суток… Тем более что Мишу на свадьбу не пригласили, в отличие от старшего сержанта Выдры. По счастливому стечению обстоятельств главный менеджер ковена крайне вовремя уехал на месячные курсы повышения квалификации.
В конце концов, меньше знаешь, крепче спишь, как учит нас философия, царица наук.
– Горько!
Общий любимец, кобель Рекс, валялся под столом и требовал еды. Для порядку, потому что уже не лезло.

Камень завета

У Сашки Нестрибайлы был нюх, от зависти к которому любая ищейка удавилась бы во щенячестве. На этом неординарном свойстве держались, как мясо на скелете, все прочие черты Нестрибайловой личности – заурядные, к сожалению, черты. В меру умный, в меру честный, в меру добрый Нестрибайло и фамилию носил самую обыкновенную: в паспорте он значился как Петренко. Зато статьи его и заметки, бастарды великого нюха и среднешкольной грамотности, носили звучное имя отца: за коротенький текстик, подписанный Нестрибайло, местные газеты судились и дрались.
Однажды воскресным утром Нестрибайло съел яичницу, выпил кофе и решил, что пора прогуляться по свежему воздуху. День выдался дождливый и ветреный, обычно в такую погоду Нестрибайло сразу после завтрака ложился спать, однако нюх его уже вибрировал, как дрожит струна в ответ на тончайшее колебание воздуха. Нестрибайло еще сам не знал, куда пойдет и зачем, но путь его был предопределен: он шел к городскому парку.
На центральной площади зонты боролись с порывами ветра: открывались, ловя водяную пыль, гнулись и выворачивались наизнанку, схлопывались и открывались снова. Натянув на голову капюшон, Нестрибайло пересек брусчатку и увидел, что вход в парк перекрыт почему-то милицейской машиной и вдоль ограды тянется цепь мрачных ментов в блестящих от мороси плащах.
Если бы Нюх был большой доброй псиной и шел сейчас рядом с хозяином, потряхивая намокшей от дождя «шубой», Нестрибайло непременно опустился бы на корточки, потрепал дружка по холке и поцеловал в холодный черный нос. «Ай да Сашка!» – сказал Нестрибайло сам себе и потихоньку, вроде бы невзначай, влился в небольшую толпу, скандалившую с милицейским чином у закрытых ворот.
Толпу в основном составляли шахматисты, каждое воскресенье проводившие в обществе коллег под кровом паркового павильона. Были здесь и несколько спортивных бабушек, и пара пацанов со скейтами (струйки воды стекали по козырькам их кепок, надетых задом наперед). Все хором спрашивали и требовали ответа: почему в воскресный день вход в парк, излюбленное место отдыха горожан, прегражден сотрудниками милиции?
Милицейский чин ссылался на приказ, отданный начальством, и рекомендовал обратиться с вопросом к кому-нибудь другому: к районному депутату, например. Или в приемную мэра. Или в небесную канцелярию. Ни шахматистов, ни бабушек такой ответ не устраивал, и только пацаны, пошептавшись, смылись куда-то вместе со скейтами: возможно, пошли в ближайший гастроном испытывать удачу на игровых автоматах.
Толпа то редела, то пополнялась новыми удивленными гражданами. Нестрибайло прошелся взад-вперед, приметил сержанта, печального, как забытый под дождем мяч, подобрался к нему бочком-бочком и предложил закурить.
Увы, сержант ничего не знал. Нестрибайло славился умением вытягивать информацию из любых фигурантов – но сержант при всем желании не мог ему помочь. Он скорбел о загубленном воскресенье и молча ненавидел начальство: чтобы выяснить это, не стоило заводить разговор. Хватало одного взгляда на лицо под серой фуражкой.
Нестрибайло оставил сержанта и тихонько проскользнул вдоль ограды, все дальше и дальше от входа. Там, где забор достигал высоты двух человеческих ростов, милицейское оцепление редело; Нестрибайло спокойно нырнул в кусты, нашел дыру, хорошо известную ему со школьных лет, и очутился на запретной территории.
Во всем парке более-менее ухоженной была только центральная аллея, а потому Сашка пробирался в зарослях легко и незаметно, как Чингачгук. Шахматный домик пустовал, и клетчатые столы напрасно ждали завсегдатаев. На детской площадке паслись голуби, подбирая вчерашние крошки, кукурузные хлопья и семечки. Полоса внезапного отчуждения казалась живой, обжитой, как дом, из которого только что ушли хозяева, – но тень зловещего будущего, сталкеровской «зоны», уже висела над беседками и аллеями, над крапивой и разбитыми фонарями. Пусть циничный Нестрибайло уверял себя, что все это чушь и фантазии, – по спине под рубашкой то и дело пробирался холодок.
Над прудом, заросшим ряской и тиной, с лодочной станцией и флотилией пустых бутылок, прибившихся к домику смотрителя, молчал вечный враг здравомыслящего человечества – мощный репродуктор. Без его завывания, к которому давно привыкли и младенцы в колясках, и старушки на лавочках, тишина над водой казалась не просто густой – монолитной. И тем не менее люди в парке были, много людей, энергичных, целеустремленных, агрессивных; густой поток матерной брани расползался от места их сосредоточения, легко преодолевал эфемерные барьеры зеленых изгородей и указывал Нестрибайле путь к источнику информации.
Нестрибайло поспешил.
За прудом, в стороне от пересечения аллей, с незапамятных времен лежал огромный камень. Бока его покрывали надписи, от самых простых – «Здесь был К.» – до длинных и вычурных, причем неведомые блюстители нравственности периодически замазывали белой масляной краской самые смелые выражения и слова. Надписи смывались дождями, уносились ветром, и новые поколения влюбленных писали на камне помадой и мелом: счастливцы – признания, неудачники – проклятия. У камня было пять ровных граней, и сверху он выглядел как правильный пятиугольник. Кто-то из коллег Нестрибайлы написал однажды в юбилейной заметке, что камень, мол, представляет собой знак качества, который сама природа поставила на нашем замечательном парке, гордости горожан…
Теперь камень окружали люди в бронежилетах, касках и с противогазами на боку. Нестрибайло, залегший в кустах, разглядел в руках у военных дозиметры, миноискатели и еще какие-то приборы, назначение которых определить не удалось. Начальство в погонах со звездами разгуливало тут же и не стеснялось в выражениях.
– Мин нет! – докладывали саперы.
– Радиационный фон в норме! – докладывали дозиметристы.
– Да что такое за трах-тарарах! – разразилось начальство, в сердцах грохнуло по камню кулаком, отошло в сторону и вдруг притихло.
Несколько минут ничто не нарушало тишины, кроме треска рации и далеких выкриков: «Пятый, Пятый, отвечай! Отвечай, так-перетак-твою-мать!»
Нестрибайло замер в своем укрытии, застыл, как парковая статуя. Пожилой майор, стоявший в каком-то десятке шагов перед ним, глянул вверх, где из-за туч проглянули лоскуты безмятежного неба, где носились ласточки, пожиная мошек быстрыми черными серпами. И на угрюмом, сто лет не улыбавшемся лице проступило выражение, от которого давно отвыкли майоровы мышцы: он улыбнулся без желчи и насмешки, просто улыбнулся, глядя вверх.
– А погодка-то распогаживается, – благодушно сказал майор обомлевшим подчиненным. – Ну его до биса… Колодяжный, заканчивай замеры, складай рапорт, и все. Отбой.

* * *

Следующую неделю тему закрытого парка терзали все газеты города – терзали остервенело, как собака тряпку. И не зря: в изначально темном деле оказалось столько недомолвок и противоречий, что лишь слепой, глухой и сонный газетчик мог пройти мимо, не поучаствовав в общей свалке. Во-первых, неясно, кто отдал приказ об оцеплении: военные, чиновники, милиция и сам мэр кивали друг на друга, но ответственного так и не нашли. Во вторник в парк пустили всех желающих – но только на полдня, потому что после обеда и мамаши, и старушки, и просто любопытные были согнаны с насиженных мест патрулем в камуфляже. По городу сразу поползли слухи, что изгнание горожан из парка проводилось с невиданной и ничем не оправданной жестокостью.
Жестокости не было – Нестрибайло мог это подтвердить, потому что сам первый явился в парк утром во вторник и провел несколько часов, ощупывая, осматривая, едва ли не обнюхивая пятиугольный камень. Все прежние надписи оказались на месте, новых не прибавилось. Камень лежал смирно, не давая, казалось бы, никаких поводов для столь пристального интереса. Нестрибайло, как всякий журналист, знал, конечно, штук десять легенд о каменном «знаке качества», но все давние, устоявшиеся и немного наскучившие. Что делать, если в городе мало достопримечательностей?
В конце концов Нестрибайло забрался на плоскую «крышу» камня, уселся там на выступ, отполированный штанами предшественников, и безмятежно подумал: а не махнуть ли в отпуск на пару недель? Тут-то в поле его зрения и появились ребята в камуфляже, числом два, очень вежливо попросив очистить территорию парка. Нестрибайло мог бы проявить неповиновение, возмутиться произволом властей, показать журналистскую «корочку» и вообще заварить кашу. Он не стал этого делать по одной причине – вдруг пожалел ребят. Они были оба очень молодые, огорченные и гонимые приказом.
А материала для серии репортажей хватало и без новых приключений. В стае акул пера, освещающих странные события вокруг городского парка, Нестрибайло оказался, конечно, самой крупной и заметной рыбиной. Он просачивался во всевозможные кабинеты, умело сочетал официальные интервью со шпионскими репортажами и возглавил наконец группу независимых журналистов, явившихся на прием к мэру и спросивших не прямо, но с вывертом: если основания для закрытия городского парка в самом деле так серьезны, не представляют ли они угрозы для города и горожан?
Мэр, конечно, ответил, что нет. Как такое вообще можно предположить?! Полнейшая информация о ситуации с парком будет дана горожанам уже завтра. И не надо, пожалуйста, придавать случившемуся такое большое значение – все уладится… Сегодня… Послезавтра…
В пятницу стало ясно, что приказ о закрытии парка исходит не от местных властей, а из столицы.
В субботу вокруг зоны отчуждения взялись строить новую изгородь – сплошную, бетонную, высотой метров шесть, с колючей проволокой по верхнему краю. Горожане, успев за неделю обменяться по кругу двумя сотнями сплетен («бомба», «радиация», «ртуть», «ядохимикаты», «инопланетяне», «какая-то сволочь богатая приватизировала»), пришли в новое возмущение. Перед мэрией случился пикет – уже не только старушки и шахматисты, но вся активная городская общественность. В толпе сновал Нестрибайло с диктофоном наперевес.
Воскресное утро выдалось теплым и солнечным. Сашка съел яичницу, выпил кофе и подумал, что следует сесть и хорошенько поработать – но перед этим купить сигарет.
В квартале от дома Нестрибайлу догнала черная машина.
– Гражданин Петренко Александр Васильевич?
Мелькнуло перед носом удостоверение. Спорить было бессмысленно, к тому же Сашка вырос не в сталинские времена и ментов в штатском не особенно боялся.
– Можно вас на пять минут? – вежливо осведомился человек из машины, пожилой, с залысинами на лбу, с рыжими кустиками бровей над бледно-голубыми глазами.
– Разве что на пять минут, – нахально заявил Нестрибайло. – Я, знаете ли, работаю. Волка ноги кормят.
– Садитесь.
Сашка секунду помедлил, но робости не выказал и сел в машину, которая сразу тронулась.
– Свободная пресса? – ласково спросил человек с залысинами. – А ведь скажут заткнуться – замолчите как миленький…
У Нестрибайлы от такой наглости даже перестала подрагивать жилка под коленом.
– Запугивать? – возмутился он. – Воротилы без стыда и совести скупают землю, приватизируют народную собственность…
Под взглядом голубых глаз Сашка осекся. Времена, конечно, не те, но человек с рыжими кустистыми бровями смотрел уж очень скверно. Нестрибайло задним числом подумал, что так и не разглядел толком удостоверение – ни имени, ни организации. Быстро огляделся – куда это его везут?..
– Не пугайтесь. – Голос человека в штатском излучал усталую брезгливость. – Вернут вас на место, целого и невредимого. Только подумайте про вот какую вещь…
Он замолчал. Машина как раз проезжала мимо парка: работы были в полном разгаре. Ни одна бетонная изгородь в городе не возводилась в столь короткие сроки.
– Камень, – сказал человек в штатском.
– Что?
– Камень. Вы слышали, что про него говорят?
– Какой камень? – на всякий случай спросил Сашка, чудесно понимая: речь идет о пятиугольнике из парка.
– Вы слышали, конечно. Рядом с камнем человек становится добрее. Уходят тяжелые мысли, снимается стресс. Умиротворяется душа. Может утихнуть даже зубная боль… Поэтому рядом с камнем, хоть он и лежит в стороне от удобных аллей, всегда полно народу. Трава вокруг вытоптана. Надписи эти… Добрая примета: напиши на камне желание – и оно сбудется.
Нестрибайло кивнул:
– Да. Я сам делал интервью с десятиклассницей, которая непорочно забеременела от этого камня… Просто посидела на нем – и… Я вправду делал такое интервью! – воскликнул Сашка с нескрываемым страхом, потому что человек в штатском решил, по-видимому, что пройдоха-журналист над ним издевается.
– Поверили? – после паузы спросил собеседник.
– Я? – Нестрибайло нервно хохотнул. – Но многие поверили. Кроме ее родителей, к сожалению…
Человек в штатском смотрел на журналиста с сомнением. Как будто и сам не рад был, что связался с Нестрибайлой и пачкает его джинсами велюровое сиденье дорогой машины. Обогнули парк. Миновали здание мэрии.
– Его нельзя переместить, – пробормотал человек в штатском. – Он ориентирован по сторонам света… Строго ориентирован. К тому же он весит двадцать тонн…
– А зачем перемещать? – немедленно поинтересовался Нестрибайло.
– Я объясню. Камень в самом деле аккумулирует отрицательные эмоции. Вы сами много раз в этом убеждались…
Сашка притих. Собеседник был прав.
– Беда в том, что емкость камня ограничена, – сухо сообщил рыжебровый. – Много веков он собирает дрянь, что копится в людях. А когда переполнится – отдаст ее всю, без остатка.
Он повернул голову и посмотрел Нестрибайле в глаза.
– Без остатка. Одномоментно.
Сашка понял. По роду деятельности он умел верить в невероятное.
– Когда?
Рыжебровый зловеще молчал.
– А… – Сашка запнулся. – Чего вы хотите от меня?
Не спеша отвечать, человек в штатском принялся изучающе рассматривать журналиста. «Будто покупку в магазине», – пришло на ум Сашке. Сравнение ему резко не понравилось.
– Что такое громоотвод, в курсе? – поинтересовался наконец человек в штатском.
– В курсе.
Сашка очень постарался, чтоб ответ прозвучал как можно более язвительно. Но на собеседника это не произвело никакого впечатления.
– А обратный  громоотвод представить в состоянии?
– Молния из земли в небо?
Фразу эту Сашка вычитал в какой-то книжке, на которую писал разгромную рецензию. Сейчас фраза выскочила сама собой, будто только и дожидалась подходящего момента.
– Очень точно. И даже образно, – в голосе рыжебрового впервые проступили нотки одобрения. – Теперь вы представляете, что нам требуется. Если мы хотим разрядить камень с минимальными последствиями.
Сашка отметил это подозрительное «мы».
– Шарахнем из каменюки в небо?
– Кое-кто не отказался бы – в Небо, – мрачно кивнул голубоглазый чему-то своему. – К счастью, руки коротки. Нет, Александр Васильевич, не в небо. Скорее – в атмосферу. Или в ноосферу, если вам так больше нравится. Чтобы вся дрянь распределилась более или менее равномерно, рассосалась в пространстве… А не шарахнула эдаким молотом Тора по нам, грешным.
Нестрибайло сообразил, что за всеми этими, безусловно, очень интересными рассуждениями человек в штатском снова ушел от его, Сашкиного, вопроса.
– Все это очень бла-ародно, – не удержался журналист от очередной цитаты, – но как насчет меня? Я-то вам на кой сдался? Громоотвод держать?
Собеседник шутки не принял.
– Не держать, Александр Васильевич. Отнюдь не держать. Вы и есть громоотвод.

* * *

– Будем кратки, Александр Васильевич. Хотите спасти родной город? А возможно, и не только город. Не стану пугать вас Апокалипсисом, однако локальное пекло здесь будет обеспечено. Можете не сомневаться. Думаете, что случилось однажды с Содомом и Гоморрой? А с мифическим Китеж-градом? Который поначалу считался отнюдь не мифическим…
Сашка был ошарашен, но не настолько, чтобы сразу во все поверить и на все согласиться, преданно заглядывая в рот рыжебровому. В журналистской практике случалось разное. Да и привычка, невзирая на лица, вытягивать из собеседника максимум информации тоже сыграла свою роль.
– Разумеется, я патриот. И горой за Родину и прогрессивное человечество. Но тем не менее…
– Менее, более – какая разница? Методика разряжения подобных объектов нам известна. В древности для подобных целей использовали наиболее рьяных местных – подчеркиваю, местных! – кликуш. Тех, кто разносил по дворам дурные вести, слухи, пророчества… Чернуху, так сказать. Кривитесь? Не нравится сравнение? А вы на себя примерьте. О чем пишете год за годом? Может, о постройке нового Дома культуры? О благоустройстве города? О Рождественских праздниках? О премьере в ТЮЗе?! Ничего подобного. Скандалы, взятки, растраты, коррупция, грабители, убийцы, маньяки, катастрофы. Вы давным-давно выполняете описанную мной функцию. Прогоняете разную дрянь через себя и выплескиваете на бумагу. А в конечном счете – в ту же ноосферу, на головы читателей. Внутри вас негатив не задерживается: нарыли, накропали, сдали статью, через день забыли о ней и побежали искать новые «жареные» факты. Вы – громоотвод, любезнейший. Только отводите молнию отнюдь не в безопасное местечко.
– А если… если я откажусь?
Человек в штатском усмехнулся, и от его усмешки Сашке стало куда хуже, чем от всего предыдущего разговора.
– Знаете армейскую мудрость: «Не умеешь – научим, не хочешь – заставим»? Куда вы денетесь, Александр Васильевич? Сбежать вам не дадут. Окажете сопротивление – скрутят и доставят к камню силой. Вздумаете сдуру сигануть с девятого этажа – подымем. Живого, мертвого… Уж поверьте, есть для этого и люди, и методы. Рекомендую вызваться добровольцем. Шансов больше.
– Шансов на что?!
– На удачный исход дела. В том числе и для вас лично. В случае принудиловки я ничего не могу гарантировать. А если вы взойдете на камень мертвым… Не скажу, что испытываю к вам особую симпатию, но зла я вам не желаю. Если это потешит ваше самолюбие, можете считать себя… нет, Спасителем не надо, не тот фасон. Скажем, Избранным. Как любят выражаться в нынешних фильмах и фантастике.
«Влип! – явственно осознал Сашка. – По самую макушку».
– Если обряд пройдет благополучно, в том числе и для вас, Александр Васильевич, – за нами, как говорится, не заржавеет. Можете рассчитывать на существенную благодарность. Вот моя визитка.
«И. Я. Химерный», – прочел Нестрибайло на черном прямоугольничке из глянцевого полукартона. Надпись была выпуклая, рельефная. Серебром по черни. Стильно. Еще на визитке имелся номер телефона.
– Премного благодарствуем, – откуда-то взялись силы для ерничанья. – Но неувязочка у вас получается. Если я такой весь из себя Избранный и деваться мне некуда – зачем тогда устраивать цирк вокруг камня? Военные, менты, саперы, дозиметристы… И Великая Китайская стена. Темните, господин Химерный!
Химерный посмотрел на Сашку с некоторой толикой уважения.
– В другой ситуации я не стал бы вам отвечать, Александр Васильевич. Но, учитывая вашу роль в нашем общем деле… Знаете, что такое начальство? Вижу, знаете. Так вот, у меня оно, к сожалению, тоже имеется. Со всеми вытекающими в виде тупости и самодурства. Велено принять меры. Обследовать, выявить степень опасности, закрыть доступ. Я выявил и закрыл. Зная, что предписанные меры ничего не дадут, – но приказы не обсуждаются. Увы, до возведения стены радиус зоны поглощения камня составлял около пяти метров. Теперь он скачкообразно вырос. Камень тянется к людям, камень нуждается в дряни наших сердец. Мы надеялись, что еще есть время…
– Ошиблись?
– Ошиблись, – тяжело вздохнул Химерный. – Заряд на грани критического. Обряд назначен на сегодня. В полночь.
– Я понял, – мертвым голосом произнес Сашка. – Что будем делать?
– Для начала держите пропуск на объект. А теперь слушайте и запоминайте…

* * *

Его высадили на том же самом месте. Как обещали. Правда, не через пять минут, а через полтора часа с того момента, как Нестрибайло сел в черную машину незнакомой марки. Сашка проводил автомобиль взглядом, нащупал в кармане визитку, «корочку» пропуска и побрел куда глаза глядят. Он не ощущал отчаяния, смятения, надежды – ничего.
Пустота.
Где творилось тайное зачатие страха.
В ближайшем гастрономе ноги сами понесли Сашку к ликероводочному отделу. Отдел оказался в придачу еще и коньячным, а к напитку, пахнущему изысканным клоповником, Нестрибайло питал давнюю слабость. Углядев чекушку пятизвездочного «Арарата», журналист приобрел ее, но задумался и в итоге обзавелся дополнительно бутылкой «Асканели». На задней калеретке-медали был такой дружелюбный грузин с усами…
Закуски брать не стал. От нее «градус слабеет», как говаривал один друг детства.
Начал в скверике за универмагом. На скамейке. В гордом одиночестве. Проходившие мимо женщины с малолетними чадами косились без одобрения, а Сашка в ответ лишь заговорщицки подмигивал. Из окна серой «Тойоты», остановившейся напротив, за журналистом наблюдали двое. Нестрибайло приветственно поднял бутылку: ваше здоровье, мол! В окошке уважительно качнулась ладонь соглядатая: все в порядке, дорогой товарищ. Мы тоже люди, все понимаем. Расслабляйтесь под нашим надзором.
Потом он пил с какими-то работягами, присевшими рядом на скамейку. Работяги оказались милейшими, интеллигентными людьми: один – сантехник, другой – тоже сантехник. Сходили в магазин за добавкой. Предстоящий обряд сделался отстраненным, чужим. Надо – значит, надо.
Пойдем и громыхнем.

* * *

– Здорово, братва! Солдат стоит, служба идет?
Двое ментов, скучавших около свежевозведенного редута – верней, около единственного прохода в ограде с «колючкой», – без особого дружелюбия посмотрели на гостя. В «датом» состоянии Нестрибайло становился весел, азартен и остроумен, удивляясь, почему окружающие не разделяют его восторга от самого себя. Протрезвев, он соображал почему и даже давал неисполнимые зароки, но в очередной бутылке умницы-соображения растворялись напрочь.
– Эй, серые волки, Иван-царевич пришел! Отворяй ворота!
Куражась, Сашка полез в карман за волшебным пропуском господина Химерного. Страх сидел в том же кармане, колючий, ядовитый ужас, и эта зараза не преминула впиться в ладонь всеми иглами. Собственно, к камню Нестрибайло шел из страха, и куражился из страха, и откровенно не знал, что он будет там делать, кроме как бояться три-четыре часа подряд, пока его пинками не загонят на чертову каменюку: служить громоотводом.
Втайне терзала надежда: приди он к камню, и страх уберется из кармана вон.
А там хоть трава не расти.
– Здравия желаю, Александр Васильевич!
Пропуск не понадобился. От трамвайной остановки, неприметный и юркий, как майский уж, вывернулся гражданин в штатском. У гражданина все было в порядке, кроме одного: он никаким боком не попадал в знаменитую классификацию населения, изобретенную Сашкиным приятелем, епархиальным адвокатом Гнатом Семаком. Гнат искренне полагал, что люди без остатка делятся на бандитов, деловых, ментов, лохов и богему. Причем у каждой популяции отличий от соседствующей больше, чем у тритонов от воробьев. Иногда, усугубив логику коньяком с пивом, адвокат выделял юристов в отдельную группу, но лично Сашка считал это излишеством, растворяя юристов между деловыми, ментами – и порой бандитами – в примерно равных количествах.
Видимо, часовые на посту также почуяли особенность юркого гражданина. Они учуяли вдобавок что-то еще, упущенное Сашкой, и ментам генерал-невидимка сразу вогнал в хребты по стальному штырю, а в глазницы – по оловянной пуговице.
Окаменели с дружелюбием во взоре.
– А вы проходите, Александр Васильевич, скатертью дорожка! Мандат ваш спрячьте, ни к чему им размахивать…
Гражданин явно видел сквозь карман. И пропуск, и колючий Сашкин ужас.
Двигаясь меж вытянувшихся во фрунт ментов, Нестрибайло услышал:
– Тяжело, говорят, в ученье, легко в бою… Легкого вам боя, голубчик!..
Мысль, высказанная однажды совсем другим Александром Васильевичем, щуплым, но вполне героическим, повисла у Нестрибайлы на плечах мокрым, свинцовым плащом.
Идти воскресным вечером по пустому парку оказалось неприятно. Так смотрят на труп приятеля, встав над гробом: еще вчера мертвые губы смеялись, мертвые глаза лучились, на мертвых щеках играл румянец, а ты втайне прикидывал: удастся ли одолжить червончик у хорошего человека? Сейчас же щеки раскрасил гример из морга, губы срослись белым шрамом, нос заострился, а червончик потерял всякое значение, если только он не был завещан тебе в письменной форме и заверен нотариусом. Остаются лишь слова, сухие и казенные, как тюремная пайка хлеба.
Центральная аллея.
Шахматный домик.
Пруд.
Камень.
Впрочем, до камня Сашка не дошел, потому что там уже находились два человека. Двое, которым никак не полагалось здесь обретаться, если верить рыжебровому господину Химерному. Охрана прошляпила? Или у них тоже есть чудо-мандаты?!
Один из странной парочки, по семаковской классификации – конкретный и отчетливый лох, приник к заветному камню, о чем-то беседуя с молчаливой глыбой. На расстоянии чувствовалось, что у лоха горе. Упав на колени, он забыл поддернуть штаны, смешно наклонился вперед, да так и замер, раскачиваясь и бормоча. Очень похожим образом молился старый раввин Исаак Бергштейн, когда Нестрибайло явился в синагогу делать статью о корнях антисемитизма и надел для этого кипу, а сверху – шляпу, чтоб не ругались.
– Э-э… добрейший вечерок! – сказал Сашка, непоправимо трезвея и понимая, что несет чушь.
Лох не ответил. Он беседовал с камнем.
Зато отозвался второй – высокий, солидный, несмотря на жару, одетый поверх строгого костюма в летнее пальто из кашемира. Чувствовалось, что он привык к местам тропическим или каким другим, но куда более жарким, чем этот парк, и здесь отчаянно мерзнет.
– И вам всего наилучшего, Александр Васильевич! Не стесняйтесь, будьте как дома.
Сегодня рушились основы. Высокий в пальто также никаким боком не попадал в классификацию Семака, подобно гражданину с остановки. Только гражданин не содержал в себе черточек, позволяющих отнести его к определенной группе народонаселения, – а высокий содержал сразу все. Слегка бандит в профиль, чуть-чуть деловой анфас, богема в одежде, нарочитая лоховатость в жестах – дескать, вот какой я простофиля! – ну и капелька мента в прищуре внимательных глаз. Словно человечество перемешали и отлили в новой, а может, старой, давно утерянной форме.
– Э-э… – Журналист, акула пера, обладатель гениального нюха и острейшего языка, сейчас Нестрибайло стыдился однообразия собственных «вступлений в диалог». Позор, чистое позорище. – А это кто такой?
Он пальцем ткнул в коленопреклоненного лоха. Старый трюк: спросить у незнакомого собеседника о ком-то другом, как если бы между собой вы были чудесно знакомы. Иногда помогает.
Помогло и сейчас.
Высокий мельком глянул на спутника. Дернулся угол рта:
– А, этот… Жил человек в земле Уц, и был он поц…
Что значит «поц», Сашка знал, спасибо раввину Бергштейну. Увы, с «землей Уц» дело обстояло сложнее. Нестрибайло едва не брякнул очередное «э-э…», но высокий пришел на помощь:
– Не напрягайтесь, Александр Васильевич. Во многом знании много печали! Давайте проще: у этого… этого…
Высокий осекся, будто имя лоха ему не далось, и продолжил:
– У него горе. Большое горе. Понимаете, очень трудно существовать, подобно блохе, быть винтиком, имя которым – легион, и чувствовать себя счастливейшим из смертных. До поры, до часа, когда на тебя обратят внимание и захотят проверить, как говорят у вас, на вшивость. Человека бросила жена. Любимая жена. Оставила двоих детей и сбежала с капитаном-пограничником. Младшая дочка теперь в психбольнице: сразу после маминого побега она замолчала и по сей день не произнесла ни слова. Только смеется невпопад. Старший сын возненавидел отца. Связался с подонками, валандается по подвалам, нюхает клей… В квартире случился пожар, сгорело почти все имущество. Ну и последнее: вы будете смеяться, но наш герой пошел сдавать кровь за деньги и стакан красного вина, где его заразили, не про нас будь сказано…
Высокий со значением подмигнул Сашке.
Нестрибайло машинально подмигнул в ответ и почувствовал, как ледяная пятерня лезет за шиворот. Это страх выбрался из кармана и взялся своевольничать. В присутствии высокого страх вконец обнаглел.
– Ну а мы с вами, любезный Александр Васильевич, будем сейчас, как Елифаз Феманитянин и Вилдад Савхеянин. В ожидании вашего замечательного вербовщика с рыжими бровями, которого для красного словца назовем Софаром Наамитянином. Так нам будет легче сообразить на троих одно дельце…
Утонув в чужом словоблудии, напрочь растеряв хватку и гонор, Сашка перевел взгляд на лоха. И ледяная пятерня за шиворотом сжалась в кулак, ухватив Нестрибайлу за шкирку, будто нашкодившего котенка.
Внимая невнятной мольбе – сетованиям? жалобам? – лоха, камень еле заметно пульсировал. Так бьется сердце на пороге инфаркта. Так вздрагивает горизонт в предчувствии грозы. Так бегут цифры на дисплее бомбы.
Морская звезда, выброшенная на берег чудовищным прибоем, – камень содрогался.
Роженица, он исходил беззвучным криком.
– Именно! – расхохотался высокий. – Вы все правильно поняли, Александр Васильевич. Сейчас чаша переполнится, и Господь ответит нашему дражайшему бедолаге из бури. Вы хотите услышать глас Господень? Не рекомендую, право слово. Если поторопитесь, успеете уйти. До забора, до угла, до вокзала, до канадской границы – как повезет. Вы везучий человек, Нестрибайло? Во всяком случае, работать громоотводом вам уже не понадобится…
– Но…
Их взгляды встретились, и короткое слово застряло у Сашки в горле.
– Нет времени. – Высокий не без сожаления взглянул в сторону пульсирующего камня. – Сотрудничать с такими, как вы, всегда приятно – заранее знаешь результат. Но скучно. Остается лишь наблюдать за конвульсиями – это тоже забавно. Однако сейчас…
Земля под ногами неслышно дрогнула. Негромкий стон – человек у камня вцепился руками в острую грань, начал сползать на землю.
– Скоро! – не без удовлетворения кивнул высокий, отвечая на незаданный Сашкин вопрос. – Наш Софар Наамитянин имеет все шансы опоздать. А с вами, любезный Александр Васильевич, придется поторопиться, увы… Поэтому сразу! Вообразили себя Спасителем? Запястья чешутся в предвкушении гвоздей? Закройте глаза, быстро!
Сашка моргнул, затем послушно зажмурился.
Пару секунд он просто не понимал, еще секунду – не верил.
– Открывайте, хватит с вас…
Он застонал, помотал головой.
– Ничего особенного. – Усмешка высокого в этот миг показалась особенно страшной. – Картинка из страны Завтра – ваш труп в городском морге. Вы ведь там бывали по долгу службы, так что места знакомые. Ну как, перейдем к гвоздям?
Сашка открыл глаза, поглядел бессмысленным взглядом на знакомую поляну. Лох замер, уткнувшись лицом в камень. Его, журналиста Нестрибайлу, тоже ткнули лицом. Только не в камень – в промерзший цинк, подсвеченный синим огнем холодной лампы.
Не хочу!!!
– Уходите, Александр Васильевич! – Голос высокого в кашемировом пальто прозвучал неожиданно мягко, обволакивающе.
Сашка послушно кивнул, но внезапно вскинул голову:
– Только сначала… Софар Наамитянин. Кто он?
– Профессиональный интерес? – Теперь в голосе высокого слышалось нечто вроде одобрения. – Книгу Иова почитайте, был там один диспут. Маленький такой спорчик… Этот Софар определенно лез не в свое дело, мешая нормальному ходу событий. Молол всякие благоглупости…
– «Глаза беззаконных истают, и убежище пропадет у них, и надежда их исчезнет…»
Сашка вздрогнул, поднял взгляд.
Страшный господин Химерный стоял возле камня.
– «Пустословие твое заставит ли молчать мужей, чтобы ты глумился, и некому было постыдить тебя?» Как вы мне надоели, Велиар!

* * *

Потом Сашка поглядел на дрожащую поверхность камня.
Снова страшно.
– Прекратите! – Химерный дернул рыжими бровями, покосился на пятиугольную глыбу, рядом с которой замер окаменевший лох, он же поц из земли Уц. – Быстро!
– А не по понятиям, начальник! – Тот, кого назвали Велиаром, неторопливо шагнул к гостю. – Главное же – не по Закону. Первая поправка – свобода воли. Человеческая личность в своем праве! Да и трогать его вам сейчас… Э-э… Долбанет-с!
Кажется, вполне издевательское «э-э» предназначалось исключительно журналисту Нестрибайле. Дабы место свое помнил. Завтрашнее – на холодном цинке.
Сашка помнил. Очень хотелось проснуться.
– Мне  его лучше не трогать, – согласился Химерный. – Последуем совету все того же господина Софара из Наамы, града колена Иудина. «Поднимешь незапятнанное лице твое и будешь тверд и не будешь бояться. Тогда забудешь горе: как о воде протекшей, будешь вспоминать о нем. И яснее полдня пойдет жизнь твоя; просветлеешь, как утро…»
– Папа! Папа! Не умирай, папа!..
Резкий мальчишеский голос прозвучал, словно выстрел. Сашка успел заметить, как дрогнули и застыли бандитские скулы Велиара, как дернулись плечи под дорогим кашемиром.
– Папа!..
Мальчик лет двенадцати подбежал к громаде камня, упал на колени рядом с внешне безучастным лохом.
На лице Химерного мелькнула усмешка – короткая, как показалось Сашке, очень недобрая.
– Папа! Что они придумали? Не надо! Мне сказали…
– А тебе что до того?
Голос человека из неведомой Сашке земли Уц прозвучал глухо и холодно. И сразу что-то изменилось. Лишь спустя миг журналист понял: камень перестал содрогаться.
Умолк. Словно выжидая.
Мальчишка недоверчиво мотнул головой, коснулся ладонью острого ребра.
– Вроде мины, да? Ты что, в камикадзе записался? Ладно, со мной все ясно, с тобой тоже, но ты о Таньке вспомни. Она два часа назад в себя пришла, заговорила, тебя зовет. Мы с твоим бывшим шефом тебя повсюду ищем, тебе, между прочим, ссуду выписали под гарантию фирмы… Ну, помирай, если так хочется, пойду сестру порадую…
Голос мальчишки звучал резко и зло, но Сашка, навидавшийся людей и их же наслушавшийся, понял – иначе нельзя. Не достучался бы!
Лох медленно встал, не спеша поправил брюки, неторопливо поднял голову.
– Дело не во мне, Игорь. Да, это мина, но со мной, как ни странно, ничего бы не случилось. Я – не проводник. Ты еще помнишь, что такое проводник, Игорек?
– А ты еще помнишь Танькин голос? – резко бросил мальчишка.
Лох, по-прежнему не спеша, отряхнул колени, поправил мятую рубашку, взглянул на мрачно молчавшего Велиара.
– Хорошо! Встретимся в больнице. Мне еще надо… разобраться.
В этот миг лох не казался Сашке лохом. А вот он сам, журналист Нестрибайло, решивший под коньячок спасти родной город…
Мальчишка по имени Игорь недоверчиво посмотрел на отца, затем – на Химерного. Тот еле заметно кивнул.
Мальчишка кивнул в ответ.
Исчез.
– Отменно! – Голос Велиара прозвучал тихо и устало. – Отменно, Иван Яковлевич!..
«И. Я. Химерный», – вспомнил Нестрибайло.
– До взрыва – несколько минут, а вы решили разбираться. Ну-ну!
И все поглядели на камень.

* * *

– …Планируете устроить чернобыльский дождик из ноосферы? Вы что, Иван Яковлевич, в мое ведомство перевестись желаете?
– А вы, Велиар Баалович? Захотели получить весь запас некроэнергии города за несколько веков? Как сейчас говорят: «безвозмездно – то есть даром?» И куда пристроить думаете?
Журналист Нестрибайло не слушал. Почти.
Он смотрел на камень не отрываясь.
Привычное ухо фиксировало вполне знакомое и заурядное – ссору двух начальников. Точнее, начальничков , пусть из таких ведомств (догадаться Сашке было нетрудно), которые и средь бела дня поминать не след. Не поделили интерес, выясняют.
Даже на «вы» перешли. С отчествами!
– И, значит, заодно решили пожертвовать гражданином Петренко? Помнится, некий Совет однажды постановлял: пусть лучше один человек погибнет, чем весь народ? А я вас еще с Софаром Наамитянином сравнивал, господин Каифа!
– Так волнуетесь за этого сопляка?
– Даже говнюка, Иван Яковлевич. Люди вообще дерьмо. Наше ведомство повторяет это около трех миллионов лет. Неужели наконец дошло?
Странное дело, Сашка не обиделся – ни за себя, ни за любимое им прогрессивное человечество. Некогда – он смотрел на каменный пятигранник. Молчит, пока  молчит. И будто бы…
Нет, не будто бы. Тоже смотрит. На него, на говнюка из рода говнюков.
– Хотите, напомню, что случилось с вашим дедом, господин Химерный?
– А с вашим предшественником, Велиар Баалович?
Камень чуть заметно дрогнул, и Сашка на миг прикрыл внезапно заболевшие веки. Бред, бред, бред! Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем аккурат у четвертого энергоблока. Перед глазами в который раз мелькнул синеватый цинк. В конце концов… Ведь если сейчас рванет, этот самый конец концов и настанет!
Нестрибайло нерешительно оглянулся.
Шагнул.
– Не вздумайте, Александр Васильевич! – Резкий голос Велиара ударил по барабанным перепонкам. – «За други своя» не получится. Неужели еще не поняли? Сами умрете, а эта дрянь благодаря вам распылится над миллионами. Некровыброс!
Сашка замер. Сейчас бы господину Химерному возразить, самое время!
Нет, молчит!
Он молчит, а камень…
– Значит, вы – проводник?
Голос лоха из земли Уц, неожиданно серьезный и спокойный, прозвучал совсем рядом. Ничему уже не удивляясь, журналист кивнул.
– Выброс энергии канализируется, но только до определенной высоты. Простая схема, даже не громоотвод – фабричная труба.
– Это будет действительно… Чернобыль? – не выдержал Сашка. – Вы что, этим занимались?
Камень услышал. Дрогнула под ногами земля.
– Не этим. – Кажется, лох усмехнулся. – Но вот насчет электричества и Чернобыля… Значит, вы – проводник. Я… Я был дополнительным источником энергии, критической массой. Сейчас… Сейчас я, пожалуй, никакой. Пустышка, абсолютное сопротивление… Чернобыль же, увы, вполне реален. Некрочернобыль, как я понял. А господин Велиар попросту желает положить этот Некрочернобыль в карман. Ясно… Вас зовут Александр?
Сашка вновь кивнул.
– Подойдите к камню! Быстро! Но не дотрагивайтесь!..
– Есть! – неожиданно для себя ответил Нестрибайло, шагая к ближайшей грани.
– Стойте!
Голоса Велиара и Химерного слились в один. Журналист молча покачал головой, лох же, в свою очередь подойдя ближе, аккуратно прикоснулся рукой к камню.
Задумался.
– Стойте! – Рыжебровый господин Химерный дернулся, но остался на месте. – Вдвоем нельзя, энергия не получит нужное направление. Назад! Назад!..
– Нарушится форма пентакля, – подхватил кашемировый Велиар. – От всех нас даже молекул не останется!
Странное дело, но Сашка почему-то не испугался. Лох усмехнулся (на этот раз уже точно – усмехнулся!), поднял с истоптанной земли что-то маленькое, острое.
«Осколок стекла!» – успел сообразить Нестрибайло.
– Форма пентакля, – негромко повторил лох. – Защитка, значит… Давайте-ка поглядим, Александр, насколько мы с вами сопляки и говнюки.
Он опустился на колени. Рука уверенно прочертила по земле ровную линию – точно параллельно грани.
– Раз!
Камень дрогнул, но никто не обратил на это внимания.
– Два!
Вторая линия прошла параллельно следующей грани.
– Стойте! – повторил Химерный без прежней уверенности, но на него тоже не отреагировали.
– Три!
Сашка понял – вокруг каменного пятиугольника возникал новый, прочерченный прямо на земле. Он, журналист Нестрибайло, был внутри, остальные…
– Четыре! – Не дурите! – Голос кашемирового стал совсем другим, непохожим. – Еще не поздно, я заберу всю эту дрянь, никто не пострадает. Только уйдите, не мешайте!
– Не пытайтесь, Велиар! – выдохнул рыжебровый. – Буду стрелять!
Внезапно и совсем не к месту журналисту Нестрибайле стало весело. Конец света, значит? Армагеддон, значит? А Иван Иванович с Иваном Никифоровичем гусака поделить не могут! Вершители судеб, блин!
– Пять!
– Есть! – усмехнувшись, повторил Сашка.
Действительно есть – пентакль в пентакле. Камень за пятиугольной чертой – и он, сопляк и говнюк, возле камня.
Лох, поц из земли Уц, стоял прямо на черте, рядом с ним, с Нестрибайлой.
– Кажется, сейчас…
Да, сейчас – камень дрожал, дрожала земля.
Сашка быстро оглянулся. А эти где, Иван Яковлевич с Велиаром Бааловичем? Пусто! Ни кашемира, ни рыжих бровей. Видать, уже на канадской границе!
Он засмеялся.
– Ну, если мы не ошиблись… – Лох улыбнулся в ответ. – Вы – проводник, я и мой пятиугольник – изоляция. Энергия просто уйдет в землю. Мы такие задачки решали на раз. Как только эти не догадались? Ну…
– Ну… – повторил Сашка.
Наверно, следовало подумать о чем-то высоком. Вспомнить. Даже помолиться.
Ладонь легла на истертый камень.
Все…
Он вновь оглянулся, еще не веря. Молния, гром, пропасть под ногами?
Где?!
Ничего, просто – все . Тихий камень, тихая земля…
– Пойду, – устало проговорил лох. – Мне к дочке в больницу…
– Стойте! – возопил Сашка. – Мы… Мы с вами даже не познакомились!

* * *

Александр Васильевич Петренко аккуратно сложил газету, хмыкнул. Гордыня, конечно, но журналист Нестрибайло написал бы лучше.
Ей-богу!
Статья и в самом деле вышла путаной. Фактов – декохт, зато подробный, прямо-таки занудный рассказ о необходимости держать в состоянии полной готовности…
Ну и фразочка! «Необходимость держать в состоянии полной готовности…» И нацарапали же такое! И ручонки шкодливые не отсохли!
«Да, состояние этой самой полной готовности потребовало проведения комплексных учений структур управления по чрезвычайным ситуациям и прочих „соответствующих министерств и ведомств“, о чем авторитетно заявил нашему-вашему корреспонденту Иван Яковлевич Химерный, интервью с которым…»
Александр Васильевич хотел отправить газету прямиком в мусорное ведро, но раздумал. Пригодится – для архива. В конце концов, бывшие коллеги сотворили почти чудо. Город не без труда, но поверил – и в комплексные учения, и во всю прочую белибердень. Правда, в том же тексте хитрый журналюга не мог не съязвить. Мол, город подумал – ученья идут…
А может, и не язвил. Просто оговорочка по Фрейду.

Черная машина ждала у подъезда.
– На объект, – негромко проговорил Александр Васильевич, устраиваясь на заднем сиденье. Странно, но к такому очень быстро привыкаешь – к служебному автомобилю, шоферу, даже к охране. Правда, шеф, бывший поц из земли Уц, предпочитает ходить на работу пешком. А вот ему, бывшему Нестрибайле, в охотку и на «бумере» прокатиться.
Иных разногласий между Хранителем Камня и его заместителем пока не обнаруживалось.

Улица пяти тупиков

1

Выпитое вчера пиво услужливо напоминало о себе.
Топая в санузел и размышляя – бриться или ну его? – Сэнсей решил утренней разминкой пренебречь. Лучше займемся бегом: от подъезда в булочную за кирпичиком «бородинского». Бежать станем медленно-медленно, можно сказать, сходим трусцой. И еще купим пакет ряженки в крошечном «гипермаркете» возле метро.
Вполне достаточно для утреннего моциона старого усталого человека.
Чувствовать себя старым было отчасти приятно. Как в песне Никитиных «Хорошо быть стариком!». Сэнсей подумал, что настоящие старики избегают этого слова. Из суеверия, что ли? Елозя бритвой по щекам, он размышлял сперва о суевериях, а потом – о ненависти. Претендентами на чемпионство в его личной табели о рангах были дурная погода во время занятий в лесу, боли в пояснице, легенды о патриархах, мудрых и боеспособных даже на смертном одре (вернее, на одре – особенно!), и сочинители «мясных боевиков».
По здравому размышлению, сочинители выходили на первое место.
«Он ускорился, переходя в режим сверхспособностей. Размытой тенью скользнув к замешкавшейся банде киллеров и антикиллеров, он в прыжке с разворотом провел тоби-гери-дольё-чаги-уц из Кынг'куйена „Боевой гопак“, созданного мастером Фынь Кручеником-младшим. Эффект превзошел все ожидания…»
Натянув спортивный костюм, Сэнсей полез в шкаф за сумкой и опять расстроился. В среду забыл вынуть из сумки кимоно. Придется вечером выйти к группе в мятом. М-да…
Меланхолично щелкнул дверной замок.
– Здравствуйте, Светлана Петровна!
Соседка, женщина с принципами, в ответ поджала губы. Мужчин без галстука она не одобряла. Спаниельша Дуся залилась вслед пронзительным лаем. Обе дамы успели выяснить, что возраст беспощаден, а принцы и принципы – вещи несовместные. Это добавляло лаю визгливости, а взгляду Светланы Петровны – горечи.
Временами соседка была готова предать идеал, согласившись на ряд недостатков и без галстука. Но умело скрывала предательскую слабость.
«Пойду дворами, так ближе к метро. Перейдя в состояние самадхи, освоенное в капище волхва Кудреяра, последнего хранителя знаний древних ариев, он ринулся в зазор между мирами. Время остановилось, открыв блистающую изнанку…»
В этой подворотне всегда была лужа. Даже в засуху. Обойдя заразу по краю, Сэнсей взбежал по склону к гаражам и помойке, клубу местных бомжей. С утра здесь царила тишина, завсегдатаи мирно почивали в уютных подвалах. Над центральным баком ветер трепал замызганный лист картона, исписанный от руки:

«Уважаемые жильцы и гости мусорных контейнеров! КУПЛЮ старые очки за разумные деньги. Искренне Ваш, дворник». 

Радуясь культуре общения и развитию частного предпринимательства, Сэнсей миновал два абрикосовых дерева, детскую площадку с песочницей и свернул к арке, выводящей к метро.
Арки на месте не оказалось.
Тупик.
Словно рана в теле дома затянулась, срослась кривым рубцом. Без скальпеля не вскрыть. С минуту Сэнсей тупо смотрел на стену, преградившую ему путь. Зачем-то ткнул пальцем в корявый бетон, надеясь, что галлюцинация рассосется.
И побрел обратно, недоумевая.
Песочница, абрикосы, мусорка, где скупают очки, склон, лужа…
Ладно, невелик крюк. Обойдем квартал с улицы.

2

Джульетта терпеть не могла вставать рано.
Жизнь в искусстве, как сказал некий Алексеев, прославленный под совсем другой фамилией, подразумевала «совиный» режим. Но с недавних пор Джульетту мучила бессонница, липкая и тягучая, как растаявшая ириска «Золотой ключик». Едва забывшись к пяти утра, она вскакивала в пол – восьмого, таращила слипающиеся глаза в сумрак и думала о разном. Мысли перескакивали с одного на другое, сбоили, застревали между ржавыми шестеренками, обещая головную боль и убитый день.
Афоризм: из убитых дней складываются вырванные годы.
«Валяй, красавица, проснись! Открой сомкнуты негой взоры…»
Кое-как умывшись, Джульетта приободрилась. Увы, брошенный в зеркало взгляд разом смел всю бодрость, как веник единым взмахом сметает мусор в совок. Согласившись, что рубенсовские красавицы и гоголевские Солохи нынче, увы, не в моде, она послала внутренний голос к арапам и отправилась на кухню. Где утешила себя двумя десятками пельменей «Сударушка» с майонезом. Пропадать, так с музыкой. Хорошо, что дочка на лето перебралась к бабушке на дачу. Иначе не миновать упреков. Молодежь жестока, в особенности к близким родственникам.
Кофе придал действительности стеклянную хрупкость.
Машинально принявшись убирать на кухне, она размышляла о грязной посуде. Ничего нельзя оставлять на завтра. Ничего. Посуду – в особенности. Иначе засохшие остатки пищи и горка тарелок в раковине способны убить последние ростки добра в вашей душе. Отскребая терочкой вчерашнее оливье, сама не заметишь, как станешь Джекой Потрошительницей. Возьмешь в левую руку терочку, в правую – столовый ножик, пойдешь ночью искать по белу свету, где оскорбленному есть чувству уголок…
Дурацкие мысли. Это от недосыпа.
Начать принимать снотворное она боялась.
Решив выпить еще чашечку «chibo», Джульетта с детской обидой выяснила: кофе в доме закончился. И растворимый, и молотый. Как назло, призрак дымка над ароматным густо-коричневым бальзамом щекотал ноздри. Браня себя за излишнюю впечатлительность, она навела первичный марафет, быстренько оделась, сунула портмоне в карман летнего кардигана и вышла на улицу.
– Доброе утро, Лев Макарович!
– Здоровеньки булы…
Лев Макарович, всенародно избранный комендант двора по прозвищу Царь Зверей, без особой приязни кивнул «гулящей цяце». Он вообще не мог понять, отчего тунеядцев, каковыми он считал всех, кроме шоферов, военных и работников жилищно-коммунального хозяйства, в последние годы не привлекают по статье. Будь его воля…
Позавчера, вспомнила Джульетта, Царь Зверей сцепился с бродячим проповедником из секты-новодела «Евреи за Иисуса». Проповедник был пойман на месте преступления – он как раз вешал свои листовки на дверях подъезда – и убит наповал беспощадным аргументом.
– Хлопец! – рыкнул Лев, ознакомившись с содержанием прокламации. – Я всю войну за баранкой проездил, а ты мне, старому партийцу, будешь говорить, что наш Христос – еврей? А ну кыш отсюда!
И бежал еретик, посрамленный…
Джульетта рассмеялась, вспомнив грозное лицо коменданта, но осеклась. К этому времени она не спеша дошла до угла улицы, а дальше идти было некуда. Вместо пересечения с Бассейной, где она собиралась свернуть направо, к продуктовому магазину, улица заканчивалась тупиком.
Дорогу перегораживал пятиэтажный дом.
На всех балконах сушилось белье, и это добило Джульетту. Словно тупик капитулировал перед судьбой, вывесив белые флаги.
Запах кофе таял в утреннем воздухе, пока не исчез совсем.

3

– Ангидрид твою перекись марганца!
Замок опять заело. Аптекарь долго бренчал ключами, пытаясь запереть квартиру, и ругался химическими формулами. С шестой попытки железный мерзавец наконец сдался. Давно надо его поменять или хотя бы перебрать-смазать. Да все руки не доходят.
Спускаясь по лестнице, Аптекарь взглянул на часы.
Ч-черт, опоздал! Планерка в ЖЭКе наверняка успела закончиться. Сантехника теперь придется ловить в подвале 6-го дома. Данилыч сказал: он там вечно с утра околачивается. Ссылаясь, блин, на «плановую проверку коммуникаций». А на самом деле дрыхнет, сукин кот, либо похмеляется после вчерашнего. Ничего, разбудим. И на опохмелку дадим, потому как с неисправным бачком надо что-то делать.
Для того и на работе отгул взял.
При мысли о работе у Аптекаря, который был никаким не аптекарем, а научным сотрудником Фармакадемии, окончательно испортилось настроение. Оно и раньше было не ахти, а сейчас вообще упало ниже нуля по Кельвину. Пусть физики и утверждают, что такое невозможно. Физикам хорошо, им Фармакадемия – звук пустой.
Синтез третью неделю не ладился. Выход активного вещества для нового препарата застрял на заговоренных 13 % и подниматься не желал хоть убей. Любые ухищрения шли прахом. Завлаб метал громы и молнии, срывая досаду на мелкой сошке. Больше всех доставалось, естественно, Аптекарю, как основному разработчику синтеза. Согласно теории, выход предполагался не менее 40 %, в пень ее, эту теорию!
До знакомого подвала он добрался за пять минут.
Спустился по обвалившимся ступенькам, по старой суеверной привычке перешагнув через седьмую, «подлую». В детстве, когда местная пацанва играла здесь в партизан, эта ступенька пользовалась дурной славой. А за лазанье в подвал родители, если узнавали, давали ремнем по заднице. Тогда, кстати, его и прозвали Аптекарем – из-за пристрастия к самодеятельным опытам. Помнится, когда он впервые ухитрился сварить слезогонку…
Дверь оказалась не заперта. Аптекарь нашарил слева, на стене, выключатель. Под потолком вспыхнула пыльная лампочка в «клетке» из проволоки.
«Чтоб не убежала!» – шутил в школьные годы одноклассник Сашка Петренко.
Дальше начинался коридор с боковыми каморами. В тех, что побольше, горели знакомые лампы-узницы. Не обнаружив там искомого сантехника, Аптекарь сунулся проверять темные закутки, ругая себя, что не прихватил фонарик. Никого. В дебри дальних лабиринтов он лезть раздумал. «Там и ноги переломать запросто…» – убеждал он себя, стесняясь признать, что в сердце проснулись старые детские страхи.
«Значит, этот гад еще в ЖЭКе!»
Аптекарь решительно зашагал к дальнему выходу из подвала. Оттуда дверь вела на соседнюю улицу, где располагался ЖЭК. Надо срочно отловить бездельника! Иначе жена насмерть запилит.
Однако двери он не обнаружил. Лампочка освещала щербатый кафель стен, груды мусора на полу – и никакой двери.
Тупик.

4

Иногда Эскулап полагал, что прекрасно обошелся бы без тесного знакомства с папашей Фрейдом и всеми присными его, не к ночи будь помянуты. Ибо от многого знания – многие печали и томление души.
К счастью, ночь прошла и наступило утро.
Идя по улице до следующего двора, где в гараже ждал хозяина верный Росинант на колесах, он раскланивался со знакомыми. Вот холерик Рахович со своим кобелем Диком. Обоих стоило удушить в колыбели, на благо прогрессивному человечеству. Вот Нюрка Гаврошенко, патентованная ведьма с лицензией. Никакого интереса для современной психиатрии: деловитая шарлатанка, отлично знающая, что деньги не пахнут. Максим, студент-историк, вернувшийся из последней экспедиции законченным невротиком. Шумные отроки с пивом: слышь, пацаны, эта телка мне типа и говорит…
Иногда мир казался Эскулапу гигантским дурдомом.
– Денис, поздоровайся с дядей!
– Здрасте…
Выведя машину из гаража, он сел за руль и некоторое время просто сидел, думая о пустяках. Глубоко-глубоко, под бесстрастной и приветливой маской, занозой сидела скука. Вернуться домой, запереться и дня три никуда не выходить. Бездумно смотреть в потолок, пить красный «Мускат», ждущий в баре с весны, не отвечать на телефонные звонки. Остаться наедине с собой. Белка хочет выбраться из вертящегося колеса, белка хочет взять в лапы орешек и забыть о вращении, сводящем с ума.
«Вы хотите об этом поговорить, господин Эскулап?»
Нет. Не хочу.
Он выехал со двора и медленно тронулся вдоль улицы, к повороту на Тебелинку. В кармане уныло брякнул мобильник. Левой рукой Эскулап достал аппарат и посмотрел на экран. Сообщение. «Доводим до вашего сведения, что срок действия услуги „Семья-копейка“ истекает такого-то числа…»
Судьба-индейка.
Семья-копейка.
Он еле-еле успел затормозить. Там, где был проезд, сегодня все оказалось совсем иначе. Витрина с горами обуви – туфли, кроссовки, женские босоножки, ботинки с высокой шнуровкой. Внутри магазина скучали две продавщицы: хрупкая блондинка и знойная шатенка. Обе – крашеные.
Витрина поперек дороги.
Витрина магазина на первом этаже дома, которого тут сроду не стояло.
Эскулап минуту-другую тупо смотрел на тупик, потом отогнал машину к тротуару, выключил мотор и задумался.

5

Кашель не желал униматься.
Привычный, как мозоль от ручки на среднем пальце, утренний кашель завзятого курильщика. Сигарета под чашку крепчайшего кофе помогла лишь отчасти. Поэтому, выйдя из подъезда, Доцент закурил еще одну, с ментолом. Ментол недурственно «осаждал» кашель, но вот беда: в последнее время из-за этой пакости начало пошаливать сердце.
Первой пары сегодня не было, но встал он, как обычно, ни свет ни заря. Без всякого будильника. Слово «без» этим утром, пожалуй, ключевое: без будильника встал, без энтузиазма умылся, без аппетита позавтракал, без настроения оделся…
«Безовщина».
Времени до звонка на вторую пару оставалось навалом, и Доцент нога за ногу двинулся по улице в сторону университета. Занятие для камикадзе: читать физтеху историю родной страны. Нет, он все понимает, для физиков история – мягко говоря, как для историков физика. Но в каком даун-тауне набирают таких лоботрясов?! Спросишь на зачете: «В каком месяце  приняли Сентябрьскую Унию?» – молчат и смотрят на тебя, как баран на новые ворота.
Третья пара – свои, истфак. Четвертый курс, Французская революция. Можно будет отдохнуть душой, даже рассказать кое-что сверх программы: этим периодом он занимался специально. Робеспьер, Марат, Дантон… Зато после – заседание кафедры. Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых… Увы, муж идет, попробуй не пойти. И, конечно, почтенный завкаф опять вопьется клещом: где методические планы? Почему за отчетный период вышло две статьи? Где третья для международного сборника? А до сдачи сборника, между прочим, еще три месяца…
Доцент свернул в проходной подъезд, чтобы срезать путь.
На подъезде жильцы установили кодовый замок – чисто из вредности, желая преградить путь веренице пилигримов! – но Доцент давно выяснил код у дворника за бутылку.
Завешенный простынями двор. Посредине, в окружении серых пятиэтажек, ютится двухэтажный флигель. Булькают голуби, собирая крошки. Серый котище греется на солнышке, мурлычет от кайфа. А за «бельевыми заграждениями» – стена.
Старая, из красного кирпича, с оспинами от пуль.
Видать, еще с Отечественной.
Доцент изумленно воззрился на это кирпичное недоразумение. На всякий случай даже снял и протер очки. Нет, не помогло: тупик себе и тупик.
Глухо.

6

Песочница, абрикосы…
Больше всего Сэнсею хотелось вернуться. Вопреки логике, здравому смыслу, нехватке времени. Вернуться и просто поглядеть на нежданное безобразие. Стены за одну ночь сами не вырастают, пространство не затягивается бетоном по собственному желанию, а если таковое все-таки случается, то согласно уже упомянутой логике…
На лбу выстрелил пот (пиво! пиво!). Сэнсей наконец-то осознал, что стряслось.
Какого черта?!
Он обернулся – резко, как на подозрительный шорох в темной подворотне.
Проклятый бетон никуда не делся – стена была по-прежнему рядом, всего в двух шагах. Сзади, то есть теперь снова спереди. Сэнсей резко дернулся, с трудом сдерживая желание броситься со всех ног обратно, не разбирая дороги. Тайный прием карате номер один: далеко убежать и хорошо спрятаться. Порассуждать о причинах, по которым стены не просто возникают там, где не положено, но и начинают преследование, можно будет и потом. В километре отсюда, а еще лучше – на другом конце города.
Сэнсей не без самокритичного злорадства прикинул, что герой очередного «мясного» романа о рукомашестве и ного-дрыжестве не преминул бы врезать по проклятой стене, само собой, в прыжке и с разворотом. С криком «Кийя!» от удара ноги…
Он ощутил боль в правой лодыжке. Дурные мысли иногда бывают материальны – как старый корявый бетон.
Ладно, потом! Сейчас – быстрым шагом к объекту «Мусорные баки», затем вниз по склону, мимо лужи, а после подворотни можно будет и остановиться.
Сэнсей поглядел вперед. Мусорка, где скупают очки, склон, лужа…
Где?!
Стена никуда не делась. Вернее, как раз делась – переместилась вперед, заботливо загородив дорогу. Не только вперед – слева и справа тоже была она, родимая, бетонная.
Он вытер пот со лба, оглянулся уже без всякой надежды, поглядел вверх, в далекое недоступное небо.
Бетонный колодец о четырех стенах, битый кирпич под ногами, легкое невесомое облачко над головой.
Ничего себе, сходил за хлебушком!
– …Метил его пропаном через бутадион в медный купорос!
И, кажется, не он один.

7

– …Нет, товарищи, так не бывает!
– А как бывает?
– Погодите! Да погодите же! Я шла по улице, хотела перейти Бассейную…
– Оч-чень мило! Какая Бассейная? Я двором шел. То есть вначале через подъезд…
– Н-да, конечно. А я – через подвал. С тем же результатом. Этот двор кто-нибудь вообще видел? Хоть когда-нибудь?
– А я машину не запер. Стоянка, между прочим, там запрещена.
– Где это «там»? Смотрим вокруг: улицы нет, прохода нет, подъезда нет. Чего еще? Подвала нет. Тоже.
– Угу. Патронов у них нет. Студентозавры тупые меня в аудитории ждут, а я здесь. Приятно, хе-хе! Перекурим такое дело?
– А с удовольствием! Послушайте, мы с вами… Универ, химический факультет?
– Истфак. Мы были в… ага, Терновцы, колхоз перед пятым курсом…
– Слушайте, дымите в сторону!
– Пардон, пардон… Точно! Терновцы!.. Только я после первого. В сельмаге «Агдам» продавали. Ну, привет! Где бы еще встретились?
– Постойте! Реакция у нас у всех слегка неадекватная, но давайте разберемся. Каждый из нас куда-то шел… или ехал. Так? Пока правильно. Каждый встретил, скажем так, препятствие. Верно? Мы попытались повернуть назад, так? Спокойно подумаем…
– …Спокойно залезем в смирительную рубашку…
– Впятером с ума не сходят, поверьте моему опыту. Значит, либо у меня галлюцинация как результат переутомления, что весьма логично… либо мы все пятеро каким-то образом…
– Да не образом, батюшка, не образом!
– …Оказались в этом… гм-м… подобии двора, почему-то без входа и, соответственно, выхода…
– А дверь?
– …Что совершенно не логично, зато похоже на правду.
– Ч-ч-черт!!!
– Либо эта дверь, хе-хе, продукт коллективной галлюцинации как результата переутомления, что весьма логично, либо за ней действительно все та же стена, что совершенно не логично, зато…
– Так чего делать будем?
– Ну… Для начала – познакомимся.

8

Сэнсей мельком взглянул на часы. Безобразие продолжалось минут двадцать. Точнее сказать он не мог – засечь время не пришло в голову. Да и к чему? В подобной ситуации временной фактор усугублял, но не вносил ясности.
Сэнсей в очередной раз поглядел по сторонам, втайне надеясь, что неоднократно помянутая галлюцинация все-таки сгинет, но все оставалось по-прежнему. Маленький глухой дворик, стены, уходящие к самому небу, белые облачка вместо крыши. И дверь – столь же нелепая, как и все остальное. Единственное отличие состояло в том, что вместо бетона за дверью оказался кирпич. В общем, кругом тупик. Точнее, не кругом – квадратом. А еще точнее – Тупик. Имя собственное.
Он подошел ближе, зачем-то ткнул в твердую кирпичину пальцем. Интересно, в один ряд – или в два? Эх, сюда бы мастера Фынь Крученика-младшего! С криком «Кийя!»… Правая лодыжка вновь заныла.
Странное дело, пленники Тупика успели успокоиться. Аптекарь и Доцент курили уже по второй, отойдя подальше, чтобы не раздражать недовольно морщившуюся Джульетту. Та, в свою очередь, что-то негромко рассказывала Эскулапу. Знаток Фрейда слушал с внимательной миной, время от времени солидно кивая.
Дверь-обманщица оставалась распахнутой.
«Не бойцы! – рассудил наконец Сэнсей. – И я не боец. Тут почти конец света, а мы… То есть почему – почти? Он и есть, пусть локальный. В одном отдельно взятом Тупике».
Странно, звать на помощь никто даже не попытался. Сэнсей представил, как такое будет восприниматься со стороны: многоголосый вой, глухим эхом доносящийся из-за бетонных стен. Он снова, в бессчетный раз, поглядел вверх. Нет ни одного окошка, глухо!
– Объявляю мозговой штурм! – внезапно для самого себя бросил он.
– Это как? – отозвался Аптекарь, затаптывая окурок. – Лобешником? В стену?
Провокационную реплику Сэнсей проигнорировал.
– Итак?
На миг воцарилось молчание. Издалека, из недоступного пространства, послышался сердитый автомобильный гудок.
– Кажется, мой, – встревоженно проговорил Эскулап; прислушался. – Нет, слава богу! А что – штурм? Про галлюцинацию я уже говорил. Бывает такой эффект – нечто вроде психической эпидемии. Одному почудится…
Он вдруг вспомнил, что забыл мобильник в машине, и очень расстроился.
– А другие что – заразятся? – Аптекарь недовольно повел носом. – Нет, тут какая-то подлость. Вопрос – чья? Эх, дал бы прямиком в… хрюкальце!
– Квартальный водит. – Джульетта попыталась улыбнуться. – Квартальный – это… Есть леший, есть домовой, а в городе…
– Подъездный и подворотный, – кивнул Доцент. И без тени усмешки добавил: – Хе-хе! Принцип Оккама: не будем умножать сущности. По-моему, типичный сбой в системе. В городе – два миллиона жителей, тысячи домов, сотни улиц. Сколько проходных и подъездов, не рискну даже предположить. Каждый день люди передвигаются, благополучно попадая из пункта А в пункт Б. Но в определенном случае общее правило может не сработать.
– В пяти определенных случаях, – поморщился Эскулап. – И кто бы говорил про принцип Оккама? Даже если это… гм-м… сбой в системе, то что нам делать?
Доцент повертел в пальцах окурок, закашлялся.
– А ни… чего! С квартальным еще в переговоры вступить можно, а мы вроде как в канализационный люк свалились. Буль – и все!
– Приятного аппетита! – невозмутимо заключил Аптекарь. – А у меня в кладовке такая приблуда скучает! Была бы тут дыра два на два метра. Только вот спрятаться негде, разнесет в мелкое какаду…
– Подождем, – предложила Джульетта. – Если это галлюцинация или… сбой, все может просто закончиться. Оглянемся – и снова все в порядке. А если нет, то… с нами вступят в переговоры.
– Да? – Доцент вынул из кармана пачку «Отамана». – Вообще-то можно, сигареты пока есть. А студенты… Хе-хе! Поскучают!
Все посмотрели на Сэнсея, и тому внезапно стало не по себе. Раз предложил, ему, значит, и решать. Правда, выбирать не из чего. Разве что поорать от души, надеясь, что кто-то за стеной кликнет патрульных? Не хочется.
– Подождем еще… минут двадцать, – начал он. – В конце концов…
– Погодите! – внезапно перебил Эскулап, указывая на ближайшую стену. – Вы уверены… Вы уверены, что она на прежнем месте?

9

То, что проклятый бетон движется, стало ясно минут через десять. На полметра – именно на такое расстояние (плюс-минус спичечный коробок из кармана Аптекаря) Тупик сократился в длину. С «шириной» – за нее приняли сторону, где дверь, – тоже что-то происходило, но этим решили пренебречь. Быть раздавленными с двух боков или сразу с четырех – какая, собственно, разница?
За эти минуты Сэнсей сумел сделать как минимум два наблюдения.
Первое – пиво внезапно перестало напоминать о себе, вероятно, осознав сложность момента. Что не могло не радовать.
Второе… Второе – паники пока не было. Как ни странно. Все пятеро, включая самого Сэнсея, особо веселыми не казались – но не больше. Данное обстоятельство должно бы вселять оптимизм, но Сэнсею представилось, что  начнется в этом бетонном колодце, когда Паника все-таки вспомнит о них… Нет, лучше не представлять.
Третье наблюдение осталось на совести Джульетты и Доцента, по очереди прикладывавших ухо к холодному кирпичу, загородившему дверь. Увы, глухо.
Как в танке, зачем-то уточнил Аптекарь, а Доцент не без сварливости возразил, что современному танку полагается радиостанция. А также пушка, из которой в случае крайней нужды можно и выпалить вместо сигнала «SOS».
Сэнсей не выдержал и принялся массировать ноющую лодыжку. Интересно, что бы посоветовали мудрые и боеспособные на смертном одре патриархи? Представить себя бетоном и слиться со стеной в дзэн-экстазе? Или вообще не тратить силы зря, ибо эта история все равно как-нибудь кончится. Вернее, не как-нибудь, а согласно дао каждого из присутствующих. Ну а спорить с дао…
От таких мыслей стало совсем кисло, и Сэнсей поспешил объявить Мозговой Штурм Номер Два.
– «Колодец и маятник», – откликнулся Доцент. – Сочинение алкоголика Эдгара Аллана По. Или подъездные спешат вступить с нами в контакт – или система просто схлопывается. Исправляет сбой.
– Схлопывается – вместе с нами? – вновь без особой нужды поспешил уточнить Аптекарь. – Карбонат натрия его гидролизом!..
Быстрый взгляд, брошенный в сторону Джульетты, наглядно свидетельствовал о том, что только присутствие дамы мешает ему перейти с химической терминологии на обще-употребительную.
– Может, поговорим с ним… с ними? – раздумчиво вымолвил Эскулап. – Если впасть в паранойю и допустить, что нас слышат…
– Но как поговорить? – начала было Джульетта, но тут Доцент отступил на шаг, запрокинул голову:
– Ну вы, козлы-ы-ы! Козлы драные-е-е! Какого хрена-а-а? Вам чего, яйца оторвать, мудозвоны, петухи проткнутые?!
Эхо мягкими прыжками обежало тупик, нехотя успокоилось.
Стихло.
– Ты так и лекции читаешь? – осведомился Аптекарь, доставая очередную сигарету. Доцент лишь невесело усмехнулся, Сэнсей же без особого оптимизма сообразил, что Рубикон пройден: начали орать.
Совсем худо!
– Давайте еще раз, – предложил он, невольно морщась. – Чего у нас нет, ясно. А что у нас есть? Смотрим… Двор где-то семь на семь…
– Меньше! – буркнул Аптекарь. – Снова сдвинулось.
– …Четыре бетонные стены, дверь с кирпичной кладкой. Что еще?
– Нэбо! – сообщил Доцент отчего-то с кавказским акцентом.
– И мы сами. – Джульетта обвела взглядом присутствующих. – Пятеро.
– Может, в этом и дело? – предположил Аптекарь, затягиваясь сигаретой. – В нас самих?
– В смысле за грехи? – подхватил Доцент не без странного удовольствия. – Озверелая банда подъездных – или все-таки сложная система мегаполиса, она же Вторая Природа, одушевленная согласно принципу гилозоизма, подкараулила пятерых отпетых грешников…
– Хотите поговорить об этом? – еще более странным тоном осведомился Эскулап, и Доцент, сглотнув, закашлялся.
– А если – правда? – негромко бросила Джульетта.
Странное дело – никто не возразил.

10

То, что со стенами творится неладное, первым заметил Эскулап. В очередной раз промерив шагами Тупик, он коснулся рукой бетонной поверхности, неуверенно оглянулся, словно подозревая пришествие очередной галлюцинации.
– Она уже не ровная! Стена!
После чего ощупыванием бетона занялись впятером. И не без результата. Стены заметно потеплели, а главное, начали очень медленно, но очень верно изгибаться, превращая квадрат Тупика в неровный овал. Это открытие, само по себе никак не ухудшавшее и без того пиковую ситуацию, почему-то расстроило всех окончательно. Кто-то застонал – негромко, но выразительно.
Сэнсей, закусив губу, поглядел в заметно уменьшившийся квадрат синего неба с беззаботными тучками, вздохнул. Квадрат исчез, превратившись в сдавленный с боков обод.
– И что делать будем? – вновь зайдясь в кашле, осведомился Доцент. – Это становится неинтересно.
– Думать! – отрубил Сэнсей, чувствуя, что беспощадная богиня Паника смотрит с небес. – Что мы еще не заметили? Быстро! Стены, дверь дурацкая, нас пятеро…
– Пятеро! – внезапно проговорила Джульетта. – Нас почему-то именно пятеро.
Эскулап поглядел сначала на нее, затем на каждого из присутствующих. Не иначе, решил пересчитать.
– Пятеро, – наконец согласился он.
– Займемся нумерологией? – Доцент, на время справившись с кашлем, прикуривал от зажигалки. – Эсхатологический смысл числа пять…
– Слова такие, – неодобрительно заметил Аптекарь, – не говори, а? Не надо!
– Надо! – Джульетта быстро взглянула в неровный синий обод неба, дернула подбородком. – Пятеро! Может, случайность. Но, может…
И она уставилась на свою ладонь с растопыренными пальцами.
– Раз-два-три-четыре-пять, – пробормотал Аптекарь, – вышел зайчик погулять…
– Пятак. – Эскулап вытащил из кармана монетку. – Пятнашки. Пятка. Пятачок…
– И Винни-Пух, – отрешенно заметил Сэнсей. – Еще есть идеи?
– Пентакль. – Доцент смачно затянулся.
– Чего?
– Пентакль. Пятиугольник. Магическая фигура, представляющая Бога или человека, четыре первоэлемента природы, пять чувств, пять ран, нанесенных Христу на кресте, а также пять точек человеческого тела с разбросанными в разные стороны конечностями. – Доцент, как мог, тут же проиллюстрировал этот тезис, разведя руки в стороны и широко раздвинув ноги. – Вот так. В моем исполнении недействителен, потому что связывается, как правило, с женским началом, с женской энергией… – И он выразительно посмотрел на Джульетту.
– Что? – спросила она без радости.
– Верховная жрица сама может принять позу пентакля, символизируя такой позой рождение и возрождение…
– Верховная жрица? – мрачно переспросила Джульетта.
– Ну, – Доцент слегка поклонился, – за неимением другой…
– Это неприлично, – заметила Джульетта ровным невыразительным голосом, за которым, как за ссохшимся фиговым листочком, не могла скрыться подступающая истерика. – Я отдохну… Сяду и посижу, пока все закончится.
– Закончится?! – рявкнули в один голос Аптекарь и Эскулап.
– Ну да. – Джульетта обвела всех прояснившимся взглядом. – Вы мне снитесь, это ясно! Вот что бывает, если засыпать в полпятого утра. Лучше бы я попробовала полтаблетки сонована…
Она отошла в сторону и села, прислонившись к бетонной стене. Вернее, попробовала сесть, потому что в следующую секунду стена скакнула вперед, толкнула Джульетту в спину, и она упала на четвереньки.
Кусочек неба над головой сделался почти круглым. Двор-колодец теперь полностью соответствовал своему поэтическому названию.
– Ничего. – Эскулап быстренько помог Джульетте подняться и отряхнуть пыль с кардигана. На лице его был написан лихорадочный мыслительный процесс. Казалось, он вот-вот ткнет пальцем в небо, пытаясь купировать истерический припадок видом пролетающей птички. Но птичка не пролетела. И припадка, к счастью, тоже не случилось: поврежденные на коленях колготки заняли внимание пациентки полнее, чем целая стая какаду.
– Значит, пентакль, – Сэнсей обращался сейчас к Доценту, и только к нему одному. – Верховная жрица тут ни при чем… Как и женское начало… Нас пятеро. И здесь есть дверь. Надо полагать…
Аптекарь осторожно пробовал на прочность кирпичную кладку. В отличие от очага папы Карло, нарисованного на куске старого холста, это были вполне реальные кирпичи, намертво сцепленные раствором.
– Надо полагать…
– Станем в кружок – составим пентакль, – предложил Эскулап.
– Да, – подхватил Доцент. – Можем для верности завести хоровод, похлопать и позвать Деда Мороза…
– Никого не надо звать, – слабым голосом сказала Джульетта. – Это тупик…
– Пять тупиков, – ухмыльнулся Аптекарь.
– Не знаю, как вы, – Джульетта снова обвела их лихорадочно-влажными глазами, – но я давно понимаю, что моя жизнь…
И она замолчала, безнадежно махнув рукой.

11

Стало тихо. В этой тишине стенки сделали еще один микроскопический шаг вперед, изогнулись сильнее. Упала щепотка бетонной пыли.
Доцент подумал, что кашель – ерунда. Гораздо хуже усталость, наваливающаяся на плечи в первую минуту после подъема. А утро наступает с каждым днем все быстрее, но не приносит ни отдыха, ни радости, ни предвкушения чего-то хоть сколько-нибудь значительного.
Эскулап подумал о красном «Мускате», который ждет в баре с весны и уже, наверное, не дождется. Ну и что? «Мускатом» не вылечить застарелую скуку и не остановить беличье колесо, в котором от скорости сливаются ступеньки-перекладины, сливаются и пропадают из виду, и потому легко поддаться иллюзии, что ты свободен.
Аптекарь подумал о Фармакадемии, о синтезе, и о завлабе, и о совсем другой жизни, которая рисовалась перед ним, когда он был мальчишкой и впервые варил слезогонку. И о том, что выход активного вещества не зря застопорился на цифре тринадцать – это ведьмино число…
О чем подумал Сэнсей, так никто и не узнал. Известно только, что, проведя две минуты в глубокой сосредоточенности, он напружинился, будто готовясь пробивать бетон собственным телом, схватил за плечи Доцента и закричал:
– Выход! Все быстренько ищем выход! Что там еще про пентакли?!
– Талисман, символизирующий радость жизни, – похоронным голосом признался Доцент. – Магический знак Соломона, помогает найти в жизни смысл. Избавляет от депрессии и страха перед неизвестностью…
– То, что надо, – заметил Аптекарь, оглядев смыкающиеся стены.
– Важнейший символ для привлечения добра и света. Дает защиту от колдовства, заклинаний и нападения темных сил… – проговорил Доцент. И вдруг, безо всякого перехода, запел: – Темные силы мяту-утся, ветер нам дует в лицо, за счастье народное бьются отряды рабочих бойцов!
– Тогда чего мы ждем? – просто спросила Джульетта. – Давайте… привлекать добро и свет!
Они стали в круг, почти упираясь спинами в бетонные стены, и взялись за руки. Эскулап оказался между Джульеттой и Доцентом, а Сэнсей – между Аптекарем и Джульеттой. Сжимая ладони соседей, они подняли руки вперед и в стороны, как парашютисты, складывающие «звездочку» в свободном падении.
– Парашютистам хорошо, – дрожащим голосом сказала Джульетта. – Им только за кольцо дернуть – и уже не падаешь…
– В большинстве процентов случаев, – покладисто подтвердил Доцент.
– Думаем о хорошем! – энергично предложил Сэнсей. – Вместе! Поехали!
Снова стало тихо. Неприятно теплые стенки уперлись в спины. Сэнсей оказался в створке двери, лопатками чувствуя кирпичную кладку.
– Не помогает ваш пентакль, – заметил Аптекарь.
– Расслабьтесь! – приказал Эскулап. – Закройте глаза! Представьте себе поле, рассвет, капельки росы на стебельках травы…
Показалось – или бетонные стены в самом деле чуть-чуть отступили?
– Давайте! – завопил Эскулап воодушевленно. – Представьте море… Теплые волны… Теплый песок…
– Медузы… – простонала Джульетта, и стены сдвинулись плотнее.
Сэнсей прямо-таки увидел внутренним взором, как мастер Фынь Крученик-младший лезет вверх по колодцу, упираясь в стенки наподобие человека-паука. Не оглядываясь, лягнул кирпичную кладку. Ничего не изменилось, только боль в лодыжке усилилась.
– О хорошем! – надрывался Эскулап. – О счастливом! Привлекайте на нашу сторону добро и свет! Небо, солнце, золотистые закатные лучи…
– Куча денег, – пробормотала Джульетта. – Не подумать ли нам, каждому, о десятке-другом тысяч долларов?
– Не подумать! – рявкнул Эскулап. – О возвышенном, о духовном!
– О давно ушедшей молодости, – ухмыльнулся Доцент.
– Вы не стараетесь, – упрекнул его Эскулап. – Пентакль, между прочим, ваша идея!
– Белый Бим Черное Ухо, – отозвался Доцент, глядя через плечо Сэнсея на замурованную дверь. – Есть двери, которые не открываются.
– Давайте помолимся, – предложила Джульетта.
– Что? – спросил Эскулап и вдруг побледнел до синевы. Он и прежде не был румян – но теперь и вовсе перешел в черно-белое изображение, будто картинка на гаснущем экране монитора.
– Помолимся, – робко предложила Джульетта. – Я имела в виду, что…
– Нет! – Эскулап смотрел, не отрываясь, на Доцента. – Бим… Я же собаку утром не выводил!
Он вытянул вперед руки, сжимая ладонь Джульетты так, что дамочка пискнула, и руку Доцента, который молча попытался высвободиться, но не смог. По цепи из пяти звеньев пробежала ощутимая дрожь.
– Собаку?! – выкрикнула Джульетта. – У меня дочь вечером приедет от бабушки – без ключей!
Дрожь в цепи сделалась сильнее.
– Иудеи и христиане, – пробормотал Доцент себе под нос, – считали пентакль первой из Семи Печатей, которые представляли собой тайное имя Бога…
Пять замков из крепко сжатых ладоней дрожали и почти соприкасались.
– Путеводи меня в правде своей, – сказал Аптекарь неожиданно для себя.
– Что?!
Аптекарь не ответил. Он смотрел на Джульетту. Она вдруг оказалась очень высокой – на полголовы выше мужчин.
Эскулап, Доцент и Сэнсей разом глянули сперва вниз и почти сразу – вверх. Ноги Джульетты в открытых туфлях не касались битого кирпича. Джульетта медленно, как величавый дирижабль, поднималась к небу, увлекая за собой Эскулапа и Доцента.
Сэнсей подпрыгнул и завис в воздухе. Аптекарь опередил его на долю секунды. Держась за руки, они поднимались все выше, скользили мимо серые стенки колодца, и где-то на темном дне осталась замурованная дверь – из тех, что не открываются.

12

Пятеро плыли над городом, взявшись за руки. Внизу сменяли друг друга светло-зеленые и темно-зеленые кроны, черепичные скаты и темные от времени шпили, и скучные плоские крыши, покрытые битумом, и веселые кошки на карнизах, и белье на веревках, и старушки на скамейках, и лаковые потоки машин, и матовые лужицы городских прудов, покрытых ряской.
– Как парашютисты, – сказала Джульетта.
– Как эстонские парашютисты, – уточнил Доцент. – Очень медленно падаем.
– Я не понимаю, куда мы летим? – обеспокоился Эскулап.
– Хотите об этом поговорить? – весело предположил Аптекарь.
А Сэнсей ничего не сказал. Он смотрел вниз и думал, что даже Фынь Крученик-старший, не говоря уже о его сопливом наследнике, никогда не совершал подобных полетов.

13

…Радуясь культуре общения и развитию частного предпринимательства, Сэнсей миновал два абрикосовых дерева, детскую площадку с песочницей и свернул к арке, выводящей к метро. Заскочил сначала в булочную; в «гипермаркете», страдающем, судя по названию, манией величия, купил ряженки. Выйдя на улицу, столкнулся с незнакомой дамочкой, бледной от недосыпа, чье миловидное в общем-то лицо было подпорчено брезгливой и усталой миной. Дамочка нарядилась в летний кардиган, призванный скрывать полноту.
– Прошу прощения. – Он уступил дорогу в полной уверенности, что дамочка брякнет нечто вроде «Смотреть надо, куда идете!».
Дамочка и хотела что-то подобное сказать, но удержалась. Кивнула с достоинством. На чуть тронутых помадой губах появилась тень улыбки; прижимая к груди пачку кофе «chibo», дамочка пошла дальше по своим делам, и Сэнсей, задержавшись на минутку, глянул ей вслед.
Тем временем открылась дверь подвала, наполовину утопленная в асфальте, и оттуда, как из подземного узилища, появились пленник и конвоир. Пленник, в котором с полувзгляда угадывался матерый сантехник, шел впереди, невнятно бормоча про плановую проверку коммуникаций и «этого куркуля Данилыча». Конвоир, очень довольный, шагал следом, воинственно выставив перед собой небольшую бороду.
…Аптекарь отыскал сантехника, как и предполагалось, в катакомбах под шестым домом и вцепился в добычу хваткой бульдога. Как обрадуется жена, когда вечером обнаружит, что бачок, неделю страдавший недержанием, снова корректен и сдержан!
Мимо прокатила машина к повороту на Тебелинку. Сидящий за рулем Эскулап только что принял решение круто поменять жизнь и для начала просто уехать на дачу, пожить там месяц в тишине и покое и, может быть, начать писать мемуары…
…Третья пара – свои, истфак. Четвертый курс, Французская революция. Можно будет отдохнуть душой, даже рассказать кое-что сверх программы. Робеспьер, Марат, Дантон… Доцент шагал, никуда не торопясь, и на секунду остановился перед девочкой, рисующей мелом прямо посреди тротуара.
– Смотри, толкнет кто-нибудь, – предупредил по-отечески. – Бывает, люди торопятся, под ноги не глядят, вот и толкаются…
Девочка посмотрела на него снизу вверх. На светло-сером тротуаре она рисовала небо – солнце, луну, облака и много-много звездочек.
Пятиконечных.

14

С разных концов улицы за девочкой, стесняясь собственного интереса, внимательно следили четверо мальчишек.
Один вдруг засмеялся, и смех расплескался от угла до угла.

Послесловие

Владимир Бычинский
Urbi et orbi, или Городу и миру

I. География

«Чудный город Миргород! Каких в нем нет строений!»

Как бронзовой золой жаровень,
Жуками сыплет сонный сад.
Со мной, моей свечою вровень
Миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,
Я в эту ночь перехожу,
Где тополь обветшало-серый
Завесил лунную межу,

Где пруд как явленная тайна,
Где шепчет яблони прибой,
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.

Борис Пастернак

II. Математика

«Привычные обороты мысли мало приспособлены к рассматриваемым задачам».
Г. Лефор. «Алгебра и анализ»

Хороший читатель – ценитель. Он хочет высказаться о книге. Ищет формулу.
Плохой читатель – оценщик. Он должен налепить на книгу ярлычок.
Это легко. Я знаю три слова, три массовых слова: «круто», «никак», «отстой». Ими можно пометить любое произведение искусства. Искусство сумеет целиком разместиться в наладоннике делового человека.
Троичная система восприятия – феномен отнюдь не лексический. То же самое можно сказать и внятно: «получил огромное удовольствие, спасибо автору» – «румян пирог, да начинка сыра» – «что за чепуху люди пишут, я зря потратил свое бесценное время». Иная мера, а базис прежний. Ничего от этого не изменилось. Проще изобразить три рожицы: улыбку, равнодушие, негодование.
Оценка – смайлик. О чем тут рассуждать, действительно? Сказал «класс!» – «не катит» – «фигня!», и друг тебя понял. Выдал что-то вроде «неотразимый сюжет, но смазанный финал», а друг тебя по шее: не грузи лишку в голову, голова не безразмерная.
Смайловый стиль общения, принятый в современном мире, удобен, как фаст-фуд. Ярлыки вместо мыслей, лаконизмы вместо оборотов речи. Речь, лишенная оборотов, становится похожей на лай. С этим приходится мириться: многословность нынче не в моде. В духе времени – шаблонные иконки на десктопе рассудка. Рожденные культурой комиксов и анимэ, они позволяют обходиться без картин, панорам и прочих живописностей.
Оценка – константа, сумма неравноправных впечатлений. Смешав цвета, получим отсутствие цвета. Оценки можно множить, добавляя промежуточные градации, но от этого шкала не перестанет быть одномерной. Чтобы что-то сказать, придется отбросить ярлыки.
Что ж, отбросим. Начнем строить причудливые многомерные вектора: «речь чудо как хороша, персонажи живее всех живых, но не все ясно, отсутствует перечень используемых заклинаний, и за зеленеющими над Студной деревьями не видно леса на той стороне». А толку-то? Почитаешь подобные вердикты, пожмешь плечами, да и забудешь.
В читательском деле результат зависит от того, кто решает задачу. Ответы, которые дает книга, представляют собой отклики на читательскую пытливость. Решение может быть грубым, оценочным. Но читающий должен хотя бы попытаться выразить его в собственных функциях, в своей системе координат.
Книга – саженец, читатель – садовник. От него все зависит.
С тем и начнем.
«Пентакль» – произведение трех соавторов, детище пятерых хорошо известных фантастов. Здесь нет арифметического парадокса: сразу два автора едины в двух лицах. Читатель догадывается, что киевлян Марину и Сергея Дяченко привела к общему знаменателю (и к одной на двоих фамилии) великая комбинаторша Судьба – и не просто так, от каприза, а с умыслом: захотелось ей интересных книг о себе. Читатель осведомлен о том, что харьковчане Дмитрий Громов и Олег Ладыженский, превращая сложение в умножение, дают в сумме Генри Лайона Олди, одного из самых интересных авторов всей русскоязычной «постсоветщины». Читатель не спутает харьковского писателя Андрея Валентинова с харьковским критиком и публицистом Андреем Шмалько (даром что один и тот же человек носит обе эти личины), – тут мы наблюдаем редкий случай деления, при котором две половинки равны двум целым. Наконец, читатель давно привык к тому, что эти мастера фантастики то и дело предлагают ему нечто совершенно новое, не имеющее аналогов. Примером может служить их совместный роман «Рубеж» – головокружительная книга, содержащая множество емких образов мощности «алеф», возведенных в мистическую степень посредством Торы и книги «Зогар». Древнееврейские книги мудрости здесь отнюдь не «обои», не красочная подложка, а «окошко», сквозь которое по-новому виден мир, и к тому же самый настоящий «движок» истории.
«Пентакль» – следующий проект этой фантастической пятерки. И вновь неожиданность: формально перед нами сборник рассказов. Но чем дальше читаешь, тем очевиднее становится общность тем и преемственность сюжетов, населяющих книгу. Темы развиваются, сюжеты перекликаются, и рассказы потихоньку превращаются в главы. Авторы верны себе. Они вновь идут на эксперимент, тем самым подставляясь под обстрел аудитории, ожидающей «того, что было пять лет назад, только круче». Потом-то и привыкнут, и оценят по достоинству…
Потом. Когда смена лун смоет разочарование. Когда уляжется внезапная обида.
Читатель! Разочаровывайся. Обижайся. Я тебя хорошо понимаю, хоть и строю из себя продвинутого. Я тоже гасил в себе это чувство. Есть в нашем неприятии авторского «непостоянства» что-то от ревности. «Не для меня написано! Он стал писать для кого-то еще!» Пройдет время, между вами снова установится понимание, наберет силу резонанс, и ты сделаешь вывод: писатель, точно так же, как и мы с тобой, не какая-то там словотворящая константа, а сложная функция времени – живой человек. И пишет он в общем-то для себя одного… Точнее – из себя одного. Без уступок чьим-то пожеланиям. Иногда автор опережает нас, иногда отстает, но движение никогда не прекращается. Идет оно всегда в одну сторону: от убегающего за спину «сегодня» к приближающемуся «послезавтра».
Нет, конечно, раньше и деревья были выше… Но другие. Они уже не плодоносят. Зато тогдашний саженец, смотри-ка, роняет яблоки прямо в руки.
«Пентакль» – эксперимент, роман в новеллах. Презентация Миргорода состоит из тридцати эпизодов, организованных в боевые звенья. Пятерки-клинья ориентированы на конкретные цели, отраженные в заголовках: «Пентакль упрямцев», «Пентакль страстей». Это не означает, что первые пять рассказов повествуют об упрямстве. Это означает, что упрямство, характер здесь существенная черта, без которой не обойтись героям.
Хорошо заметно, что авторы играют в командную игру. Некоторые истории вне совместного повествовательного пространства теряют смысл и смотрятся главами любопытной книги, которую лучше читать целиком. Иные, взятые по отдельности, могут показаться затянутыми. Ну, сюжеты бывают и в абзац, вроде пилюли: глотнул – и порядок. Только не утомляйте меня рассуждениями о вкусе и пользе, я предпочитаю блюда таблеткам, вот и все. Немало тут и самодостаточных историй. Эти обособленные, полные – ни добавить, ни убавить – смысловые решения вроде бы и не нуждаются в граничных условиях, в привязке ко всему остальному. Но хор солисту не помеха, были бы голоса в гармонии меж собой. И звучание мощнее, и каждый свою партию не на пустом месте ладит.
Мир, данный нам в тридцати новеллах, расположен в знакомом уголке вселенной. Гоголевские места, двадцатый век. Давние корни, памятное время. Миргород – един. Истории с продолжением, сквозное действие, все новые этюды на той же доске. Преемственность путей-дорог, перекличка времен. Возвращаются уже знакомые персонажи, меняются внешне и внутренне, проявляют новые черты характера, спорят с собой вчерашним. Сшибка перспектив, стереометрическая смена точек зрения…
Три пары рук, шесть пентаклей, все рассказы-пальцы соприкасаются – а каждый на своем месте и сам себе хозяин. Три автора. Тридцать рассказов, связанных воедино.
Магический «Пентакль».

III. Литература

О, удивительная игра Судьбы!
Петроний Арбитр.
«Сатирикон»

1.1. «Баштан»

«Пентакль упрямцев» – о тех, кто живет наперекор всяческой чертовщине.
Есть над Студной заколдованное место. Растут, соком наливаются, манят мальчишек большущие, сладкие-пресладкие арбузы. Подмигивают, да в руки не даются. Гиблое место, запрет на нем. Мертвые там, под баштаном. Мертвяков страшный немец, панский управляющий, с того света вызывает!
Кто запретный плод сорвет, тот казаком растет. И выпадет смельчаку испытание… Выстоишь ли, Омелько?
Будь хлопец сам, отдельно от всех, – не выдюжил бы, укатился перекати-полем прямо в пекло. Нечистому сгубить одинокую душу проще, чем сломать молодое деревцо. Да не перевелись еще богатыри, хоть и поседели от долгих лет. Дед Мамай черту не брат. Дед – колдун из ветеранов. Он помнит времена и посуровее. Чубатые рождены нечисти на погибель.
Тут память, деликатно улыбнувшись, отходит от трех геройских ночей. Взамен я вижу птичью кладку в густой крапиве, седого и лысого Мамая, пыхтящего трубкой в курене, голубоглазого рыжего немца, у которого все не как у людей, и отца хлопчика, трогающего колоски: не пора ли косить? Я слышу мольбу о хлебе…
Сказка правдой сильна. Так и жили прадеды – в трудах праведных, нечисти назло.
Характер имели!

1.2. «Бои без правил»

Здесь тоже характера предостаточно. Этот страшненький мир – не где-то в параллельных пространствах, а рядом, на знакомых улицах. Искаженные люди живут бок о бок с нами. Искажение – притаилось и отомстило. Однажды, внезапно, все «рассыпалось острыми осколками безумия, и один из осколков вонзился Анке под сердце». Мирную драчунью «просто и страшно» убивает ветеран войны – одной из нынешних войн без правил. Бумбараш – лишний человек, мертвый человек, жертва опоэтизированного сумасшествия. Ни краснобай-патриотизм, ни парадные стяги над войсковыми колоннами – ничто не затмит в цинизме подмену извечного волчьего «убей!» красивой и пламенной командой «Огонь!».
Вовкулак загрыз волчонка. Живой мертвец нечаянно и одноразово нашел применение своим навыкам. Но подобным баловством жажды не утолить. Душа требует серьезной работы. Профессионал должен знать, что перед ним – враг.
Он убивает себя самого.
Для героев рассказа жить – значит драться. Их уход во тьму «послесмертия» связан не только с абстрактным и мистическим зовом зла, но и с конкретным (и притом не менее мистическим) умением госпожи Реальности развести людей по предначертанным кругам. Нетривиальный сюжет приводит к закономерному исходу: и убийцы, и их жертвы чужды нормальному мироустройству, но их жуткое внемирье изредка, пускай даже раз в четыре года, выплескивается из ада и перемешивается с явью.
От этой отравленной насилием яви нам, мирным-благополучным, не откреститься. Еще одна жертва искажений – Макс, «существо безобидное и возвышенное» – осознает сей факт, по собственной глупости угодив в переделку. Переделали беспечного… Учись побеждать, Макс, иначе быть тебе всю жизнь мертвым, битым и никаким. Учись хотя бы после смерти, если до того не успел.

1.3. «Чертова экзистенция»

Жизнь чертячья – она, известно, собачья. У кого в раю прописка, тому жить легко и празднично. А кочегары подземелий из века в век вертятся как умеют. Все сами, своими рогами, собственным умишком! Особенно собачьей делается жизнь, когда у власти свои же, лукавые. Глазом не моргнув, оболгут и в расход пустят – вертайся в пекло, бесово отродье!
Одно осталось хитрому чорту: луну с неба свести.
И настала тьма, да темнее не стало. И сделал рогатый парубок партийную карьеру, и постиг относительность зла, и стал, незнамо как, частью той силы, что вечно жаждет крови и вечно творит рождественские сказки. Или наоборот? А, всяко бывает.
Господа и дамы, добро становится добром не в отсутствие зла, а как раз в его присутствии, вот и весь сказ. Оно вроде светляка: при фонарях и не заметишь, а во тьме кромешной очень даже помогает. Хоть и ненадолго, хоть и краденое, а все легче жить.
Молодец чертяка! Наш человек. Мутузиться под ковром, заваливать и удушать любой наш встречный-поперечный умеет лучше всякого Калигулы. Выучились. Исторический путь такой – заваливать и удушать. Оттого и понимаем как родного бедного беса, ушедшего во власть, – пусть земля ему будет пухом, а злыдням сковородой!

1.4. «Картошка»

Сглаз может заглянуть в любое окно. Родной дом станет тюрьмой, когда у порога ждет-облизывается клыкастый чертяка. Хорошо бы этот сглаз – с плеча да в глаз, только не возьмешь черта силой.
«Я обнял сестру (кажется, она плакала), и мы вышли из дома. Мне стало грустно; я запер покрепче дверь и бросил ключ в водосток» . Вот как бывает. Не так надо, надо по-другому: навстречу и ни шагу назад. С автоматом или лопатой, с ручной гранатой или разрывной картофелиной – без разницы. Важно не чем, а как.
Как избавиться от сглаза? – взять и прибить его к двери, за которой прошлое.
«Дрянь какая-то снилась», – повторяет свой ответ Богдан, выпуская на улицу жену и ребенка. Лишь один он помнит, как все происходило в первый раз… вернее, как все могло произойти. Остальные не видят никаких шрамов на прооперированном времени. Остальные прикрыты Богданом.
Не так страшен черт, как страх перед ним.

1.5. «Оборотень в погонах»

Тут все взаправду. И никаких спецэффектов. Киношные страшилки о молодых людях с гипертрофированными клыками (взывает луна: подъем! – чу!) вдруг воплощаются в обыкновенном лейтенанте ГАИ, ввергая доктора Величко в философскую прострацию.
Хорошо хоть спирт под рукой.
Название и начало рассказа – лукавая подсказка. Кто злодей? – да вот же он, перед глазами! Чего хорошего ждать от мента-перевертыша? А сюжет исполняет классическое сальто, а подозреваемый оборачивается героем… Светлый образ гаишника, хорошего правильного парня, желающего отрезать себе что-нибудь лишнее, мешающее стать человеком и капитаном, полон оптимизма и лучится верой в истинно христианские ценности. «Ну, с богом!» – говорит он, намереваясь превратиться в волка. И – превращается! Поступок «оборотня в погонах» убедительно доказывает: иной подвиг можно осуществить, лишь вконец озверевши. Втиснувшись в личину зверя, вовкулак Сиромаха отважно загоняет в собачий питомник двоих бесов – нет, не бесов, не оборотней, людей! – которые «не только насильничали, но убивали и ели».
Заметим, прищурившись: тут снова все переворачивается вверх тормашками, доберманы получают «премию», волк – медаль, зато погибших от собачьих клыков поминают не по-христиански, а – по заслугам.
Уничтожать отморозков – богоугодное дело. Вот вам и добро под руку со злом.

2.1. «Бурсак»

«Пентакль страстей» открывается новой историей философа Хомы, в давние годы загубленного панночкой-ведьмой. И на том свете не нашел он покоя! Нашли, откопали, из земли подняли. В нового Вия превратили. «Со вторым рождением тебя, товарищ Бурсак!»
Трагедия человека, из которого делают зомби, неотделима от трагедии народа, из которого хотят сделать зомбированную армию строителей «светлого будущего». Нет больше усмешки, нет лукавого черта, обдурившего повелителей пекла. Осталась неизбежность Дьяволиады. Мир разделен на своих и иных, но, по дьявольскому закону, последних не становится меньше – их ряды пополняются бывшими своими.
Женщины, дети – всех земля приютит. Чем больше ведьм сжигает инквизиция, тем больше их обнаруживается – безумных, страшных, нуждающихся в очищении огнем. Нужно быть бдительным, стойким, железным от штыка до век…
Их уж и в живых-то не осталось, наших дедов и прадедов, великих строителей великой державы. Они спят и видят сны о Царстве Свободы – свободы от бесовщины, оставшейся за оградой, не способной войти в обретенное Царство или хотя бы разглядеть его кресты и воздушные замки. Но там, в петле времени, в Миргороде своей памяти они с прежним энтузиазмом строят чудесное эфемерное будущее. Деды и прадеды верят в завтрашний день…
Вий изредка смотрит на них, энтузиастов. Присматривает. Работа такая.

2.2. «Сатанорий»

Здесь совсем иная аура – ужаса нет, есть только его предчувствие. Безличное зло присутствует, не проявляя себя. Вот-вот начнется страшное… нет, снова пофартило: страшное откладывается еще на год. Нужно быть готовым к нему, но, пока не пробил час, можно жить не тужить.
Таинственный Сатанорий маскируется под санаторий «с жизнеутверждающим названием „Ладушки“. Словно на поклон к Сатане, едут люди на отдых. Или, наоборот, за индульгенцией: знают, что им воздастся удачей и радостью. Завтра будет лучше, чем вчера. А между „завтра“ и „вчера“ лежит нервный день и безумная ночь, которая с каждым заездом все неохотнее уступает место рассвету.
«Последнее мероприятие называлось „Кому за полночь“.
Притягательность игр с собственным подсознанием знакома, наверное, каждому человеку. В каждом припрятана вулканическая, адская сила, с которой нужно считаться. Осознанное отношение к своим демонам можно лишь приветствовать, так? В общем, ничего из ряда вон выходящего, обычная психологическая разгрузка. Экспресс-метод.
Кормежка вечно голодного Зверя, скованного цивилизацией и культурой, выглядит вполне логично. Киньте волку кость, он и успокоится. Одно настораживает: экскурсы в запределье даже в описанном, вполне цивилизованном варианте вызывают у экскурсантов привыкание. Растет тяга к умело дозированному ужасу, за которым ждет освобождение. Крепнет условный рефлекс, ворочается в своем подземелье недокормленный Зверь…
Разделив тьму и свет, помни, что отныне и навсегда половина вечности – ночь.
Вот что вычиталось между строк.

2.3 «Сосед»

Тем временем на страницах книги снова появляется колдун-немец. Вселяется в купленную квартиру гнусным вампиром, сосущим жизненные силы соседа. Сосед, надо признать, рохля редкостный. Вампиры – они умеют жертву вычислять. «Как ужасен этот мир, посмотри!» – смотрит. В потолок в основном…
Зародыш депрессии, рожденный уходом любимой женщины, разрастается, становится монстром, пожирающим Артема изнутри. «Мягкотелый, наивный, он такая же бездарность, как наиничтожнейший из студентов…» Так и есть. Кус жизни коту под хвост из-за каких-то шептаний за стеной! Вот если бы колдун грозно простирал руки к стенам, завывая «блиц, Криг! хэнде, Хох!», а с кончиков пальцев срывались черные молнии, оплавляя обои, – о, тогда бы я проникся, поверил в его страшную силу и не стал бы спрашивать себя: «Да что за напасть такая, почему Артем не может встряхнуться, дать отпор?». Но, признаться, я никогда не видел подобных спецэффектов…
А вот мистику, беспричинно оплетающую человека, видеть доводилось.
Рассказ намеренно реалистичен: ни единым словом здесь не упоминается колдовство. Есть лишь мистика – ее и в жизни предостаточно. Сводят тихие черти людей с ума. Поди разгляди их. Черти умеют не подставляться под свет… Артем тонет в одиночестве. Пропадает в бессильной тоске.
Пока однажды не восстает. Толчком послужил страх – не за себя, за маму. Этот страх в какой-то момент стал сильнее привычного ужаса перед жизнью, перед действием. Клин клином вышибают.
Поучительный рассказ, между прочим. Будучи прочитан в нужное время, может служить антидепрессантом. Кому неведома депрессия, пусть бросит в меня пару камней, я и уклоняться не стану. Несовершеннолетних прошу не утруждать себя.

2.4. «Венера Миргородская»

«Но так ее больше в книжках величали, а меж собой шептали иначе – Венера Проклятая». Не она ли собственной персоной вселяется в девчат, кружащих головы казакам? Не она ли убийца? «Ох, интересно мне стало! Словно не наяву все, словно книжку читаю про Ника Картера или про самого Шерлока Холмса».
Этот фантастический детектив любопытен тем, что первая же версия так и остается единственно приемлемым толкованием происходящего. Загадка не в том, кто и зачем козни строит, а – как. Черт знает как! Колдовство, сглаз, бесовский беспредел у заколоченной церкви. Раздольно чертям в краю, где схоронена страшная панночка, знавшаяся с Вием!
Ну, страсти! Боязно мне. Полюбил – душу сгубил. Жуткая перспектива.
Предсказуемая развязка гарантирует неприкосновенность тайны и в дальнейшем. И правильно. Обилие бесовщины, возникшей в окрестностях Миргорода добрым людям на погибель, заставляет думать, что от скарба ничего хорошего ждать не следует. Пусть лучше под землей остается, на привычном месте: у заколоченной церкви, подле любвеобильной панночки.
Тайна скарба так и не появилась на свет. И не появится. Ведь рассказчик, ясно, не жилец. Влюбится он в журналистку на всю оставшуюся жизнь – недолгую, но уже нескучную. Влюбится, никуда не денется… От же клятые бабы!
Кранты деду-рассказчику, однозначно. Зацелуют. И отпоют.
Сам виноват. Кто его за язык тянул? Болтун – находка для черта.

2.5 «День мертвых в доме культуры»

В Ольшанах, в бывшем крепостном театре, вершится искусство для мертвых. Живым оно до лампочки. Зато загробный зритель занял здесь лучшие ложи. Реквизиты прошлого столетия, жутковатые, хорошо сохранившиеся мостики на ту сторону времени, подсказывают читателю: «усопшие сограждане» скоро нагрянут, они уже возле касс толпятся.
Нехороший в Ольшанах Дом культуры. По сей день в одной из лож скучает в ожидании свежих записей дневник сценических событий. «Актерка Настасья в третьем акте запнулась дважды. Дура. 4 пл.». Кнут, плети, розги – тут имеется все необходимое для успешного меценатства. Даже свежий рассол. Не хватает лишь Карабаса-Барабаса.
И кукол, талантливых и несчастных.
Сюжет подводит читателя к ясному выводу: герой рассказа, худрук Репризыч, не устоит перед соблазном. Его только что отфутболили столичные театралы – в столице своих талантов хватает, даже на знакомства рассчитывать не приходится. Возможность проявить себя режиссеру из провинции дается раз в жизни, а тут не просто возможность, верняк! Прогнозируемый успех – вот он, бери, пользуйся!
В глазах Репризыча «пляшет кураж». Продаст он свою невостребованную душу, вот увидите! Но зачем ему перетаскивать декорации в фойе?
«Не ответив, Репризыч подходит к окну».
Только в финале мы узнаем: кураж – не игровой, боевой. Совсем другое было в мыслях отвергнутого театральной знатью режиссера. Совсем в другую сторону он смотрел. И видел не звезды – глаза.
«Вход свободный!»
«Эй! Мы же к ВАМ приехали!» – вторит худруку Виртуоз.
«Вход свободным!» И замерли фигуры на картине. Исчезла рябь на заколдованном холсте. Улыбается актер, у которого появился настоящий зритель. Улыбается так, что даже «милиция не станет задерживать пьяного, но счастливого человека».
День мертвых удался.

3.1. «Проданная душа»

«Пентакль выбора», не умаляя выбора как такового, свидетельствует еще и о том, что обстоятельства часто требуют немалой изобретательности от угодившего в них человека.
Деловой человек Клим, выражаясь изысканно, попал на бабки. Перспективы его выживания в условиях недоразвитого капитализма весьма сомнительны. «С деньгами плохо. Партнеры не помогут и, скорее всего, пожертвуют именно тобой». Кому не знакома подобная ситуация?
«Ну так как насчет души-то?»
Третий тайм мы уже проиграли. Прощай, душа! Гуляй, казак! Двадцать четыре часа воли – а потом хоть к черту на рога!
Вот теперь и начинается самое интересное. Оказавшись в прошлом, хитрюга Клим проворачивает еще одну сделку. Дискета, гарантирующая его возвращение в нашу родимую современность, сменив владельца, теряет власть над ним. Теперь он невозвращенец.
«На главной улице было темно… Светили лишь огни баров…» «А повеселимся, дядьку! Десять баксов за час…» «…сумму за место в городском Совете просили просто пустяковую…» К черту современность!
А черт – что черт? Козак появился – черт перекрестился! Не ему, лоху рогатому, тягаться с деловым человеком в юридической казуистике. Типовой договор купли-продажи души обкатывался веками, его по кривой не объедешь, а вот дополнительный, наспех бесами сочиненный, для ушлого бизнесмена – графоманская писулька. Не вернется Клим в момент вступления в силу основного договора. Разве что двести пятьдесят лет проживет.
Славных лет!

3.2. «Базар»

Человек не может без вещей. Ради них работает, крутится, добывает деньги. Идет в магазин или на рынок, выбирает, приобретает. Ухмылка «мечта сбылась», гордость за себя: «вещь!», отметка в памяти: «это уже есть, а теперь…» После очередного «а теперь…» человек попадает в зависимость к предметам потребления. Работает, крутится… выбирает, приобретает…
Человек, в общем-то, может все. Столкнуть с балкона на уши кошкам дорогущий телевизор, а затем, зайдя в кафельный салон, с достойной Шекспира страстью вожделеть белый унитаз с тройным смывом. Угробить отверткой новую мобилку, но трястись в слезах над дырой в застиранном рушнике. Запинать насмерть компьютер и оживить паяльником патефон. Человек – существо первобытное, контролировать себя не умеет. Его сердцу решительно ничего не прикажешь. Любовь зла! Но без нее остается одна лишь голая польза, равнодушная, как холодильник.
В этой новелле история проста, а выдумка ошарашивает: вещи тоже умеют выбирать людей. Становиться их владельцами. Горе тому, кто не вспомнит ни одной любимой вещички, быть ему человеком потребляемым.
Не забывайте тех, кто подарил вам частицу души. Храните ее, даже если эта частица – старая ненужная куртка. Все, кроме предметов, освященных любовью, весь этот хлам, купивший нас по договорной цене, не имеет права владеть нами. А мы – мы не имеем права забывать. Человек не может без любимых вещей.
Без любимых.

3.3 «Спасатели»

С первой же фразы ясно: рассказчик – ребенок. «Неуловимый террорист» видит реальность по-своему: «двумя кирками мы с Леной отчаянно долбим стену». Сон в гипнозе, в подобии киберспейса, просвечивает психику мальчишки, выволакивая за шкирку образы зла, страхи-ужасы, подкинутые окружающей действительностью.
Жизнь – подземелье, полное драконов. В том нет вины ребят. Симург – «царь птиц, великая душа» – посылает их на подвиги (разумеется, виртуальные). Зачем? Какие уровни нужно им пройти, какую миссию выполнить?
Рассказ лишен выраженного драматизма. Просчет автора? Думаю, дело в другом: в замысле. Драматизм остался в предыстории, за порогом интерната. Вышибить скупую читательскую слезу легче легкого (тут ничего не говорится о событиях, которые привели детишек к Симургу), заставить задуматься – сложнее.
Недомолвки словно маяки, мигнут – начнешь зорче всматриваться в текст.
Психопомпы – психиатры, корректировщики психики. Мы узнаем, что критерием прохождения тестов тут является отсутствие виртуальных убийств («не люблю никого убивать», – признается Связник), и начинаем понимать, что это за ребятишки, что произошло с ними. Интернат для детей, пострадавших от насилия, – нужны ли еще какие-то уточнения? «И пожалел седого малыша»…
А когда выясняется, что психиатр Дмитрий Симург и сам из «архаровцев»…
Название рассказа отсылает нас не столько к целителям-психопомпам, сколько к исцеляемым пациентам. Они действительно спасают мир: свой, растущий – и наш, прогнивший. А мир един, и он нуждается в прощении, в том, чтобы его жертвы его приняли и спасли. Иначе – «бои без правил». Иначе – расщепление мира, конец мира. Война поколений: не за (выживание), а против (всех этих сволочей).
«И вообще, дракон хороший. Добрый». Ох, сомневаюсь…
И все же: драконы должны быть добрыми. Так надо. Только так надо.
Мир растет вместе с детьми и становится таким, каким они его видят.

3.4. «Колоброд»

В последний день тысячелетия сидела нежить на поляне, виски кушала. Фильмы хорошие вспоминала. С паленым мясом которые. Из всех искусств для черта важнейшим является кино, ну совершенно как для нас с вами. Кино и телевидение. Согласен, шоу-бизнес тоже сближает. И прочие грехи.
Но не о том сказ.
Украина, 19-й год. «Ровно и страшно бились козаки. Ни тот, ни другой не одолевает».  Ротмистр Клюке фон Клюгенау прячет в ножны бесполезную шашку. Штабс-капитан Вершинин пьет и вздор городит – раз рассудок оставил мир, бесполезно разговаривать с ним на языке логики. В сумасшедших прибаутках все ощутимее шаманство: то ли ворожит капитан по-черному, то ли от отчаяния колдовскую речь постиг. «Китеж… Смотришь, а не видишь!» – «Сергей, будь человеком! Мы же скоро спятим!» – «Уже спятили, Георгий!»
Отправив деда Мамая в небытие, бойцы белогвардейского отряда получили на вечную память проклятие чаклуна. С той поры скитаются вне времени, вне жизни и смерти – между живыми и мертвыми. Издалека доносятся их песни, и как знать, не к нашему ли костру выплеснутся они этой ночью.
«Рушится привычный космос, жизнь теряет структуру, скелет», – совершенно иной Вершинин произносит эти слова. У костра, отогнавшего тьму, капитан становится провидцем. Он знает: историю делает не Государственная дума. Люди не самоубийцы. Одна лишь нежить рада смерти. «Темные силы нас злобно гнетут» – правильно, очень темные силы, да не те, о которых вы думаете, товарищи. Оглянитесь же вокруг! «Для них мир по-прежнему плоский…»
До поры.

3.5. «Квартеронка»
Замысловатый сюжет: от пылесоса «Никодим» – к смеху девочки, нарисованной на листке бумаги

Пылесос – вещь! Второй пылесос – тоже вещь! Куплю себе взвод пылесосов, по углам их расставлю, чтобы в час уборки по хате не таскать… Откуда вздор в моей голове?
Если бы Саша Маленин вдруг осознал, что его желания – не всегда его…
Но тогда не было бы истории.
Собственно история начинается несколько позже, после пылесосного бума. К человеку, живущему шаблонной благополучной жизнью («жена, сын, любовница, квартира, дача, два-три нескучных друга и счет в банке» – в перечне нет и намека на какие-либо увлечения), звонит одноклассник. Звонок взрывает обыденность: и Захар, и Саша, как выясняется, обладают колдовским умением влиять на людей. Квартеронка Янка Мааса, юная ведьма, обидевшись на неудачный «дружеский шарж», прокляла обоих – наделила способностью превращать все написанное ими на бумаге в правду.
Проклятие не было бы проклятием, если б оборотной стороной правды не стала ложь. Все то же самое, но наоборот: глянет Захар на небо, скажет «солнце светит» – не поверят ему! Тучка к солнышку в тот же миг прилипнет или в глаз соринка попадет – а усомнятся в очевидном факте. Только потому усомнятся, что Захар его вслух высказал.
Кому нужна способность творить истину, если при этом не верят словам?

4.1. «Туфли»

«Оконная рама сверкнет пентаграммой», и вспыхнет пентакль будней. Будни полны мистики, устоявшейся и привычной, как закон тяготения, или незаметной, заструившейся под ногами с гадючьей внезапностью.
Однажды будни, притворившись сонной и злой гардеробщицей, вручили учителю математики Кириллу пару черных туфель. Разумеется, у обувки есть законный хозяин, вот он уже звонит, спрашивает адрес, вот он уже на пороге… А туфли где? – спрятались, чертяки! Спрятались так, что ищи не ищи – не увидишь их.
Мистика.
Обувка, в которой так удобно ходить, сама умеет выбирать цель.
Как много девушек хороших, как много ласковых имен! Ира, Алиса, Вика… мечта одна, но многолика, и бесовские туфли с издевательской добросовестностью приводят хозяина к этим сладким вариантам будущего. А будущее должно быть одно. Что делать?
«Надо к врачу пойти, Кирилка»…
А кто-то где-то изумленно разглядывает черные англицкие шузы, подменившие ношеные кеды. У этого парня все впереди: и счастье непрошеное, и бегство от него.

4.2. «Харизма Нюрки Гаврош»

Колдуны и ведьмы – часть социума. Живут тихо, скромно, на манер подпольных миллионеров и профессиональных киллеров. Находят себе подобных, организуют общества с ограниченной ответственностью. Платят налоги, аккуратно записывают в трудовые книжки должность и стаж. Ковен «держит город», и те, кому надо, знают об этом. И вот Нюрка Гаврош, в скором будущем перспективная работница ООО «Харизма LTD.», впервые переступает его порог.
«А думала ли ты, глупая баба, чем за фарт свой, за везение-наитие платить станешь? Что этот ковен, или как его, с тебя имеет?»
Бом избавляет Бима от нежданной депрессии. Испытательный срок закончен.
«Скажите… Зачем я вам понадобилась?»
И тут взамен несостоявшейся кульминации приходит понимание сущности этого странного «общества с ограниченной ответственностью и безграничными амбициями». Валюха даже не объясняет, она просто бормочет монолог из «Макбета» (вот где кульминация – «Нюрку пробрал озноб»!), и становится понятным, как умножается талант каждого в общем котле.
Альтруисты? Не смешите. Благодеяние – тот же капитал: чем больше отдашь, тем больше вернешь. Если, конечно, вкладываешь в дело, а не бездельников прикармливаешь. Даже чертям выгодна такая экономика.
Дар задарма никому не дается. Врожденный талант человека часто становится вступительным взносом в какую-нибудь адскую коммуну.

4.3. «Монте-Карловка»

Солидный человек излагает нам свою версию «Пропавшей грамоты». «Как-то после очередного исторического пленума довелось мне писать отчет в областной комитет»… Кто постарше, вздрогнет и перекрестится: чур меня! партийный работник! Рефлекс на номенклатурную лексику навек впечатывается в нервы.
«Шапку отдадим тебе, только не прежде, пока сыграешь с нами три раза в дурня!» 
У нечисти своеобразное чувство юмора. Рулетка анекдотов завершилась присловьем «попытка не пытка», которую знали на Руси задолго до товарища Химерного. Не один он такой умный, и не только при большевиках хозяйничали на этой земле черти. Да и не только на ней (вспомним подвиги святой инквизиции).
А фраза все-таки наша, давняя, историей выпестованная. Но – хохочут рогатые. Прикольно им: «Отпустите! попытка не пытка…» – «Отпустите, только печать отдайте!» – ха-ха-ха, как бы не так, казак-дурак! где ж ты видел, чтобы лукавый слово держал?
И тут случился великий облом. Нашлась управа на нечисть районного масштаба. Казак-партиец правильные анекдоты травил, все про изобличенных шпионов и вредителей, а бесы – ну что с них взять! – страх потеряли, высмеивали еще не снятых…
«Настоящие ли бесы были, спрашиваете?» – да так, мелочевка.
Не шантрапе райкомовской точить рога на наших авторитетов!

4.4. «Пойдем в подвал?»

Сорвался с крыши весельчак Карлсон, оземь ударился, бесом обернулся. Сорвало крышу Карлсону, удушило, винтом по внемирью разнесло. Утащило весельчака жуткое подземелье, которого и не отыскать. Малышу тут понравится, потому что Малыш умеет не слушаться маму и видеть во тьме. Тем более что и идти никуда не надо: моргнешь – и ты уже там. На склизкой лестнице. У колдовской двери.
Где-то в толще земли существует черный мир, куда живым вход воспрещен – взрослым живым. Детям можно. Дети еще не умеют бояться потусторонних обитателей.
Мы вступаем в страшный и вязкий мир безумия, попадаем на теневую сторону реальности. Отсюда растут корни домов, здесь резвится милейшая нежить. Малыша она забавляет. «Ухват там жил-поживал. Подкрадешься к шкафу, а он дверцы распахнет и схватить норовит». Чем бы дети ни тешились…
Чем старше человек, тем сложнее принять ему иную реальность. «Большинство людей – странные. Им в подвалах не очень-то хорошо». Сашка Маленин, одноклассник Малыша, отказался после первого раза. Квартеронка Янка Мааса говорила, что ей тут нравится, но и ее ненадолго хватило. Первые две невесты (вырос Малыш, возмужал) тоже не прошли испытания подвалом. «Зато с третьей все прошло превосходно!»
Малыш прожил большую благополучную жизнь и, повстречав на ее исходе своего друга, веселого удавленника Карлсона, с облегчением отошел в мир иной. Под землей – интереснее.

4.5. «Неспокий»

Нехожеными сюжетами движется «Пентакль». И на кладбищенском погосте бывают праздники. «Ненадолго, на сутки всего, но и этому будешь рад».
Красный боец Оксана Бондаренко и белогвардеец Андрей Разумовский – война уничтожила их и соединила в смерти. Здесь, в загробном гулаге, они иногда вспоминают себя. Трижды в год, когда колокола призывают покойников к покаянию. Оксана не верит в бога, Андрей не верит Богу. Жизнь, любовь, героизм превратились в пепел. И нет ничего впереди.
Жизнь безумна, итог абсурден, смысла нет ни там, ни здесь…
Ничего, привыкли.
Они общаются, спорят на темы классовой борьбы, ходят в гости. Обсуждают последние новости: перестройку, демократию – и снова спорят. Отстаивают убеждения. «Белые, красные… Даже за гробом помириться не можем!»
На кладбище, на нейтральной полосе Немирья, хозяйничают тени. Забирают добычу, не спрашивая. Не угадаешь, по чью душу пришли на этот раз… Бывшие классовые враги, только что отогнавшие посланцев смерти, кидаются спасать учителя. Вместе, плечом к плечу. Им больше нечего делить, зато им уже есть что защищать. «Если мертвые наконец помирятся, может, и живым легче станет?» – в этой догадке ключ ко многим вошедшим в «Пентакль» сюжетам.
«Назад! Назад! Дети, назад!» – так, должно быть, кричал с небес бессильный Учитель в те страшные годы. «Не надо, дети! Не надо!..» – «Знали, что не надо. Но только не остановились».
«Не будешь ты, беляк, меня целовать. Я тебя сама поцелую…»
Поэтому и обошла их смерть.

5.1. «Страшная М.»

«Пентакль встреч» раскрывает жуткую тайну: все женщины – ворожеи. Но среди них, не дай нам Бог, попадаются особо продвинутые. Мачеха-оборотень и падчерица-колдунья, парикмахерша-убийца и страшная Царица Мух, пожелтевший от времени череп и панночка, восставшая на корнях орхидеи, – все они натуральные ведьмы. Чудесно выглядят, сладко смотрят. Улыбнутся – одна другой прелестней, глаз не отвести.
«Бабы… Понятно». Губительницы! Не уклониться нам от волнующих встреч.
В этом рассказе сюжет построен по правилам детектива, интрига держит в напряжении, ответы складываются в единую картину лишь в конце. Второй план – психологические и бытовые детали, сопровождающие интригу, – не менее интересен. Он дает убедительное описание нравов провинциальных ведьм. Что за сволочи эти душеньки! Хуже людей! Если б не мафия… то есть ковен, – всех бы до смерти искусали!
Хотя и ковен не подарок. Игоря приговорили только за то, что он начал догадываться о происходящем. Расправились с Константином, который не смог промолчать, смириться с бессилием человека в этом завороженном мир-городе. Мафия есть мафия. Губительница. Страшная М. Люди для нее – мухи: прихлопнуть назойливого не составит труда.
В рассказе получает объяснение слово «пентакль». Стихи Николая Заболоцкого («которого за некромантию и упекли») настолько органично вписаны в контекст, что появляется догадка: здесь отправная точка всей истории. «Зверь из Бездны» сумел внушить мысль о магических свойствах этого стихотворения не только Константину.
«Для тех, кто понимает, – непробиваемая вещь! Вот за такие шутки Заболоцкого и отправили в не столь отдаленные».
Еще бы! Власть боится людей, не боящихся власти. Слово, созданное магом, действительно может стать оружием – для тех, кто понимает.

5.2. «Богдана»

Огромная полосатая кошка с золотой коронкой во рту смеется над девчонкой. Какая из тебя ведьма, доченька? Сучка ты облезлая! Мокрохвостка, а не ведьма!
Тигровая такая кошка. Оборотень из теневого мира.
Шепот за спиной и ненависть в глазах вредной сиротки пробуждают сочувствие к любящей супруге. За что ей такая напасть? Хворает Клавдия. «Даже золотая коронка во рту, кажется, потускнела». На эту деталь не обращаешь внимания до финала, до слов «во рту ее (кошки размером с овчарку. – В. Б. ) вроде бы светилась золотая искра».
Тут все держится на намеке, на подводке. Мало ли что померещится обиженной женщине: «Ах, я кошечка? Спасибо! Назови еще и мышеловкой!» Мало ли что приснится в духоте. А брешут не только собаки. Был ли мальчик-то? – который утопленницу видел? Автор ничего не утверждает и не подписывается под нашими догадками – просто излагает историю, полную сплетен и недомолвок. Но делает это так, что подпись и не нужна. Удачная композиция и выверенная подача фактов превращает бытовую драму в мистический триллер. Психологическая достоверность не оставляет камня на камне от добрых сказок про злых мачех. Слишком убедительно для сказки.
Один из самых жутких рассказов во всем «Пентакле».

5.3. «Сердоликовая бусина»

«Мы – скифы… Для них эта страна была чужой. Как и для нас».
Родина, за которую больно, которую не хочется называть Родиной… Максим (помните пришельца Мака Сима из «Обитаемого острова»?) говорит о Стране Советов, но и в наши дни его слова не лишены смысла. Увы.
Археологи, на законном основании (наука требует!) раскапывающие древние захоронения, похожи на физиков, испытывающих атомную бомбу. Расщепляют основы, высвобождают связанную временем энергию. Последствия могут стать необратимыми. Мертвые должны покоиться в земле. «Патологоанатом не носит домой трупы из морга».
Истории о девушках, чьими судьбами распорядились родители, были известны еще во времена скифов. Обычные, совершенно реалистические обстоятельства высветила игра, и уже нет нужды в сказке, приподнимающей над обыденностью отношения молодых людей. Чудеса – бывают. Сказка не обязательна. Встреча двоих тоже может стать чудом.
Искусство Нины настолько велико, что «оживляет» даже слова, которых та не могла знать, – если, конечно, не предположить, что она незаметно стояла за спиной Максима, слушая вместе со звездами и мертвецами стихи «про Афродиту Аргимпасу» и улыбаясь своим мыслям об этом странном человеке, не любящем необратимые поступки.
Вряд ли кто-то определит, насколько смешалась ее душа с душой скифской девушки, разбуженной в ту ночь жертвенным обрядом и стихами.
Сердолик будет светить им обеим.

5.4. «Аттракцион»

Двое – Он и Она – прожили виртуальную жизнь, находясь в душном павильоне, по соседству с чертом и ангелом, и эта жизнь не задалась, потому что… просто потому, что «все было пасмурно и серо». Не смею настаивать на такой трактовке рассказа. Она не обязательна и даже не нужна. Замените «виртуальную» на «пустую», «в павильоне» на «в одиночестве», содержание от этого не изменится ни на йоту.
«Сизифы в конце рабочего века, согбенные над опостылевшим камнем» – такое начало у истории, таков финал двух жизней. А в парке львы гоняются за оленями, ждут старта звездолеты, и все тут по-прежнему, все как в жизни, почти забытой после стольких лет ее отсутствия; а вот и он, лгун-япошка, наследник того зазывалы, что обещал страстей навалом. «Еле отвязавшись от сумасшедшего билетера, они шагнули в пасть»…
Что случилось с вашими глазами, поседевшие и состарившиеся? Теперь вы видите то, чего не замечали молодым, зорким взглядом. Причуды зрения. «Осенно страсная узаса! Осенно!» Чудесный черт, могучий ангел – теперь они выглядят так, как и должны выглядеть. Расфокусированные старческие зрачки превращают явь во что-то иное, неожиданное и чудесное. Известно – старый как малый. Два смешных состояния. Два полюса мудрости.
«Он отмахивался от черта тросточкой, Она удерживала пекинеса, желающего цапнуть ангела за пятку». Все правильно. Им снова хорошо вдвоем. Теперь. На закате.
Молодость и ожидание счастья никуда не исчезают. Пускай врут зеркала и шагреневой кожей сжимается время, наплевать; «один плюс один все-таки три» и даже больше. Двадцать лет бывает и в семьдесят. «А если вы не умеете считать, то возьмите калькулятор». Зайду туда, обязательно зайду, пусть и меня пугнет своей релятивистской арифметикой ряженый японец. И сдачу пусть даст, хитрец!

5.5. «Панская орхидея»

«Стоял флигель-золотопогонник прощальной памятью, словно наглядеться на мир хотел». А мир превратил его в груду битого кирпича.
Анной звали девушку, которую когда-то заперли во флигеле-золотопогоннике. Немец-управляющий, рыжий колдун, нарек ее по-своему: Орхидеей. И цветок новый ее именем назвал. Растет цветок, опутывает корнями учительницу Ганну Петровну. Из раскрывшегося бутона вместе со сладким томным ароматом выползают змейками воспоминания, вгрызаются в мозг, сплетаются в голове личностью-паразитом, подавляя чужую душу, питаясь чужим телом, чужой молодостью.
«Бледная влюбленная колдунья расширяет черные зрачки». 
Подсаженные презирают тех, кого они вытеснили из жизни. Их интересуют только они сами. Утонченные чувства, полное равнодушие к действительности – больная, болотная любовь, «сладкое, как мед, вязкое счастье, из которого не хочется выбираться, в котором хочется уснуть навсегда». Кажется, не такой уж злодей этот немец. Колдун как колдун, естествоиспытатель, можно сказать. Разве виноват он в том, что потерял голову от панночки – той самой, знавшейся с Вием, умеющей вселяться в девиц из благородного института и не только в них? Помните миргородскую Венеру?
«Я любила его, Владислав, как никогда не полюбила бы вас»… Врет! Никогда и никого не любила ведьма. Анна – может быть, но она сама стала жертвой. Анны давно нет на свете. Ее, замурованную в панском доме, словно в цветочном горшке, некому было освободить. Ее душу присвоила Орхидея.
А Ганну еще можно спасти.
Круг замкнулся: Анна и есть Ганна. Круг замкнулся, но его можно уничтожить – нужно просто вырвать из земли пропитанные кровью корни.

6.1. «Казачья кровь»

В век компьютеров и тайных синдикатов игры с бесами «на интерес» выглядят несколько иначе, чем во времена былинные.
К деду Мыколе приезжает внук. У внука дурная компания. Сатанисты, значит. Не сидится в пекле рогатым басурманам, на свет из Тьмы друг за дружкой лезут, агитацией молодежь совращают. Нувориши закона не признают, что хотят, то и творят. Закон – ничто, власть – все.
«Переменами в нос шибает». Дед – консерватор, не одобряет он новых веяний. Раньше по закону беззакония творили, теперь по понятиям безобразничают. А понятия у каждого свои. И все рвутся во власть, невзирая на масть, – нашли себе цацку. Мала куча: кто наверху – трясется, кто внизу – трясет. Тьфу на вас, копытные!
Крут чертяка Велиар, спору нет. Но маху дал: на душу из чужого ковена глаз положил. У деда-то крыша покруче была, даром что не городской. Зато миргородский. Отъявленный! «Смычку города с деревней рушить?! Не много ли власти забрал, Велиар Баалович?» – гневается товарищ Анчуткин. И правда, много. Столько ему не поднять.
Жадность фраера сгубила. Ведь «отдать доброй волей, чтоб потом и взять, и удержать, и с барышом остаться – здесь нам, казачьей крови, никакой сатана в подметки не годится».
И погнали наши городских!
Молодец, дедусь! Справный чаклун. Не нахрапом берет, а умом и ярким словом.
«Я вижу уже по глазам, что ты козак – не баба». 

6.2. «Пламенный мотор»

А вот и знаменитый «Вий» глаза приоткрыл: чуть-чуть, едва проглядывая сквозь страшно смешной и чертовски вкусный рассказ, написанный так, что пальчики оближешь.
Сенька Бурсак, внук того Бурсака, который с товарищем Химерным красную власть в регионе поднимал, учится в Институте культуры «на трубача». Институт находится, конечно же, на Бурсацком спуске (не верите? – проверьте).
«Культура Сеньке понравилась до чертиков».
На третьем курсе попал он на сельхозработы в те самые Терновцы, где дед Мыкола с агрономом Извировым крепким ковеном руководят. Прикемарил с дороги – и увидел во сне девушку своей мечты. «Пойдешь со мной? – улыбнувшись Сеньке, спросила мечта. „Коров пасти пойдешь?“ – произносит в это время Николай Гаврилович. „Да! Да! Пойду!“
И пришлось вскоре Сеньке, Джипу Чероки, по буеракам газовать.
Оборотень новой генерации. Прежде были «наездники», теперь появились и «водители». Технический прогресс открывает новые рубежи. Черт в мониторе, ведьма в живом автомобиле… Мотайте на ус, любители автостопа!
Всем хорош рассказ. Любо читать.

6.3. «Конкурс»

Ковен – первичная ячейка нечистой силы Фрунзенского района – принимает на работу главного менеджера и его заместителя по информации. Студенческая пара, философ Глеб и филологичка Оля, решают участвовать в конкурсе: деньги нужны. С порога их засыпают вопросами. «Тэк-с, тэк-с, молодые люди… А чем домовину упыря посыпать следует?» – «Между прочим, болтать с упырями крайне опасно!» Спасибо, Глеб, буду держать в памяти: пригодится.
Помните, как цветет папоротник? «Движется и становится все больше, больше и краснеет, как горячий уголь».  А зачем цветет, помните? «Копай здесь, Петро. Тут увидишь ты столько золота, сколько ни тебе, ни Коржу не снилось». 
Клиент Миша, судя по поведению, явный лох. Но настоящий злодей никогда не выглядит злодеем. Увидев вожделенный цветок, робкий Миша «сделался похож на хищную птицу». «Вот тебе и мямля-очкарик! Господи, он же нас за нос водил!»
«Кровь нужна», – говорит с ухмылкой «клиент». И нож достает, большой и страшный… Предполагаемая жертва дрожит и ужасается.
«Атас, братва! Менты!»
«Колдуй!» – шепчет Ольга. И милицейский наряд отпускает задержанного: чудо из чудес! «Всю обратную дорогу Глеб выслушивал от Миши панегирики в свою честь»… Вот так розыгрыш!
На свадьбе Ольги и Глеба присутствовали старичок Игорь Родионович, двоюродный брат невесты лейтенант Беляк и старший сержант Выдра. Все свои, здешние. Навидавшиеся самых разных начальников и прочих чертей. А главный менеджер тем временем рычит и потеет в бесовской бурсе, квалификацию повышая. Ему необходимо.

6.4. «Камень завета»

Репортера просят послужить громоотводом и принять на себя разряд Тьмы. Без громоотвода нельзя, начнется сущий ад. «Думаете, что случилось однажды с Содомом и Гоморрой? А с мифическим Китеж-градом?»
Благородная миссия, конечно. Но почему выбрали его? Ответ столь же изысканно безумен, столь же вывихнуто логичен, как и само предложение. «Методика разряжения подобных объектов нам известна. В древности для подобных целей использовали наиболее рьяных местных – подчеркиваю, местных! – кликуш. Тех, кто разносил по дворам дурные вести, слухи, пророчества… Чернуху, так сказать».
И вот, приняв коньячку для храбрости – чуть больше, чем полагалось бы, но намного меньше, чем душа просила, – смельчак подходит к пятигранному «объекту». А там уже конкуренты: «конкретный и отчетливый лох», беседующий с камнем, и внекатегорийный человек (человек ли?) переливчатой внешности.
Конец света может наступить из-за страданий одного-единственного человека – того, кто переполнит чашу зла. Никто не узнает, что этого человека довел до отчаяния лично господин Велиар – беспредельщик из ада, помешанный на стремлении к власти.
Пока черти спорят, люди занимаются делом. Все у них получится, мир будет спасен. Ах, если бы мы могли столь же просто разряжать любые «камни», вспыхивающие злобой в этом лучшем из миров!

6.5. «Улица пяти тупиков»

Сэнсей, Джульетта, Аптекарь, Эскулап и Доцент – где я их встречал?
Сэнсей ненавидит дурную погоду, боли в пояснице, глупые легенды и «мясные боевики».
Джульетта страдает от ранних пробуждений и отсутствия кофе.
Аптекарь не терпит неисправных бачков и перегоревших лампочек.
Эскулапу весь мир представляется огромным дурдомом, а он сам – белкой в колесе, перемалывающей суету будней.
Доцент еще более утомлен скукой, тусклостью одинаковых дней, которые все быстрее сменяют друг друга.
Пятеро встретились в колодце со смыкающимися стенками. «Так чего делать будем?» – «Для начала – познакомимся». И начинается обсуждение ситуации…
Кошмар не знает логики. Ситуация – совершенна, она допускает лишь единственный ответ: невероятный, достойный единственного же выхода из ситуации. «А что у нас есть?» – «Нэбо!» – сообщил Доцент отчего-то с кавказским акцентом. «И мы сами, – Джульетта обвела взглядом присутствующих. – Пятеро».
Осталось совместить небо с людьми.
«Давайте помолимся», – предложила Джульетта.
«Путеводи меня в правде своей», – сказал Аптекарь неожиданно для себя.
Спасение – слово, которое может стать актуальным для любого человека в любой момент его жизни. Черти вяжут, друзья предают, враги в тузы выходят – да мало ли причин и обстоятельств, чтобы стены начали давить со всех сторон. Причин полно, и необходимость взглянуть в небо появляется у каждого.
Только когда нет иной надежды, взор человека обращается к небу. Где-то там, рядышком с богиней Паникой, сидит глуховатая ключница, хозяйка чудес; так странно устроены ее уши, что крика она не слышит вовсе. Крики, слова, молящий шепот – все это остается на земле. Небо требует другого: желания взлететь. Не отчаяние, а вера приподнимает над обыденностью. Вера в то, что небо открыто каждому. Всегда. Вопреки логике и силе гравитации.
Их услышали. «Держась за руки, они поднимались все выше» – в сегодняшнее утро, нисколько не серое и не злое. Серость и злость остались внизу, в колодце.
Чудо вскипело «слезогонкой» в реторте Аптекаря, да и испарилось, исцелив страждущих. День как день. Чудесный денек намечается. Обычный. Великолепный. Будничный. На такой хочется смотреть. В нем хочется жить. Девочка рисует вселенную на тротуаре, стучат по асфальтовому небу каблуки прохожих, и лично Господь Бог подходит поближе, чтобы взглянуть, удалась ли малышке работа.
Путеводи меня в правде своей…
Впрочем, это уже за кадром.

IV. Архитектура

И позвольте мне заверить вас, сэр, что на свете совсем не бывает оптовых складов настоящих волшебных товаров.
Герберт Уэллс. «Волшебная лавка»

Перевернута мебель. Построен новый Миргород. Не узнать старичка.
«Пентакль» – мир-город с фундаментом в подземелье и крышей в небесах. Я брожу его улицами и закоулками, смотрю, дивлюсь… Кварталы-сюжеты, нити судеб, многоцветная радуга над Тьмой… Все переиначено временем. Все стало сложнее.
Город – не просто здания и подъездные пути. Есть невидимые коммуникации, энергосеть и водоснабжение, есть общий архитектурный замысел, и, как правило, в каждом районе ощущается свой исторически сложившийся стиль. Все это применимо и к роману, состоящему из новелл. «Пентакль» – интереснейшее образование, литературоведы найдут в нем материал для исследований.
Я не критик и тем более не литературовед. Анализ произведения в целом в мою задачу не входит. Око угадывает то, что осталось за кадром, что связывает персонажей и обособленные истории в единое целое, – вот и чудесно, этим сердце и успокоится. Хочу отметить только одно: здесь каждый квартал, каждое здание создаются по индивидуальным проектам. Запоминающиеся фасады, причудливая внутренняя планировка, и совсем нет серости. Всем бы так строить…
Удивительные города бывают на свете!

V. Оптика

На одном и том же лугу бык ищет траву, собака – зайца, аист – ящерицу.
Сенека Луций Анней. «Нравственные письма к Луцилию»

Книга – источник знаний, сказал мне один чудак. Я покивал: воистину родник. Знания бьют ключом: «Теория поля», «Толковый словарь русского языка», «Твой гороскоп», «Тысяча советов начинающему предпринимателю». Захлебнуться можно.
Книга – источник веры, сказал я в ответ. Веры и убеждений. Чудак покрутил пальцем у виска: «Ты спутал книгу с жизнью». Я опять покивал. Возразить было нечего. Хорошую книгу и спутывать не надо – она и так всеми корнями в этой самой жизни.
Книги открывают одну за другой свои страницы, живут с нами до последней точки, надолго остаются в памяти. А затем – стоят тихонько на полке, ждут реинкарнации. Если бы люди умели быть книгами, если б знать, что всегда можно снова дотронуться, раскрыть…
Книги добрее людей. Они не уходят от нас навсегда. Они в любое время расположены к беседе, и никто не витает тенью над страницами. Книги не знают кладбищ. Они нетленны.
Кто-то создал – ты оживил. Снова и снова.
«Бессмертие» Милана Кундеры. Я погружаюсь в бредовый диалог героини с тенью. «Там все являются своим собственным творением. Я бы сказал: каждый сам себя придумывает. Но об этом трудно говорить» . Не в этом ли творческом обряде (замеси мир, вдохни душу – свою, единственную и неповторимую – в героев, прислушайся к ним, а потом не мешай, отойди в сторонку, наблюдай) бог-текст принимает тайную мольбу автора? Мольбу-вдохновение, без которого в книге не будет искуса и силы.
Не в этом ли жертвоприношении причина притягательности фантастики?
Отстранение во время работы и тем более после ее завершения знакомо, наверное, любому писателю. Но только фантасту приходится последовательно замещать существующее воображаемым, отвергая привычные представления, а иногда и отрицая собственные убеждения – проверенные, обкатанные опытом, жизнью, предыдущими книгами! – чтобы подчинить свое эго логике сконструированного мира.
Любители фантастики привыкли к странным мирам. Метод абстрагирования, применяемый регулярно, формирует стиль мышления, взгляд на вещи. Когда видишь иные измерения реальности, трудно оставаться реалистом в традиционном понимании.
…Однажды ребенок увидел в окне класса мост, поднявшийся в небеса. Шел дождь, яблоневый цвет осыпался, прибивался ручейком к школьной ограде, сходили с ума воробьи, бежали куда-то промокшие до нитки люди – и вдруг над всем этим сверкнуло солнце, а высоко в небе возникла дорога.
Ребенку объяснили: небесный мост зовется радугой. Радуга и мост – совсем разные вещи. Вокруг смеялись, все уже знали, что это такое. Он тоже знал это по рисункам в книжках, но там она была ненастоящей. Ребенку привели убедительные доводы: мост реален, по нему можно ходить, а радуга – просто иллюзия, на самом деле ее нет, и к ней нельзя прикоснуться. Он кивал. Иллюзия.
Очарование детства в том, что мир, усложняясь, вдруг выстраивается в простые, восхитительно стройные понятийные ряды. Умножение сущностей загадочным образом приводит к их упорядочению. Учительницу не занимал вопрос, отчего ребенок видит то, чего на самом деле нет. Она знала: небесного моста не существует, существует оптическое явление в атмосфере. Она все объяснила толково и правильно, и ребенок понял, что несуществующее иногда проявляет себя, но к нему нельзя прикоснуться.
Способности, не востребованные в повседневности, изредка проявляются в каждом из нас. Иллюзия понимания оборачивается пониманием, радуга – небесным мостом.
В том возрасте он еще не умел обобщать, но ребенку и не требуется инвалидная коляска рассудка. Ребенок впитывает в себя все целиком, весь мир, а это много больше, чем выжимка обобщений. Радуга объяснена, ему не прикоснуться к ней, не добежать, – но вдруг где-то есть твердая радуга? У которой, конечно, совсем другое объяснение, тоже очень умное и непонятное, – ничего, когда я буду в третьем классе… пускай даже в пятом… когда я узнаю и пойму – сразу же найду ее или сделаю сам!
Мальчонка убедил себя в том, что небесный мост все-таки не выдумки, а просто еще одна, весьма редкая разновидность радуги, и тем самым перешагнул через черту, отделяющую убеждения от веры. Вера обходится без фактических подтверждений, а убеждения только ими и живы. Но этот барьер преодолим. В определенных обстоятельствах, при определенном освещении иллюзия воплощается и заглядывает в наши окна, маскируясь под что-то известное. Черти на телеэкранах, спешащие на работу ведьмы, оборотни, выглядывающие из подворотен, колдуны в пивнушках – все это настоящее, все здешнее, наше. Рассудок твердит: «Чертей не бывает!», а глаза сигналят: «Осторожнее, нечисть!»
Рассуждая здраво, «Пентакль», сделав сказку былью, изгнал со своих страниц реализм. Открыв двери невозможному, послал матушку-Реальность куда подальше. Рассуждая последовательно, матушку давно уж послали, и не в книге, а наяву. Вы убедитесь в этом, заглянув в сегодняшние газеты. Невозможное стадами пасется на газетных полосах. Увидите сразу, были бы глаза.
Нет, я претензий не принимаю. Согласен: нет там ничего экстраординарного, ничего сюрреалистического, все обычное, болотное и подколодное, все как всегда и даже лучше. О том и речь: невероятное давно стало очевидным и никого уже не удивляет. Привыкли. Пожимаем плечами, возмущаемся, поругиваем богов и наместников, ни на миг не усомнившись в том, что по-прежнему обитаем в мире Божием.
Иллюзия бытия… Сатанорий – усыпляет. Спасибо нашим докторам! Замыливать глаза они умеют. Правда, Нюрка Гаврош?
«В ковене пропишись, доктор Менгеле», – слышится мне.
Несуществующий небесный мост сумел реализоваться в качестве оптического явления. Двумя годами позже совершенно та же история приключилась с чтением – мальчишка открыл волшебную способность книги оборачиваться новой реальностью, вполне пригодной к обитанию. Книга оказалась таким же генератором чудес, как и солнечный луч на дождевых каплях, с той разницей, что радуга – явление общеизвестное и полностью объясненное в рамках оптики, а для эффекта присутствия в Иллюзионе, спрятанном под книжной обложкой, еще не придумали ни рамок, ни подходящей науки.
Я не хочу ничего доказывать, и без доказательств ясно: волшебство проявляет себя в читателе, и только в нем. Яви не придется отмахиваться от подступившего к ней Миргорода, она сама себе кудесница. «Наш иррюзий – луччий качества! Как везде». Реальность книги поэтому субъективна; тем не менее это реальность, данная нам в ощущениях. В определенных обстоятельствах, при определенном освещении. И если удастся увидеть. Один с ходу видит объемную картинку, второй безуспешно скользит взглядом по пестрому и бессмысленному (для него) узору. Глаза разные, да и восприятие – штука тонкая, зависит от преломления лучей, времени года, уровня адреналина в крови, готовности послать подальше насущные дела (на какое-то время, разумеется), а также от кривой улыбки луны, показаний кофейной гущи и прочих тонких материй. «Читал последний роман Кота Котовича? Ну, класс!» – «Читал, не дочитал: не катит…»
Катит – не катит. Любит – не любит. Новая реальность возникает тогда, когда книга любит читателя, а он отвечает ей взаимностью. Это не всегда случается; увы, с годами это случается все реже. Но даже если она отворачивается и норовит лягнуть фразой или сценой, я стараюсь не обижаться на нее. Для меня – разноцветные кляксы, для кого-то – глубокий и красивый мир. Мне – пустыня, кому-то – волшебная страна.
Или наоборот.
Оптика у каждого своя.

Пять авторов в поисках ответа

Незадолго до выхода «Пентакля» в свет тринадцать рассказов цикла были опубликованы на украинском языке в издательстве «Зеленый пес». Редакция задала авторам книги ряд вопросов, ответы на которые мы предлагаем вашему вниманию.

Вопрос 1. Вы мечтали в детстве стать писателем? И как вы к этому пришли, то есть какой путь вам пришлось преодолеть?  
ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ : Как ни странно, нет. Я мечтал стать пожарным – у них такие красивые, ярко-красные машины! Даже когда со второго класса школы пошел в литературную студию под руководством чудесного поэта и мудрого человека Вадима Левина, начал писать стихи и литературные пародии (позднее – драматургические произведения), я не собирался в будущем становиться профессиональным писателем. Это казалось чем-то настолько невозможным, что и мечтать-то о таком было сумасшествием. Впрочем, намерение стать режиссером, кем я и стал после института, было не менее фантастическим.
Просто с 1990-го года, когда мы вместе с Дмитрием Громовым образовали творческий тандем, возникла не мечта, а острое ощущение – полноценно жить без этого не получится. И мы оба оставили основную работу, ринувшись в безденежный и безнадежный омут литературы. Ну что ж, шесть лет прошло от начала совместной работы до выхода нашей первой полноценной авторской книги в твердом переплете. Шесть лет, в течение которых наши семьи поддерживали нас в стремлении реализоваться на литературной ниве, а «доброжелатели» многозначительно крутили пальцем у виска. Семьдесят два месяца поисков и попыток, две с лишним тысячи дней понимания, что так не бывает, но должно быть.
Ну что ж – получилось!
ДМИТРИЙ ГРОМОВ : В раннем детстве я хотел стать военным. Причем непременно полковником – никак не меньше. Или военным моряком. Или милиционером. А одновременно страстно желал стать оборотнем, хоть уже тогда понимал: вряд ли получится. Классу к пятому-шестому желание стать военным или милиционером прошло (а вот оборотнем – осталось!). Теперь я уже хотел быть химиком (в итоге им и стал) и… да-да, именно писателем! Но к восьмому классу я прекрасно понял, что шанс стать издающимся писателем у меня примерно такой же, как и стать оборотнем. Т. е. реализация подобного выбора лежит в области фантастики.
Впрочем, никто не мешал мне при этом просто писать в свое удовольствие. «В стол». Первый рассказ я сочинил лет в семь. Потом было еще несколько «проб пера». А с шестого класса писал уже регулярно, почти каждый день, отрывая по часу-другому-третьему от иных занятий. Нет, я не сидел все время дома, сочиняя и перенося на бумагу придуманные истории (фантастические, разумеется!). Успевал и уроки сделать, и книжку почитать, и с ребятами на улице поиграть: «в войну», в настольный теннис, в футбол, а когда – и в карты; на велосипеде покататься, зачастую – из рогатки пострелять или еще как побезобразничать. Но и написать две-три странички новой повести в толстой «общей» тетради в клеточку тоже успевал. И как-то на все времени хватало!
Продолжал писать, и учась в институте на химика. И позже, уже работая по специальности, а затем – учась в аспирантуре. Тогда же, во второй половине 80-х, предпринял первые попытки опубликоваться. Разумеется, неудачные. До сих пор дома лежит целая пачка «отказных» писем из различных редакций. Сейчас пересматриваю их, посмеиваясь: разные редакторы ругают одни и те же рассказы за совершенно противоположные вещи! А среди достоинств отмечают то, за что их коллеги от рассказа камня на камне не оставляют.
К тому времени мы уже были знакомы с Олегом Ладыженским и с 1990 г. начали писать в соавторстве. В 1991-м появились первые публикации – в газетах, журналах. В 1992-м вышел первый сборник в твердом переплете с нашей повестью «Витражи патриархов» и небольшим романом «Живущий в последний раз». В 1994-м за свой счет выпустили первые две книжки-»покета»: «Войти в образ» и «Дорога». Тиражом по 999 экз. Под Новый год с 1995-го на 1996-й в Барнауле вышла первая наша авторская книга в твердом переплете – «Право на смерть». А с 1996-го нас наконец начали издавать регулярно. И издают по сей день.
Так что химиком я в свое время стал, и писателем, несмотря на всю тогдашнюю фантастичность подобного стремления, – тоже.
Что там, говорите, насчет оборотней?..
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Нет, писателем быть никогда не собирался. Иное дело, стихи и прозу пробовал сочинять еще в средней школе. Потом на долгие годы это стало нечто вроде хобби. В середине 90-х совершенно неожиданно появилась возможность кое-что издать. Так и началось.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : В глубоком детстве я мечтал стать дельфином, потому что очень любил воду. Я вырос на Днепре, в районе Украинки и Триполья, и лет в семь впервые переплыл эту гордую, если хотите – горную реку, которая сбивала с ног своим течением. Это теперь Днепр превратили в систему стоячих озер – а раньше то была могучая река, и она притягивала меня как магнитом. Может, красота Днепра стимулировала во мне что-то поэтическое – во всяком случае, в школе я писал стихи, лирические, а еще сочинения, которые потом обсуждались всем классом. Иногда и влетало за вольномыслие. Школу я заканчивал в 1963 году, это было время «хрущевской форточки», свободы и надежд. И гордости за свою державу, победившую в Великой Отечественной, запустившую в космос Гагарина и разоблачившую культ личности, – как тогда казалось, навсегда. Но больше литературы я любил кино и мечтал стать кинодраматургом. Правда, не осмелился нарушить семейную традицию, поступил в мединститут, окончил аспирантуру, стал заведующим лабораторией – уже в Москве, куда меня пригласили. Занимался психиатрией и генетикой, работал над докторской. Брежневская стагнация душила нас всех новым культом, позором афганской войны, очередями. Наука далека от политики, все было интересно, но тайная тоска по кино вконец изгрызла мою душу. И вот я, ученый муж, стал тайно поступать во ВГИК, где был самый большой по тем временам конкурс, просто чудовищный, а когда поступил – радости моей не было предела… Конфликт с отцом, с руководством, но ничто уже не могло меня остановить, и я сменил обеспеченную жизнь завлаба на случайные гонорары начинающего сценариста. За дипломный сценарий – кинороман о Николае Вавилове, основателе советской генетики, погибшем в сталинской тюрьме за свои идеалы, – меня чуть не отчислили из ВГИКа. Я мог защищаться по поставленным сценариям – один из них, «Генетика и мы», получил Гран-при Всесоюзного кинофестиваля (аналог нынешней «Ники»), что для студента было неслыханным успехом, но тут коса нашла на камень, это было делом принципа… Все же диплом получил, а чуть позже удалось снять документальный фильм «Звезда Вавилова», я стал лауреатом Государственной премии Украины. Жить стало легче, пошли фильмы, и документальные, и художественные, много было задумок, идей – но случился коллапс кинематографа. В то время – начало 90-х – я вернулся в Украину, думал о создании сценарного факультета, даже о собственной киностудии, но все пошло прахом. К тому времени я стал и членом Союза писателей СССР, у меня вышел сборник повестей и рассказов «Золотой дождь», но их значение я не преувеличивал. Не знаю, как бы я пережил смерть кинематографа, если бы не Марина. Она меня познакомила с фантастикой, мы стали вместе писать – и только с ней я почувствовал себя писателем, человеком литературы. А теперь кино возрождается, и моя тяга к нему, возможно, реализуется на новой основе. Я в это верю.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : В детстве я не знала, кем мне стать, и это меня огорчало. С пяти лет сочиняла истории, их записывали сперва родители, потом я сама, но кем стать – все-таки не знала. В отрочестве мечтала о кино и решила попробовать в театральный, хотя никто не верил. Стала актрисой, немного поснималась, поиграла в театре, но без особого успеха. Сочинять (иногда записывать) не переставала никогда. Встреча с Сергеем все решила – вскоре после свадьбы мы вместе написали роман, его тут же издали и тут же заметили.

Вопрос 2. Вы любили в детстве читать книги? Интересно, какие?  
ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ : Этот перечень займет слишком много страниц. Меня научили бегло читать примерно в три года, и с тех пор я это делаю много и часто. Когда начало падать зрение и врачи ограничили время чтения (потом это прошло, но бывали периоды, когда в день разрешалось читать не более двадцати минут!), я научился читать быстро. Очень быстро, запоминая детали не хуже, чем при чтении более медленном. И пошло-поехало: мифы Древней Греции и Индии, исторические романы, стихи, пьесы Шварца и Маршака, сказки всех времен и народов, Гауф и Гулиа, Майн Рид, Дюма и Джек Лондон…
ДМИТРИЙ ГРОМОВ : Конечно же, книжки я любил читать с детства. Иначе не стал бы в итоге писателем. И сейчас люблю. Правда, сам процесс обучения чтению (учили меня читать по «Винни-Пуху») у меня особого энтузиазма не вызвал. Но зато потом, когда «распробовал», что это такое, и вошел во вкус… Разумеется, начал со сказок – все-таки шесть лет мне тогда было! Потом же читал всякое: «Библиотеку приключений», книги о животных Джеральда Даррелла, стихи, фантастику… Перечислять можно долго: читал много и разное.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Книг читал много, не только художественные, но и научно-популярные, причем самые разные. Проштудировал, скажем, «желтую» «Детскую энциклопедию», «Жизнь животных» Брэма и работы Перельмана по популярной математике.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Мама у меня была учительницей и рассказывала в детстве много сказок, историй, в том числе страшных – я их очень любил. И я у себя во дворе, где был предводителем местного хулиганства, тоже любил рассказывать разные разности. Не столько читать, сколько сочинять… Это потом уже, в младших и средних классах, открыл и стал запойным чтецом «Шехерезады», Гомера, Купера, Майн Рида, Шевченко, Пушкина, Жюля Верна, Гоголя, Конан Дойла, Дюма, Сетон-Томпсона и многих других замечательных писателей. Как странно, многих из них – того же Майн Рида – теперь не смог бы читать даже под страхом расстрела. А ведь они во многом сформировали мою личность. Ну а позже уже начался период более «взрослой» литературы – Булгаков, например, или Бунин – вот их бы с огромным удовольствием перечитывал, но увы – времени на это не выкроить.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Мне кажется, все мы выросли примерно на одних и тех же книгах. Очень хороших, надо сказать. «Три мушкетера» я прочла во втором классе, «Трудно быть богом» – в пятом или шестом, тогда же «Мастера и Маргариту». В библиотеку ходила, таскала пачки книг туда-сюда. Кажется, никогда я столько не читала, как в детстве и отрочестве. Помню, открываю утром глаза и вижу силуэт толстенного тома – это на краю стола лежит Джек Лондон: «Морской волк» и другие романы… Редко бывают такие счастливые пробуждения.

Вопрос 3. Кем хотели видеть вас ваши родители и оправдали ли вы их надежды?  
ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ : Родители хотели видеть меня актером или режиссером. Поскольку оба – артисты эстрады, с высшим образованием, а отец еще и эстрадный драматург, лауреат ряда всесоюзных конкурсов. Что ж, их мечта исполнилась: я получил диплом по специальности «режиссер театра», пятнадцать лет проработал в этом качестве; играть в спектаклях также довелось. Вряд ли родители хотели видеть меня писателем – по причине полной фантастичности такого будущего. Но отец говорит, что он счастлив от случившегося расклада судьбы. Я ему верю. Я тоже счастлив.
ДМИТРИЙ ГРОМОВ : Конечно, моя мама (отца я никогда не видел) не возражала бы, если б я стал архитектором, как она сама. Но когда пришло время, мне предоставили самому выбирать, кем я хочу стать. Ни малейшего «давления». И мама была рада, когда я с отличием окончил институт и поступил на работу инженером-химиком. Она успела застать и мои (наши с Олегом) первые публикации, радовалась вместе со мной. Жаль, не дожила до теперешних полок, заставленных нашими книгами…
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : В какой-то мере ожидания родителей оправдал, но в моем нынешнем качестве они, конечно, меня не видели. Им хотелось, чтобы я стал инженером или специалистом по международным отношениям. В крайнем случае преподавателем вуза.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Глава семьи у нас был отец, профессор-микробиолог, его помощником по воспитанию была старшая сестра, ставшая академиком-вирусологом, – и, конечно, они видели во мне врача. Мне тоже нравилась эта профессия, особенно после того, как я в старших классах прочел «Записки врача» Вересаева и книги о великих медиках. Но учеба в мединституте оказалась для меня каторгой. Первые курсы – просто сплошная зубрежка анатомических загогулин и гистологических терминов. Ужас. Это потом, когда я познакомился с психиатрией, она меня покорила, я добился специализации по психиатрии, а заодно самостоятельно выучил генетику… Закончил институт с красным дипломом, но теперь мне стыдно за него – таким студиозусам я вообще бы не давал диплом. Все мои знания, кроме психиатрии, где я вгрызался в дебри, зиждились на краткосрочной памяти и быстро выветрились из головы; практические же навыки отсутствовали – я клизму не мог поставить. Но внешне все было о'кей, отец и сестра радовались моей быстрой, сказочной карьере – тут и Москва, и Академия наук, и докторская на подходе в младом возрасте. И вдруг – облом, ВГИК, кино… Для них это была настоящая трагедия.
Но мама моя всегда меня понимала. У меня от нее не было тайн. Она верила в мое будущее и в литературе, и в кино, да и вообще считала, что сын у нее добрый, талантливый, удачливый и обязательно будет счастлив. Помню, как во время аспирантуры я писал свой первый роман, «Симфония», писал напропалую, забыв обо всем на свете. Отец и сестра были уверены, что я тружусь над диссертацией, а я сочинял историю, где главный герой, врач-психиатр, попал в сложную нравственную ситуацию, ситуацию выбора… Так вот, мама меня «прикрывала», была сообщником и первым читателем романа. Он так и не был опубликован, да я стесняюсь его кому-то сейчас и показывать – но тогда это были месяцы исступленного, эйфорического труда и единения душ с матерью. Когда правда вскрылась – был скандал, отец очень переживал, и я окончил-таки аспирантуру…
Прошли годы, и уже не только мать, но и отец, и сестра, поняв, что я не могу без кино, без литературы, стали моими союзниками, стали уважать то, что я делал, даже гордиться моими достижениями. Светлая им память, моим родным, – если бы не их поддержка, не атмосфера нашей семьи, сотканная из любви, – не знаю, как сложилась бы моя судьба.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Мои родители робко заикались, что хорошо бы мне стать врачом, это так удобно – свой врач. Но я их очень рано разочаровала, потому что медицину не люблю и боюсь. Сказала – в театральный, и они спокойно согласились, хотя считалось по умолчанию, что я обязательно провалюсь и тогда уже пойду в университет на филологию (а куда деваться?). Но когда я поступила, родители очень радовались. Сейчас они – первейшие читатели наших книжек, иногда редакторы, подсказчики, распространители и болельщики.

Вопрос 4. Фантастика – сложный жанр? Какие качества отличают писателя-фантаста от обычных писателей?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Начнем с того, что мы полагаем фантастику не жанром, а методом. Методом восприятия и отражения действительности, одним из многочисленных способов самовыражения, умением смотреть под новым, неожиданным углом. Жанр – это совсем другое. Достаточно посмотреть названия научных литературоведческих работ вроде «Теория и история жанра романа» или «Сонет, элегия, басня как жанры русской поэзии». Метод – способ постройки здания, но не само здание; метод – набор действий, но не результат. В таком подходе мы не одиноки. Например, еще Вальтер Скотт в 1827-м году в своей статье «О методах отображения сверхъестественного в литературе», изданной в журнале «Форейн куотерли ревью», в качестве примерного фантаста приводил Гофмана. Точно так же, как критик Ф. Шаль, современник Бальзака, назвал роман последнего «Шагреневая кожа» фантастикой нового времени. Сейчас Гофмана и Бальзака фантастами не полагают, равно как отказывают в принадлежности к фантастическому цеху Булгакову и Гоголю, Мэлори, Рабле и Грину… И зря. Метод – оружие, им пользуются многие, каждый с разной ловкостью, но тем не менее…
Так что именно фантастика ничем нас таким особенным от коллег по литературному цеху не отличает. Разве что тем самым, чуть иным углом зрения – не более того. Просто осетрина бывает первой свежести или никакой. А остальное – суета сует.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Фантастика – не жанр, а метод. Он, конечно, требует несколько больших усилий, чем работа в пресловутой «боллитре» («большой литературе»). Если коротко, думать надо. «Обычных писателей» как таковых вообще не существует, есть, скажем, детективщики, есть авторы женского романа. Но если сравнивать со все той же «боллитрой», то фантасты умнее, образованнее и профессиональнее. К тому же они менее жадные и склочные. Кроме того, фантасты – очень дружный народ.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : С точки зрения психиатра, реализм – это районная больница, поликлиника, станция «Скорой помощи», а фантастика – научно-исследовательская лаборатория. Люди в ней занимаются экспериментами, прорывом в невиданное. Конечно, можно прикрыть НИИ – но тогда вряд ли возможен прогресс. Фантастика ведь единственный жанр (или метод) литературы, который исследует будущее. Но даже погружаясь в настоящее или прошлое, фантастика смелее, нежели обычная литература, прикасается к тайнам бытия, имеет дело со сном, когда душа наша свободна в своем полете. Фантастика более остро обнажает подсознание, эйдетику, какие-то молекулярные основы Я. Фантастика может все, что может и обычная литература, но плюс к этому еще что-то… В этом «что-то» и есть алгоритм фантастики. И мастерство фантаста – в изображении деталей, психологии и многого другого – должно быть отточенным. Попробуйте создать целый новый мир – так, чтобы в него поверили! А мастера фантастики именно это и делают.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Как по мне, фантастика – способ восприятия мира. И даже если пишешь о производстве гуталина, остаешься фантастом – не потому, что врешь, а потому, что веришь в чудо.

Вопрос 5. Что можете сказать про современное положение украинской фантастики? Существует ли она, потому что достаточно часто слышны сомнения насчет этого?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Это смотря что понимать под словами «украинская фантастика». Фантастика, написанная на украинском языке? Или фантастика, написанная на любом языке людьми, которые позиционируют себя как украинцы, граждане Украины? Впрочем, и в первом, и во втором случае украинская фантастика существует. «Это медицинский факт» – как говаривал незабвенный Остап Бендер. Если говорить о фантастике на украинском языке, то живым доказательством ее существования являются замечательная серия «Алфизика» издательства «Зеленый пес», в которой уже вышло около двух десятков книг фантастики на украинском языке, книги издательства «Кальвария», ряд других изданий. Хотя, конечно, при всех этих обнадеживающих фактах украиноязычная фантастика переживает сейчас не лучшие дни. Во-первых, из-за прервавшейся традиции украиноязычной нереалистической литературы – тут приходится вновь наращивать связь времен, «наступая на грабли» и набивая шишки. Во-вторых, из-за государственной политики в области книгоиздания в Украине. Книга, выпущенная в Украине, стоит банально дороже, чем изданная в России. И потому является на рынке неконкурентоспособной. Впрочем, и этот неприятный момент можно было бы преодолеть, если бы не позиция большинства украинских издателей. «Мы будем жить на гранты и издавать то, что диктуют нам „грантодаватели“. Печатать художественные книги? Фантастику? Популярно, говорите? Читают, покупают? Не-е-ет, это не для нас». Хорошо, что есть такие издатели, как те же братья Капрановы, – но их, к сожалению, раз-два и обчелся. Одной «Алфизики» на всех не хватит. А фантастику у нас на украинском пишут, и немало. Вот только кто издаст?..
Если же говорить о фантастике, написанной гражданами Украины в целом, независимо от языка (в основном, естественно, на русском), – то здесь картина куда более радужная. В Украине сейчас работают более тридцати активно издающихся писателей-фантастов, у кого регулярно выходят книги (в основном, в России), кто пользуется заслуженной любовью читателей; многие из них являются лауреатами ряда престижных литературных премий, в том числе и международных. Для нас (Олди), Марины и Сергея Дяченко и Андрея Валентинова в московском издательстве «Эксмо» открывается уже вторая персональная серия, где печатаются книги только этих украинских авторов, оформленные, к слову сказать, нашими же, украинскими художниками. И, самое главное, литературный уровень произведений многих украинских фантастов, на наш взгляд, весьма и весьма высок. Так что если понимать украинскую фантастику более широко, как ее понимаем, к примеру, мы, то с ней все в полном порядке. Пишется, издается, переиздается, читается, и книги выходят хорошие. В общем, есть чем гордиться! Вопреки стенаниям вечных плакальщиков от литературы.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Если имеется в виду фантастика украиноязычная, то она, конечно, существует, даже несколько оживилась за последний год. Иное дело, от многих произведений так и несет глухой, замшелой провинцией. Увы, украинская цивилизация в целом так и застряла на грани веков – только не прошлого и нынешнего, а между XIX-м и XX-м.
А если иметь в виду именно украинскую фантастику, то есть творчество авторов, живущих и работающих в Украине, то она не только живее всех живых, но и переживает сейчас истинный расцвет.
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : С украинской фантастикой все в порядке. Мы не делим ее на украиноязычную и русскоязычную – главное, что она создается гражданами Украины и в своих лучших образцах, которые переводятся на многие языки, достойно представляет Украину в мировом культуральном контексте. Для нас фантастика – не только фантасты киевской и харьковской школы в узком смысле слова, это и Андрей Курков с его городским сюром, Валерий Шевчук с бесподобным знанием сельского быта и украинской демонологии. Примыкают к фантастике и многие представители так называемого постмодернизма – например, Юрий Винничук с его «Мальвой Ландой», удостоенной премии по фантастике на «Портале». Их имена знают в Европе, в мире, а прекрасный (и фантастический!) поэт Лина Костенко вообще достойна Нобелевской премии. Так много это или мало для Украины?
Об активной жизни нашей фантастики говорят и международные фестивали – «Звездный мост» в Харькове и «Портал» в Киеве. Недавно в Болгарии проходил ежегодный форум европейской фантастики «Еврокон», собравший представителей 24 стран. Это наиболее представительное собрание фантастов континента. Так вот, киевский журнал «Реальность фантастики» признан там лучшим в Европе, победив сильнейших конкурентов из Испании, Венгрии, Чехии, Сербии и Черногории. Более того, «Еврокон-2006» будет проходить в Киеве – наш город победил других стран-претендентов, и это тоже признание заслуг украинской фантастики: мы ожидаем прибытие в столицу знаменитых писателей, критиков, издателей, продюсеров не менее чем из 30 стран мира. Есть ли тут повод для уныния и пессимизма?

Вопрос 6. Может ли писатель-фантаст своим творчеством заработать на жизнь?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Может. Просто под достойным материальным уровнем жизни каждый понимает свое. Для нас это разумное и спокойное обеспечение наших потребностей, которые, к слову, не так уж велики.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Может – и подобных примеров достаточно. Но для этого надо очень много работать, гнать «тексты», а тут есть риск потери качества.
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Это зависит от многого. Ни в коем случае нельзя «продаваться». Уступать давлению рынка – смерти подобно. Поэтому на первых порах молодому писателю хорошо бы иметь возможность подработки, дабы сохранить независимость. Совсем другое дело, если/ когда твои книги начали переиздавать, инсценировать, экранизировать, – тогда они тебя будут кормить. Но до этого надо дожить. Не случайно многие великие подрабатывали преподаванием в университетах, институтах, занимались журналистикой или профессиями, вовсе не связанными с литературой. И не считали это зазорным.

Вопрос 7. Не так давно, когда российское правительство награждало одного американского артиста званием народного артиста России, он отказался, заявив, что он украинец, что его род происходит с Украины (хотя сам там никогда не был). Как идентифицируют в России украинских писателей, которые сейчас там публикуются? Как сами они себя идентифицируют?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Какое счастье, что в российских издательствах нас, писателей и граждан Украины, никак не идентифицируют, а просто печатают! Какая радость, что там важны текст, его качество и литературные достоинства, а не штамп в паспорте автора! В то время когда дома, на родине, утонув в болоте позиционирования и разбирательств, каждая книга давно стала исключительным событием, – московское издательство «Эксмо» открывает, как мы писали выше, уже вторую авторскую серию для украинских писателей Дяченко, Олди и Валентинова, в других сериях печатает харьковчан Алексея Бессонова и Андрея Льгова; издательство «АСТ» публикует наших с вами соотечественников Свержина, Васильева, Дашкова, Зоричей; издаются Баринов и Леженда, Корепанов и Верещагин, Авраменко и Герасимов, Чешко и Наумова, Дубинянская и Золотько, Крафт и Угрюмовы, Андреев и Радутный, Веров и Якименко, Крышталев и Чернецов и многие, многие другие; вышли три книги «живой легенды» русской и украинской фантастики – Владимира Савченко; издано полное трехтомное собрание сочинений ставшего классиком киевлянина Бориса Штерна…
Мы были бы счастливы вдвойне, если бы дома ситуация обстояла так же. Впрочем, дома после трехлетних проволочек нам было отказано в приеме в Союз писателей Украины. Видимо, не так нас идентифицировали.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : В России нас, украинских авторов, считают тем, кем мы и есть: украинскими авторами, печатающимися в России. Именно так мы сами себя и определяем. Насколько я знаю, никто из нас себя «русским писателем» не считает. Мы – украинские писатели, пусть некоторым национально озабоченным это и не по душе. Их дело!
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Многие люди у нас в Украине, подобно вышеупомянутому «американскому артисту», торопятся выявить неуважение к России. Можно еще услышать и призывы к запрету русских книг. Вряд ли это проявление патриотизма или большого ума. Наши народы вышли из одной колыбели. У России, как и Украины, великая история литературы, кино, музыки, культуры в целом, с теснейшим переплетением судеб. Шевченко писал по-русски, а Грин последние годы провел в Крыму, многие его вещи напоены морем и горами этого края – кто он, кому принадлежит? Сейчас русский язык по решению ЮНЕСКО официально причислен к шести мировым языкам – и это наше общее богатство! Нам бы, украинцам, жить в мире и согласии с другими, и культура тут всегда была послом дружбы.
Кроме того, писатель по сути своей принадлежит к ноосфере – интеллектуальной оболочке Земли, открытой первым президентом Украинской академии наук Вернадским. Так вот там, в космическом проявлении, важно содержание написанного, а не место прописки. Частью личности каждого образованного человека на земле стала Библия, стали Гомер, Шекспир, Сервантес, Бальзак, Гете – многие ли из украинцев читали их в подлиннике? Другое дело, что писатель никогда не войдет в эту самую ноосферу, если не будет обладать памятью детства, тем, как поется в песне, «с чего начинается Родина»… Украина прекрасна и неповторима своей природой, традициями, менталитетом, и это все так или иначе есть в книгах украинских писателей, ибо запечатлено еще с пеленок. И это, оказывается, интересно и в России, иначе с чего бы они печатали наши книги? Мне лично так же интересны и книги русских авторов. А будь я полиглотом – с удовольствием читал бы и на других языках.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Я себя иденти… идентифи… короче, я считаю себя носителем русского языка, живущим в Украине. По-украински говорю и пишу свободно, но книги сочиняю – на родном.

Вопрос 8. Почему отечественные фантасты больше известны в России, чем в Украине?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ:  Отчего же? И в родной Украине мы чудесно известны. Книги, вышедшие в Москве, вскоре появляются на отечественных прилавках – как бы ни старались наши «держиморды от литературы» осложнить этот процесс, вместо того чтобы самим заняться книгоизданием. Другое дело, что помимо просто выхода книг, идущих от автора к читателю, в России сейчас – по отношению к фантастике – куда более активен критический и литературоведческий накал страстей, повышающий заодно тонус и у читателя. Мы не столько о рекламе, хотя и она имеет место. Насколько нам известно, по фантастике в целом и по нашему творчеству в частности в России защищаются дипломы и диссертации, пишутся научные работы, проводятся филологические и литературоведческие семинары, пресса внимательно обсуждает буквально каждую новую книгу, выходят энциклопедии и пособия для учащихся гимназий, вузов…
К сожалению, в Украине это все имеет место в гораздо более скромном масштабе. Ну и опять же – мы известны широкому читателю, известны филологам и литературоведам, а литчиновники зачастую делают вид, что уж им-то мы точно неизвестны… Ну и ладно. Каждому – свое.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Ничего подобного! Нас в равной степени читают и в Украине, и в России – везде, где любят фантастику. Проверено.
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Нет пророка в своем отечестве… Тем более в таком, где людям не до книг.

Вопрос 9. Ваш новый совместный проект в Украине выйдет в свет раньше, чем в России, что уже является событием на нашем книжном рынке. Это ваша авторская позиция или исключение из правил, которое ни о чем не говорит? Когда наконец станут такие, пока что беспрецедентные, события доброй традицией?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Хотелось бы отметить, что на украинском языке в серии «Алфизика» все-таки выйдет примерно треть этого проекта. «Пентакль» целиком слишком велик для покет-бука. Впрочем, если будет предложено и согласовано, мы готовы с легкостью предоставить для публикации на украинском языке и остальные две трети книги. Дело в том, что договор между нами и московским издательством «Эксмо» предусматривает только издание на русском языке – в отношении издания на остальных языках мы совершенно свободны, обладая полным спектром необходимых прав. Так что во многом – да, это позиция.
Предлагайте – мы открыты к сотрудничеству. И давным-давно говорим вслух о том, что сознательно оставляем себе права для публикации на украинском. Надеемся, родное книгоиздательство наконец выйдет из стагнации и наши книги начнут спокойно печататься в «родных пенатах», на украинском языке, без спекуляций на «шароварную» тему и выяснений, кто есть «нацiонально свiдомий письменник», а кто «москаль та запроданець». Готовы приступить к обсуждению этого дела хоть завтра. Или сегодня, если поторопитесь.
А насчет дня, когда это станет традицией… Увы, это зависит не только от нас. Господа издатели, господа политики, ау! Мы готовы. И читатель – тоже. А вы? Чего ждете? Такие события станут традицией, когда украинское книгоиздание встанет на ноги, сбросив цепи непомерных налогов. Когда у нас перестанут выяснять, чьи усы длиннее, а оселедець – пышнее. Когда поймут, что литература – свободна.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Да какая там «авторская позиция», прости Господи! Все эти годы мы, украинские фантасты, практически не имели возможности издаваться дома, в том числе и на родном языке. Даже сейчас ни одно украинское издательство не потянет коммерческий тираж украино-язычного романа в 16–20 листов. Разрушили книгоиздательство, уничтожили книжную торговлю, а теперь делаем круглые глаза и начинаем любить Родину! С удовольствием издавал бы вначале украинский вариант своей новой книги дома, а потом русский – в России. Да где там!
Когда такое, как сейчас, издание станет традицией? А очень нескоро. Пока для власти книжное дело – лишь исхудавшая дойная корова. Отдельные энтузиасты спасти положение не смогут. Дичаем! Скоро на пальмы полезем…
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Да, издание на украинском языке для нас – это позиция. Несколько наших книг выходили («Ведьмин век», сборник «Оскол») и выходят (сборники «Подземный ветер», «Слепой василиск») на украинском, и мы с радостью сотрудничаем с издателями. Собственно, мы давным-давно предлагаем издать наш совместный «Рубеж». Но вот он уже вышел в Польше – а в Украине воз поныне там…
Вот директор киевского издательства «А-ба-ба-га-ла-ма-га» Иван Малкович сейчас издает две наших книжки для детей – «Жирафчик и Пандочка», «Воздушные рыбки». Сам он поэт, замечательно перевел наши тексты. Изданы книги просто великолепно, в большом формате, с прекрасными иллюстрациями С. Ус и А. Джаникяна. И выходят они одновременно на украинском, на русском и на английском языках. Презентация – на Московской книжной ярмарке, на Львовском форуме книгоиздателей, во Франкфурте. «А-ба-ба-га-ла-ма-га» открывает даже свое представительство в Москве (Б. Левшинский переулок, 8). Книги этого издательства, получившие массу международных премий, действительно конкурентоспособны. Чем не пример для подражания? Но надо быть Малковичем, чтобы среди руин дерзнуть строить дворец.

Вопрос 10. Как возникла идея написания «Пентакля» и в чем она?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Здесь нам проще предложить перечитать вступление, которое предваряет книгу и весь цикл. Там для нас все сказано.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Идея появилась сразу же после окончания романа «Рубеж», написанного тем же коллективом авторов, то есть несколько лет назад. В творческом плане такое «сложное» соавторство требует серьезных усилий, что очень взбадривает и подтягивает. Кроме того, хотелось продолжить украинскую тему, заявленную в «Рубеже».
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : К нам идея пришла от наших соавторов – мы тут же согласились. Мы любим нашу страну. И любим Гоголя, который сплавил в одном тигле две культуры, два языка, два мировоззрения…

Вопрос 11. По какому принципу рассказы объединены в одну книгу?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : «Пентакль» – единый цикл, состоящий из тридцати отдельных самостоятельных рассказов (шесть «малых пентаклей», каждый по пять рассказов). Единство места (Украина с ее городами, хуторами и местечками), единство времени (ХХ век – «волкодав») и, наконец, единство действия, можно сказать, даже взаимодействия пяти человек, желающих, соответственно, разного и по-разному видящих жизнь, но пишущих одну общую книгу. Как видите, мы вольготно устроились в рамках классической драмы.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Единство места (Левобережная Украина, условные «гоголевские» места), один и тот же областной центр, райцентр и село. Единство времени – ХХ век. Присутствуют «сквозные» герои, иногда одно и то же событие дает толчок к нескольким новым историям. То есть существует пространственно-временное единство, опирающееся на могучий фундамент украинской мистики.
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : По сути дела, наш цикл – это единый полифонический роман. В нем есть сквозные герои, образы, детали.

Вопрос 12. В чем прикол, изюминка этой книги?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Это, пожалуй, вопрос не к автору, а к читателю. Автор скажет: «Вот она, изюминка!», а читатель возьмет и пожмет плечами: «Больше похоже на засохшего муравья…» Или, наоборот, автор сочтет нечто проходным этапом, легким пустячком, а потом литературоведы сто лет будут спорить – не здесь ли кроется сакральный смысл произведения? Сервантес хотел написать пародию на популярные рыцарские романы и заработать деньжат для нищей семьи, а получился, знаете ли, «Дон Кихот»…
На наш взгляд, одна из изюминок – объемность, рельефность, если угодно, стереофоничность мировосприятия в этой книге, достигнутая за счет ансамбля авторов и различных сочетаний соавторства внутри книги. Это позволило нам увидеть окружающую реальность – когда с иронией, когда с ужасом, когда с радостью – вместе с ее мистической, надреальной подоплекой. Здесь и сейчас – но под особым углом.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Мне кажется, это попытка взглянуть на Украину мистическую, «химерную», так, как никто еще не пытался. Не без помощи наших писателей и кинематографистов мы до сих пор воспринимаем Украину как большое село. Значит, и Украина мистическая остается прежней, словно во времена Квитки и Гоголя. А ведь это не так. Сейчас Украина – страна городов, в том числе мегаполисов, сформировался совершенно иной тип украинца. Значит, и мистика стала другая, впитав, разумеется, старые традиции. Об этом и книга.
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Западная традиция, особенно американская, через книги и кино навязала всему миру свои стереотипы, где много крови, много клинической психопатологии, зло облюбовано, добро сусально, а в диафрагму обязательно поцелуй. Но как украинская ведьма и украинский черт немного «баррокальны», скорее пакостные, нежели ужасные, так и наши истории написаны не для нагнетания ужаса, а для познания сути самих себя, своей жизни. Знаете, в самом понятии «пентакль» сокрыты совсем разные смыслы: для одних это инструмент черной магии, а для других – символ радости и смысла жизни, еще со времен Соломона. В разноликости пентакля проходит как бы граница между западной и славянской традициями. Мы ожидаем от наших читателей не только мурашек по коже. Обратите внимание на финалы многих рассказов – это светлые, оптимистичные истории ужасного.
И, конечно, еще одна изюминка проекта – тайна авторства, которую мы не раскроем даже под пытками. Конечно, специалисты-филологи без труда вычислят авторство сольников, но мы ведь тоже не лыком шиты, и некоторые рассказы писались вдвоем, втроем. И это очень интересно – когда отдаешь половинку или треть рассказа – и получаешь совершенно неожиданное продолжение, иногда такое, которому радуешься, как ребенок. Скажем по секрету – мы и сами сейчас не всегда можем разобрать, где кто и что писал… Так что для отважных филологов или просто читателей – огромное поле деятельности. Журнал «Реальность фантастики» даже конкурс на лучшую разгадку авторства объявить хочет. Победителями будут те, кто наиболее близко подойдет к разгадке.

Вопрос 13. Почему вы решили писать книгу впятером?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : У нас уже был опыт соавторства «на пятерых»: в 1999 г. мы тем же составом написали книгу «Рубеж», которая впоследствии была неоднократно издана и переиздана. Реакция читателей на книгу была совершенно полярной: от восхищения до резкого неприятия – а вот мы считаем, что книга удалась. И с тех пор время от времени подумывали о повторении подобного опыта. Как оказалось – не только мы, но и все остальные наши соавторы по «Рубежу». И вот, видимо, «созрели». В конце концов, если один музыкант играет в основном соло, другие двое – дуэтом, а есть еще один дуэт – почему бы им не собраться как-нибудь вместе и не сыграть что-нибудь впятером? В музыке, особенно в джазе, это весьма распространенное явление. Вот мы и в литературе устроили такой «джем-сейшн». Когда кроме личных умений и навыков, личного мастерства требуется чувство партнера, умение вовремя подхватить, развить тему, завернуть интересную импровизацию, чтобы итоговое звучание вышло живым, объемным, полифоничным, неожиданным.
Собственно, и «Рубеж», и «Пентакль» – именно такие «джем-сейшн-проекты». Только в литературе. Искренне надеемся, читателю это будет интересно. Во всяком случае, нам точно было интересно! Оба раза. Так что не исключено, что в будущем…
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Наша «пятерка» сформировалась несколько лет назад, когда был задуман роман «Рубеж». Все мы – достаточно разные авторы, тем интереснее было попробовать поработать вместе. Тем более нас уже давно объединяют общие книжные серии – вначале «Нить времен», теперь – «Триумвират».
Одной из причин, повторюсь, было желание потрудиться «по гамбургскому счету». Поучиться у соавторов, освоить что-то новое. Мои соавторы – Г. Л. Олди и Марина и Сергей Дяченко – очень серьезные писатели, а это хороший стимул поработать, так сказать, «в полный рост».
Да и удивить следовало – сперва самих себя, а затем читателей. И такое полезно.
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Мы уважаем творчество друг друга, радуемся успехам, дружим. Что ж тут удивительного?

Вопрос 14. Кто вы по образованию?  
ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ : Режиссер театра. В БУДО-паспорте еще написано, что я инструктор и судья в области карате, международной квалификации. В последнем я часто сомневаюсь.
ДМИТРИЙ ГРОМОВ : Химик-неорганик.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Историк. Специализация – древняя история. Сейчас преподаю (среди прочего) историю Украины.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : У меня два образования: врач (психиатр, генетик, кандидат наук) и киносценарист (окончил ВГИК). А еще педагог, так как воспитываю дочь, жену и черного кота Дюшеса.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Актриса театра и кино. Преподаватель искусства сценической речи в Театральном институте.

Вопрос 15. На ваш взгляд, можно ли выучиться на писателя и вообще нужно ли писателю какое-то особенное обучение?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Как сказал наш товарищ, замечательный писатель Святослав Логинов: «Легко и приятно учить человека быть писателем. Другое дело, что научить – невозможно». С одной стороны, учиться всегда полезно. С другой… Что-то крайне мало среди известных писателей людей, получивших специальное литературное образование. Так что здесь каждый выбирает сам себе необходимый образовательный уровень. Но никакой гарантии, что, выучившись вот этому, вот этому и еще вот тому, ты непременно станешь хорошим писателем, – нет. Ремесленным навыкам тут, как и в любом другом деле, научиться можно. А вот сверх того…
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Выучиться можно чисто в техническом плане. Но без Божьей искры, без того, что Сократ именовал даймоном, будет очень трудно. Особое образование – как кому. Мне кажется, что требуется прежде всего огромная самостоятельная работа.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : В дипломе ВГИКа сказано, что я «литературный работник кино и телевидения». То есть меня учили литературе. И это были счастливые годы моей жизни – прежде всего благодаря общению с замечательными, умными людьми, такими, как мой мастер Николай Крючечников. До сих пор помню лекции нашего преподавателя по русской литературе Звонниковой и то, как я ей сдавал экзамен. Вопрос мне попался по Булгакову, «Мастеру и Маргарите» – так мы всей мастерской со Звонниковой обсуждали часа полтора этот роман, его жанр, тайну построения… Еще я был в семинаре молодых писателей в Москве, у Василия Аксенова, и в Украине, у Александра Сизоненко, – и это тоже была прекрасная школа. Я очень благодарен моим наставникам, моим однокашникам. В спорах, анализах, дискуссиях рождалась не только истина – ощущение полноты жизни.
Именно понимание того, как важно для молодых ребят это самое общение, я вел здесь, в Киеве, литературно-сценарную студию при Доме кино, а потом, уже с Мариной, мастерскую фантастики. А недавно на «Росконе» в Москве мы вели с ней мастер-класс. Очень интересно! Причем не только для молодых (по их признанию), но и для меня в частности – ибо и я у них многому учусь. Это ведь совсем иное поколение, выросшее на других ценностях, и порой трудно найти общий язык, но когда это удается – это замечательно.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Процесс обучения – один из самых приятных для меня процессов (если, конечно, с мотивацией и методикой все в порядке). Стараюсь «учиться на писателя» по возможности ежедневно. Считаю, что каждый автор сам решает, чему учиться и у кого.

Вопрос 16. Соавторы этого фантастического пентакля завоевали уже не одну премию и побеждали во многих конкурсах. Какая из этих побед самая весомая для вас и какую премию вы мечтали бы получить?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : На этот раз начнем отвечать с конца. Нет у нас такой мечты: получить какую бы то ни было премию. Государственная премия? «Букер»? «Нобелевка»? Даже самим смешно становится. Тоже нашли мечту – «чтоб премию дали»! То есть, если дадут – не откажемся. И, наверное, приятно будет, чего уж там. Но мечтать об этом? Расстраиваться, если не дадут? Нет уж, мы в мечтах на такую ерунду не размениваемся!
Премии мы действительно получали, и не раз. Однако относимся к этому спокойно, и какую-то одну среди полученных нами наград выделить затрудняемся. Ну как сравнить, к примеру, «Лунный Меч» (малый «Странник») в категории «Лучший роман ужасов» за роман «Пасынки Восьмой Заповеди» (который, кстати, «ужастиком» не является!), золотую медаль монастыря Шао-Линь и Российской Федерации шаолиньского ушу (за роман «Мессия очищает диск»), именной полосатый гаишный жезл с гравировкой, «Золотого Феникса» «за привитие читателям истинного литературного вкуса», Израильскую премию имени Моше Даяна «За синтез борьбы и искусства в фантастической литературе», бронзовый «Роскон», «Золотого Дюка» за рассказ «Мастер», «Большой Зилант» за «Путь Меча»… Все они разные, все они по-своему интересны и дороги нам – и в то же время ни одной из этих премий мы не придаем слишком большого значения.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Это собачки за сахарок на задние лапки становятся. До сих пор у многих авторов психология лакея. Прислужился (государству, коллективу, личности – все равно) – получил рубль-целковый. Если уж на то пошло, не та премия, что тебе дают, а та премия, что ты даешь.
Все наши премии – обычные железяки. Польза от них только та, что после получения можно ее «обмыть» с приятелями. И на девушек производит впечатление. Тоже проверено!
А вот мечтаю я учредить (или, вероятнее, участвовать в учреждении) настоящей серьезной премии за историческую фантастику. Причем денежной, весомой, а не очередной железяки.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Мы уважаем наши премии и тех, кто их присуждал, хотя, конечно, берясь за новый роман, ни о каких премиях не думаем. Как-то так получается, что почти все наши произведения отмечаются жюри или читателями – и это помогает в борьбе с собственными сомнениями и комплексами. Всего у нас около 30 литературных премий. Самые последние – мемориальная премия имени Кира Булычева, почетная и горькая, потому что мы очень любили Игоря Всеволодовича и не можем в полной мере осознать утрату этого человека. Еще вот премия «Сфинкс» за «Ведьмин век» как лучший зарубежный роман в Польше…
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Мне запомнилась премия «Высота» от международного литературного конкурса в Киеве – наградой ее была рождественская поездка в Лондон… Какую премию я мечтала бы получить? «Оскар».

Вопрос 17. Джоан Роулинг за день стала известной и богатой. Когда наконец украинские фантасты покорят мир? Что для этого необходимо?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Очень хочется ответить нашей любимой цитатой: «ПИСАТЬ ЛУЧШЕ НАДО!!!» Но на самом деле – это условие необходимое, но никак не достаточное. Джоан Роулинг – это феномен, литературный и маркетинговый, в данный момент рядом с ней по популярности даже Стивену Кингу делать нечего – не говоря уже о наших соотечественниках или их российских коллегах. Но если отвлечься на время от феномена Роулинг, во многом сделанного усилиями рекламщиков, хотя книги также хороши сами по себе, и оглядеться вокруг… К примеру, киевлянин Андрей Курков весьма известен во всем мире, издается на добром десятке языков, во многих странах, и тиражи у него немаленькие (хотя и не сравнить, конечно, с Роулинг), и читателей хватает, и на встречи с ним в Германии или в той же Франции читатели валом валят. Чем не мировая известность? Не в таких, конечно, масштабах, как у Роулинг, – но в очень и очень приличных. Мы в этом плане пока не столь известны за рубежом (хотя на просторах СНГ – жаловаться грех!), но и у нас уже вышло несколько книг на польском, на литовском, кое-что на испанском (в Мексике, между прочим!), сейчас готовятся переводы на английский, «заброшены удочки» в Чехию и Испанию… У супругов Дяченко в этом плане ситуация достаточно сходная, да и не только у них. Так что кроме наличия хороших текстов (а они у наших писателей есть!) надо еще и донести их до зарубежного издателя, а там – и до читателя. Нужно ездить, контактировать, связываться по Интернету, знакомиться с переводчиками, с издателями, литагентами; надо уметь подать себя! И тогда, рано или поздно, наших авторов будут читать во всем мире. А нам есть что предложить миру – в этом мы абсолютно уверены!
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : «Покоряют мир» «Макдоналдсы». А для того чтобы украинская (если имеется в виду все та же «украиноязычная») фантастика стала известна хотя бы дома, для начала надо, во-первых, писать лучше, во-вторых, относиться к книжному делу профессионально и вложить в него очень серьезные средства. Книги – не только часть культуры, но и область экономики.
Будет это очень не скоро. Когда с пальмы слезем.
А с украинской фантастикой вообще – никаких проблем нет. Наши книги продаются даже в Австралии, переводятся, читаются. Мы свое дело делаем.
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Покорять мир литература не должна. Культура – это не театр военных действий. К сожалению, сейчас многие наши коллеги, особенно молодые, озабочены именно «покорением», думают не о душе своих книг, а об алгоритме медиауспеха – как угадать ожидание масс, попасть в яблочко с темой, героями, приколами…
Мы уверены, что лучше просто делать то, что тебе нравится, то, что хочется рассказать своим друзьям, родителям, детям… Рано или поздно появятся литагентства, издатели, продюсеры – чем раньше, тем лучше, но это зависит не от нас. Главное – ощущать свою «экологическую» нишу, свою неповторимость, не поддаваться новомодным веяниям и прагматизму. В истории цивилизации не раз бывало, что те, кто считался в тени, вдруг высвечивались прожекторами. Вот были чудаки, исследующие плодовую мушку дрозофилу или ничем не примечательную кишечную палочку, – и внезапно фейерверк нобелевских премий за фундаментальные открытия в генетике. Или вспомним феномен латиноамериканского «магического реализма», внесшего огромный вклад в ноосферу, – разве Маркес, Кортасар, Борхес, Льоса и иже с ними что-то «покоряли»? Они просто делали свое дело, настоянное на корнях своей мифологии, национальных особенностей, – и мир сам «прогнулся под них», как поется в одной песне.

Вопрос 18. Есть мнение, что фантасты в своем творчестве проектируют будущее. Каким вы видите его через сто, тысячу лет?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : Мы стараемся жить здесь и сейчас, в настоящем, потому что оно – настоящее. О чем бы мы ни писали, в какие миры или времена ни забирались, мы пишем о том месте-времени, где живем вместе с вами. Так что будущего никогда прогнозировать не пытались. Его делать надо, будущее, а не прогнозировать. Тогда, когда оно настанет, оно будет чудесным настоящим, а не абстрактным будущим.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Будущее проектируют в Госплане. Лично я, как фантаст, ничем подобным не увлекался. Но мне кажется, мир будущего ничем принципиальным от нынешнего отличаться не будет, поскольку человек со всеми его достоинствами и недостатками меняться не собирается.
Можно предположить, что через сто лет мы:
– не будем жить в едином мире, количество государств даже увеличится, а раскол между цивилизациями углубится;
– будем по-прежнему воевать;
– технический и научный прогресс некоторое время будет переживать стагнацию, рывок, подобный нынешнему, повторится не скоро;
– к звездам летать не будем;
– глобальных катастроф, угрожающих всему человечеству, не произойдет.
А увидеть будущее сквозь десять веков, пожалуй, никому еще не дано.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Будущее исследует футурология, и многие произведения фантастики являются ее телом. И это не только те романы, действие которых прямо связано с миром будущего, – скажем, «Машина времени» Уэллса, «Мы» Замятина, «Возвращение со звезд» или «Солярис» Лема, «Трудно быть богом» или цикл братьев Стругацких «Полдень. ХХI век» и пр. и др. Множество произведений и научной фантастики, и даже фэнтези несут в себе прогностическую функцию, потому что исследуют неведомое, экспериментируют с настоящим и прошлым. Оттеняют то, что сокрыто, но что может обнажиться завтра – хотя бы в области психологии и социальных отношений. И это замечательно, этим фантастика отличается от всех иных направлений.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Лично я ничего не проектирую. И что будет в будущем, не знаю. Скорее всего, будет совсем не то, чего мы ждем.

Вопрос 19. Чем занимаетесь в жизни кроме литературы? Какие у вас есть увлечения?  
Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ : В настоящее время литература для нас – и самое сильное увлечение, и основная профессия, и средство к существованию «в одном флаконе». Нам повезло: мы занимаемся любимым делом и можем при этом не искать дополнительных источников заработка. Разумеется, так было не всегда, но сейчас это именно так.
Но, конечно же, у нас есть и увлечения помимо литературы. Во-первых, это… опять же литература! Мы не только пишем – мы еще и читаем. Много и с удовольствием. И не спрашивайте, что именно. Разное. Полный перечень выйдет столь длинным, что не хватит места ни в каком интервью!
Еще мы оба завзятые меломаны. У нас дома полно аппаратуры (CD, DVD, «виниловые» вертушки, магнитофоны, усилители, колонки…), большие коллекции записей (в основном на CD, но есть и «винил», и магнитофонные записи). Правда, вкусы тут у нас изрядно отличаются. Олег предпочитает джаз, классику, акустическую гитару и авторскую песню, Дмитрий – разновидности рока: хард-рок, симфо-рок, хард-энд-хэви, симфо-металл, арт-рок, психоделику. Есть и пересечения: к примеру, замечательных органистов и клавишников Джона Лорда и Рика Вэйкмана, а также «Blackmore's Night» с удовольствием слушаем оба.
Еще одно общее хобби: вот уже третий десяток лет оба занимаемся карате, окинавским годзю-рю. У Олега черный пояс, у Дмитрия – коричневый.
А еще у нас есть любимые жены и дети, и когда выдается свободное время, мы стараемся проводить его с семьями. Жаль, получается это не так часто, как хотелось бы.
Короче, самое большое увлечение – жизнь.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Работаю преподавателем в Харьковском национальном университете. В недавнем прошлом ездил в археологические экспедиции. Люблю ходить по горам. Собираю книги по истории. Последнее увлечение – создаю большую электронную библиотеку по той же истории.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : С точки зрения психиатра, хобби – это симптом неблагополучия. Все равно как жить с нелюбимой женой и думать, как бы побыстрее встретиться с любовницей… Я это хорошо знаю по себе: долгие годы зубрил анатомию, мечтая о кино, потом просиживал собрания в Институте медгенетики, где нас заставляли часами обсуждать достоинства великого произведения Леонида Ильича Брежнева «Малая земля», – и тосковал по пишущей машинке с неоконченной рукописью романа. И лишь в последние 11 лет, после встречи с Маринкой, хобби стала сама жизнь, работа, путешествия, общение с дочерью, нашими друзьями… Эх, побольше лет этой самой жизни подарила бы нам судьба!
МАРИНА ДЯЧЕНКО : Я ничем не занимаюсь, кроме литературы. Раньше преподавала сценическую речь, теперь оставила.

Вопрос 20. Есть ли у вас мечта? Какая?  
ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ : Мечты – дела интимные, о них не стоит вслух и всуе. Поэтому давайте иначе. У меня есть стихотворение «Мечта». Правда, не уверен, что лирический герой этого стихотворения – я. Мне все больше счастья хочется, личного и общего, в единственном числе и во множественном. Но однажды подумалось…

Купить под старость запасную душу
И на нее грешить, как на сберкнижку,
Дабы потом, когда придет косая,
Послать покупку, всю в грязи порока,
Оплачивать кредит. В геенну. В пекло.
В дымящийся котел. На сковородку.
А самому остаться. Кофе пить.
Гулять с собакой. В шахматы с соседом
Играть на деньги. Так, для интереса.
И лишь ночами…

ДМИТРИЙ ГРОМОВ : Мечта есть. Какая? Не скажу.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ : Дожить до высадки человека на Марсе.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО : Моя мечта – иметь домик у океана, пусть небольшой, скрипучий, почерневший от времени и ветров, но чтобы был в нем компьютер с Интернетом, спутниковая антенна, рядом – яхта с аквалангами. И чтоб жили в этом доме со мной Марина, Стаска, Дюшес. И чтоб мы могли приглашать время от времени в этот дом наших друзей. Олега, Диму, Андрея – и еще многих, кого мы любим.
МАРИНА ДЯЧЕНКО : А я ни о чем не мечтаю. Мне и так хорошо.